старые раны II

      В первую ночь, которую я провёл в новой квартире, мне снился Неа. Утром я вспомнил, что во время моего сна в больнице он тоже приходил ко мне смутным видением, и я точно помню, что спросил его: — Ты пришел забрать меня?       Он только улыбнулся своей красивой улыбкой и ответил: — Нет… тебе ещё долго жить. Я пришёл проведать тебя и сказать, что рад, что с тобой всё хорошо. — Это то, о чём ты предупреждал?       Мне никак не давали покоя те портреты, что писал он в моём сне, пытаясь от чего-то меня предостеречь. — Нет… — Будет что-то ещё хуже?       Неа посмеялся. Больше я ничего не помнил… И всё-таки приятно было вновь его увидеть.       Пока мы с тобой ехали к психологу, я переживал, не зная, как лучше поступить, что говорить, о чём молчать, может, лучше вообще ничего не говорить, а то скажу лишнего, например, про сны, и меня действительно назовут шизофреником… А ты всю дорогу только и делал, что хвалил эту женщину, повторял, что она лучший специалист во всей Австралии. По крайней мере меня успокаивали слова Неа, что я буду ещё долго жить. Главное, чтобы с тобой. А за тобой я едва успевал, когда мы шли пешком по незакомой мне улице — я вертел головой, отставая. Так я рассматривал газетный киоск, пытаясь на ходу читать английские надписи, и заголовки всех газет говорили только об одном: обо мне… — Шур, это что?       Я подошёл к киоску, и ты нехотя вернулся назад. Я держал в руках эту газету и вчитывался в статью о моём похищении. Хорошо, что фотографию нормальную взяли. А что, я бы посмотрел на то, как на всех обложках напечатано фото, где я связан, почти изнасилован и донельзя сексуализирован. Тебе бы понравилось? — Ну Лёв, чтобы посадить этого мудака, нам нужна огласка. И деньги…       Ты не очень хотел говорить на эту тему и тащил меня к нужному зданию. — А кто это писал? — не унимался я, читая в газете странные подробности. Вот точно нужно писать о том, что он тряс своим хуем перед моим лицом? — Моя знакомая. Лёв, пойдём, мы так опоздаем.       Хоть бы моего разрешения спросили…       У твоего психолога в кабинете было прохладно и уютно. Мне не хотелось это признавать, но она на самом деле вызывала доверие. Только вот само по себе мне не нравилось происходящее, мне казалось, что вы раздуваете из мухи слона, и я пропускал мимо ушей примерно всё, о чём мы говорили, я думал о том, как теперь изменится наша жизнь и лишь изредка отвлекался на вас. Ничего, сейчас поговорю, она поймёт, что помощь мне не нужна, и это закончится. Вот бы она ещё подсказала мне, как помочь тебе… Я так боялся этой встречи, а она оказалась полной фигнёй: я рассказал то, что и так уже всем известно благодаря твоим газетам поотвечал на вопросы вялым «Да, нет, не помню». В конце ты остался с ней наедине, а я сидел в коридоре и нажимал кнопочки моего нового телефона, который ты подарил мне перед тем, как завести в кабинет. Ты также сделал мне новую симку, хоть и моя прошлая была цела. И что мне теперь делать с двумя симками и одним телефоном?.. Пока я тыкал кнопки и изучал телефонную книгу, которую ты для меня подготовил, добавив туда кроме своего и моих знакомых номера Вадима, психолога, каких-то ещё важных хуёв, с которыми я не знаком, мне пришло сообщение от чужого номера.

«Сожалею, что тебе пришлось такое пережить. Но я всё равно тебя презираю. В.Б.»

      Из моих знакомых «В.Б.», которые в курсе, что произошло, у меня есть Вадим Белахов, который явно меня не ненавидит, и твоя подружка Виктория Билоган, которую вполне могли задеть мои действия. Я решил на всякий случай записать её номер, а потом и вовсе ответил ей коротким «Спасибо». Наконец ты вышел из кабинета, и я положил телефон в карман, в ту же секунду забыв про Вику и её обиду на меня. — Ну чего?       Я не мог и представить, о чём вы там говорили, и стал выдумывать, как вы строите планы на меня, на лечение, решаете и меня тоже пичкать этими таблетками дебильными. Лучше бы тебе помогали… — Ничего. Пойдём домой.       После этого ответа ты тут же достал свой звенящий телефон — с ним ты провёл всё время, что мы шли до машины, ехали в ней, что мы поднимались домой, всё говорил и говорил на английском… Я не знал, куда себя деть, пока чувствовал свою ненужность. А вскоре ты и вовсе ушёл куда-то, кинув мне только: «По делам, до вечера». Ну, а чего я, собственно, ожидал от совместной жизни с человеком, который всего себя отдаёт работе? Я вздохнул, провожая тебя в коридоре и из окна наблюдая, как ты садишься в машину. Почему-то мне казалось, что мы всё так же далеки друг от друга, и никакие переезды нам не помогают.       Я пытался отвлечься работой. Мне организовали перерыв от съёмок, и я стал тратить свободное время, работая на свою известность, давая интервью, просьбы о которых посыпались со всех сторон, и я подумал: может, это даже хорошо, что ты ту статью организовал? Так мы вместе работали, разгребая последствия той съёмки: я каждый день давал новое интервью для нового журнала, а ты занимался расследованием, следил за работой полицейских, организовывал акции и митинги, — всё, чтобы этого фотографа посадили и надолго. Я не лез в твоё расследование, хотя это скорее ты особо ничего мне не рассказывал, когда приходил уставший, потративший все силы, которых у тебя обычно и на работу-то едва хватало. Я стал бояться, что ты тем самым загнал себя в круг, что ты вспоминаешь теперь своё прошлое, что ты навечно застрял в нём... А потом ты приходил домой, улыбался и целовал меня. Для меня это было весомым доказательством обратного. Про фотографа я знал совсем немного: что он продаёт фотки порносайтам и порножурналам, что я у него не первый, что у него целая банда, что те якобы визажисты, помощники и администраторы, которых я видел в тот день — это те же самые мальчики-порноактёры, которые попали в его лапы и теперь вынуждены работать на него. Блять, как же хорошо, что ты приехал так вовремя и спас меня, ты, который и предупреждал меня, что такое может произойти. Ты, который больше меня переживал за меня же, ты, который все силы тратил на то, чтобы посадить преступника, ты, для которого это уже вошло в привычку... Иногда ты звал меня на какую-нибудь очередную свою акцию протеста, обещая мне, что это безопасно; я, конечно, верил тебе, но всё же боялся, и не знал природу этого страха: для меня, привыкшего к осуждению и оскорблениям в России, даже от тех, с кем я ебался, особенно от них, — для меня выйти на улицу раскрашенным, заявить о себе, было похоже на подписание смертной казни. И при этом я ещё часто вспоминал, заставлял себя вспоминать, что именно из-за этого... Я, в общем, старался не думать о том, что из-за этих выкриков и нас найдёт кто-нибудь убитыми, я держался рядом с тобой, боялся что-то говорить, и мне казалось, что эта цветная толпа с плакатами меня просто сожрёт, хоть мы и вели её… — Шур, а ты уверен, что ты… Не перегибаешь?       Я спросил тебя тихо, но так, чтобы ты услышал среди общего шума. Твоё выражение лица сменилось с уверенного и строгого на самое нежное, ты наклонился ко мне и, приобнимая, ответил: — Здесь не возможно перегибать, Лёв, здесь речь идёт о безопасности таких, как мы. Скажи честно, ты боишься? — Немного.       Ты улыбнулся и взял меня за руку. Я почувствовал, как по всему моему телу пробежали мурашки. — Ты просто в первый раз. Хочешь, сейчас закончим всё и пойдём домой? — Я готов ещё немного побыть, — увереннее ответил я.       Мне правда стоило тебе поверить: ведь ты столько лет старался, делал всё для безопасности таких, как мы, столько убийц посадил, должна же быть в мире какая-то справедливость, оберегающая нас с тобой? В конце концов, разве ты не достаточно настрадался, разве ты не заслуживаешь безопасности?       Однажды я вышел на улицу чуть раньше тебя, когда ещё Вадим не подъехал за нами — мы тогда ехали к Кэмпбеллам, которые до ужаса обо мне беспокоились и очень хотели увидеться. В ту мельбурнскую уже летнюю рань я стоял у подъезда, курил и охуевал с того, как изменилось всё вокруг меньше, чем за месяц. Везде висели радужные флаги, плакаты, призывающие посадить фотографа и освободить пострадавших мальчиков, заголовки газет пестрели нашими именами, я повсюду видел наши с тобой фотографии… И вновь перед глазами встал тот сон. Блять, может, не стоило давать эти десять интервью?..       Кроме нарастающей известности меня волновала ещё одна вещь — честно сказать, она волновала даже ещё больше. Это ебаная зависимость… Моё тело каждый день отказывалось слушать меня, с первого дня, когда я проснулся с тобой вместе. Я прекрасно знал эту ломку, как свои пять пальцев, и, конечно, не жаловался тебе на своё состояние, на проблемы со сном, на то, что мне не хочется есть, что я ненавижу буквально всё вокруг — ты, конечно, это замечал, и даже поднимал этот вопрос на приёме у психолога, но она ничего тебе не сказала, и только наедине мы смогли обсудить с ней. Я планировал скрывать ломку до конца, хотя прекрасно знал, что уже через один-два дня все симптомы будут налицо, что у меня будет болеть каждая мышца, отчего я быстро сорвусь на тебя и пошлю однажды тебя нахуй со всеми твоими митингами и расследованиями. Хорошо, что тебя почти не было дома… А потом меня стало постоянно рвать, и я убеждал тебя, что это моя реакция на стресс — меня действительно выворачивало всегда перед важными концертами, встречами, во время любых переживаний, и ты мне верил, а я не знал, сколько ещё буду скрывать своё желание — наверное, пока ты не увидишь, как меня реально ломает, как я схожу с ума от страха… Да, когда я паниковал от вида плакатов с нашими лицами повсюду, я каждый раз напоминал себе, что это мозг, жадный до наркотика, просто путает меня, запугивает, что это всё нужно просто пережить.       Иногда, лёжа на кровати и стоная в пустой квартире от боли, я думал, что давно пора было сказать тебе обо всём, чтобы ты положил меня под капельницу и мне вывели до конца то, что осталось с того дня, но я боялся тебя и выбирал просто ждать: раньше же прокатывало, а сейчас у меня никакого доступа нет к героину, так что точно… Да, к героину доступа у меня и правда не было, а вот к алкоголю — бесконечный: поэтому, когда тебя не было дома, я выпивал немного, одну или две банки, чтобы не чувствовать эту адскую боль хотя бы недолго. Ты наверняка это видел, но молчал, а я не знал, как признаться тебе… А потом алкоголь перестал помогать. В один такой вечер я, выпив не одну и даже не две бутылки пива, осознал, что если я не найду хоть что-то, что заставит мои мышцы расслабиться, а из головы прогонит весь бред, то я просто сделаю с собой что-нибудь. Поэтому, когда тебя не было дома, я нашёл себя, роющимся в твоей аптечке, чтобы найти хоть что-то наркотическое, долго рассматривал твои таблетки и даже почти решился открыть банку с ними, как тут же положил на место. Несколько раз я так брал её в руки и ставил, пока мой взгляд не упал на тёмную баночку без этикетки, которую я видел на столе в студии. Что она делает у тебя, Шур? Впрочем, неважно… Там же я нашел и несколько шприцов, чему ужасно обрадовался и забрал один себе. Прости, Шурик. — Лёв, ты опять?       Почему-то я думал, что успею до твоего возвращения домой, потому что я думал, что ты на работе. Я никак не ожидал, что ты застанешь меня сидящим на полу в окружении пива, героина, сигарет и, что самое главное, в тот момент, когда наркотик уже проник в мой мозг и я не мог ничего, кроме как протянуть тебе едва разборчивое: — Шу-у-урик, ты до-о-ома, я скучал…       Ты включил свет в комнате, и я на тебя разозлился, неужели ты не понимаешь, что моим глазам больно? Больно смотреть на тебя, такого красивого, но всё ещё одетого и всё ещё не со мной в кровати. — Шур, подойди, пожалуйста, — я старался говорить с тобой нежным и невинным голосом, чтобы ты купился. И ты купился.       Ты помог мне встать на ноги, и я тут же схватил тебя, не давая сказать ни слова, стал целовать тебя, кусая губы, чувствуя напряжение в каждом миллиметре своего тела. А ещё меня раздражал этот яркий свет, так что я прижал тебя к стене так, чтобы ты своим телом нажал на этот ебучий выключатель. Я не помню, говорил ли ты что-то в этот момент, но мне было всё равно, я был сосредоточен только на своём теле, так что я сам прислонился к стене, а тебя грубым движением посадил на колени перед собой, за затылок прислонил твою голову к своему паху, где из-за плотной ткани джинсовых шорт отчётливо выпирал мой возбуждённый член.       Я знал, что у тебя, как обычно, не встанет.       Ты, кажется, смирился со своей ролью, когда расстегнул ширинку и стянул с меня шорты. Пространство передо мной начинало плыть, так что я не мог уже терпеть, сам обнажил до жути возбуждённую плоть и хотел было уже насильно вставить его тебе в рот, но ты быстро увернулся. Так и быть, моя богатая сучка, я буду играть по твоим правилам, пока ты почти добровольно стоишь передо мной на коленях. Ты принёс презерватив и даже помог мне его надеть, пока в таком состоянии меня не слышались мои пальцы. Вот теперь-то я могу схватить тебя покрепче и войти в твой рот поглубже, как мечтал весь день, да даже больше, с тех пор, как у нас в последний раз был секс, а это было так давно, что я не мог насытиться одним твоим минетом, как бы ахуенно ты его ни делал. Но раз ты не можешь меня трахнуть…       Я поднял тебя на ноги и, не глядя тебе в глаза, не успев дать тебе произнести что-то и даже вздохнуть, я тут же развернул тебя к себе спиной и прижал к ближайшему комоду, скидывая с него все бумаги и книги на пол. Теперь ты грудью лежал на нём, искусно выгибая спину и, уже смиряясь со своей участью, раздвигая для меня ноги. Какой ты умный и послушный, Шурик, и как хорошо, что именно в этот день ты выбрал юбку, мне не пришлось мучиться с твоими ремнями и ширинками, я мог просто поднять повыше этот подол и вот уже передо мной красовалась твоя аппетитная задница, которую я тут же обнажил. Где-то рядом валялась смазка; ты был настолько послушным, что я не побоялся отойти от тебя за ней, и я даже озвучил тебе своё довольство тем, что ты ни на миллиметр не сдвинулся, пока меня не было. Желание и напряжение било по голове, так что я мало что запомнил из того, что было дальше, как я входил в тебя, как скрипел, двигаясь в такт, этот комод, как ты еле дышал — я не помнил всего этого, честно сказать, я вообще ничего из этого не помнил, я с трудом восстанавливал события этого вечера утром, когда проснулся с ужасным похмельем. Совершенно один. Я едва мог ходить от боли в мышцах и голове, которая ничем не отличалась от боли во время ломки, и я не помнил, как справился с ней, но мой мозг убеждал меня в том, что что-то случилось, что я не мог просто уснуть. А то, что я сделал, мне напомнила застывшая кровь на поверхности комода, в том месте, где лежала твоя голова…       В пустой твоей квартире тяжело было собраться с мыслями и пережить эти хлынувшие воспоминания. Я осматривал спальню, со страхом отмечая, что весь беспорядок, который я навёл вчера, был убран, то ли тобой, то ли твоей работницей, скорее всего всё же тобой… Я взглянул на фотографию вас с Неа, и мне было стыдно ещё и перед ним. Я не оправдал ожидания, я снова тебя обидел, хотя должен был только помогать. Зря ты вообще мне доверился. Не представляю, что ты пережил вчера, такое плотное пятно крови на комоде… Я подумал о том, что ты вообще мог быть без сознания, как в прошлый раз; да лучше бы ты был без сознания, ты бы не помнил хотя бы, что я с тобой сделал, ты бы не видел меня таким.       Оттерев кровь, я вернулся на кровать, чувствуя себя только в ней в безопасности; тело всё ещё ломало, желудок разрывало изнутри из-за голода и похмелья, от этого же выворачивало: я вновь попал в порочный круг. Я обнимал колени, царапая их до крови, боясь самого себя. Само по себе перед глазами встало воспоминание, как я ехал в дряблом автобусе под Питером, сидел перед лобовым стеклом, прячась от водителя за небольшой стенкой, и рассматривал тёмно-серый пейзаж, отражение тусклого солнца в лужах, по которым проезжал автобус, пока рядом со мной, обняв заблёванный рюкзак, пьяный и накуренный спал Васильев. Я тогда так же обнимал поджатые колени и так же ронял слёзы, только беззвучно; я был противен сам себе настолько же, сколько мне был противен этот водитель, этот автобус и этот бухой Васильев. Я забрался с ногами на сиденье, зная, что водитель уже заебался с нами ругаться, что ему всё равно оттирать не одно и не два пятна грязи после этой поездки, ведь за нашими спинами в таком же состоянии спала вся группа Сплин. Я повернулся всем телом к боковому стеклу, опираясь спиной на любовника, пытаясь хотя бы в этом виде из окна разглядеть солнце, но я видел только чёрные облака и угрюмые деревья. В тот момент я понял, что не хочу больше такой жизни, и на следующий же день лёг в больницу, а как вышел — купил билет в Австралию. Нет, я не затем бросал ту жизнь, чтобы тащить её отголоски сюда, в Мельбурн, к тебе, в наш с тобой дом, в нашу с тобой любовь!       Как и многое, что было вчера, я не помнил, где оставил телефон, поэтому успел разозлиться, пока искал его, ведь эти поиски только тянули время, а мне так важно было как можно быстрее позвонить тебе! Телефон нашёлся, а я так и не придумал, не выбрал нужные слова извинения из миллиарда, что прокручивались у меня в голове, но медлить было нельзя, так что я решился позвонить так, надеясь, что смогу найти к тебе подход. Мне показалось, что всё вокруг замерло вместе со мной в ожидании твоего ответа. Никто из нас его не дождался. Ты не взял трубку, потому что ненавидишь меня, да? Потому что я, как обычно, всё испортил, потому что я опять, в очередной раз сделал тебе больно! — Да, Лёв? — Шур, ты в порядке? — Да, — тихо ответил ты. — Положи меня, пожалуйста, под капельницу.       Тишина, от которой я готов был снова разрыдаться, заорать уже не в подушку, а на весь город, и исцарапать не только колени, но и всё своё тело. — Хорошо. — Прости меня…       Ты сбросил звонок. Жаль, а мне хотелось, чтобы ты услышал, как я разревелся. Ты так холодно со мной поговорил, словно теперь ты правда меня ненавидишь, словно ты никогда не простишь меня, не дашь шанс исправиться; больше всего я боялся, что в один вечер, в один час испортил всё, над чем ты старался пять лет. Своим дурацким поведением я заставил обнажиться все те раны, что нанёс тебе давно, уничтожил всю твою работу над ними…       Я без конца смотрел на те же ваши фотографии и не понимал, почему я такой, почему я не могу быть, как он. Я не знаю, сколько прошло часов, пока я боролся с организмом, приковавшим меня к кровати, но подняться меня заставил телефон, на секунду издавший громкий звук.

«Лёва, выходи, я подъехал»

      Это было сообщение от Вадима. Я не понимал, почему не от тебя… Ты не хочешь меня видеть, я так и знал… — Шура на работе, он позже к тебе приедет, — ответил на неозвученный вопрос Вадим, когда я, едва способный идти, спустился на улицу и доковылял до машины. Я заранее взял с собой несколько пакетов, чтобы меня не стошнило в его — или твоей — дорогой машине…       Больница, в которую меня привёз Вадим, была во всём лучше и дороже той, где меня откачивали в первый раз. Здесь и обходились со мной без надменности и брезгливости, к которой я так привык к России. Меня успокаивали, объясняли, что будут делать, как будет проходить лечение, и на какое-то время мне стало так комфортно в этих стенах, в этой кровати, с этой иголкой, доброй иголкой в вене, что я уснул. А проснулся от того, как хлопнула дверь в палату — настолько хрупким был мой сон без тебя. — Шура… — Привет, Лёв, — ты говорил тише, чем обычно, присаживаясь на стул рядом со мной.       Я потянул к тебе руку, чтобы коснуться твоей щеки, погладить совсем молодую щетину и обнять тебя слабой рукой. — Ты правда в порядке? Прости меня, боже… — Всё хорошо, — продолжал повторять ты, а я тебе не верил. Я боялся, что навредил тебе не только психологически, но и физически, когда так грубо взял тебя, что у тебя даже потекла кровь из носа, и… Я боялся, в общем. — Пожалуйста, скажи мне, что ты всё ещё любишь меня после этого, потому что мне очень жаль, я не понимаю, я не знаю, чем я думал, это не я…       Я перестал видеть тебя из-за пелены слёз, закрывших мне весь обзор. — Лёв, успокойся… — Я правда другой, я правда изменился, Шур, пожалуйста, поверь мне…       Трудно, наверное, в это поверить, когда на деле всё иначе. — Тише, Лёв. Я всё понимаю. Ты не виноват, что этот придурок накачал тебя. Рано или поздно ты бы всё равно сорвался. — Я виноват, Шур, я виноват в том, что не сказал тебе сразу, я думал, что всё пройдёт… Пожалуйста, прости меня… Пожалуйста, я не хочу, чтобы тебе было плохо… — Ну Лёв, успокойся, сейчас придут врачи и отчитают меня за то, что ты разнервничался, расплакался…       Я видел по твоему взгляду, что ты врёшь, что ты просто хочешь меня успокоить. Я понимал, что ты меня никогда не простишь за то, что я опять обошёлся с тобой, как последняя сволочь, что нарушил своё обещание. — Шур, я готов закодироваться, чтобы такого больше не повторилось, — вдруг сказал я. — Лёв, тебе тридцать лет, ты можешь бросить сам, если сильно захочешь. Не испытывай своё здоровье, пожалуйста.       Блять, блять, какой же я мудак, почему ты продолжаешь заботиться обо мне даже после всего того вреда, что я причинил тебе! — Если ты беспокоишься из-за секса, то можешь не переживать, мне не больно.       Ты вдруг озвучил то, о чём я боялся спросить. — Даже если так, я всё равно отвратительно поступил, — прошептал я, стараясь разглядеть в твоих глазах тот лучик надежды, что ты подарил мне своими словами. Я вдруг опомнился. — Точно не больно?.. По воспоминаниям, я вёл себя, как зверь… — Не переживай. Всё хорошо. Мне не больно.       Ты взял мою ладонь и поцеловал её тыльную сторону нежным движением искусанных губ. Я почти поверил в то, что ты простил меня, в то, что тебе совсем не больно, и от этого проще было переживать лечение, которое длилось пять неполных дней, за которые ты пришёл ко мне лишь однажды — настолько занятым ты был. Всё потому, что близилось окончание расследования и даже суда: я не представляю, сколько денег ты на это потратил, и теперь вы ждали, когда я выпишусь. На суд ты повёз меня прямо из больницы.       Когда я наконец вернулся домой и наконец смог тебя обнять, мне стало казаться, что всё хорошо: ты на меня не в обиде, ублюдка посадили, а к наркотику меня наконец не тянет. С такими мыслями уснуть было куда проще, а может быть, это из-за того, что ты с большой любовью прижимал меня к себе, к своему нежному шёлковому халату. Да, я мог только догадываться, потому что я боялся заговорить с тобой о том, что произошло, боялся вновь вымаливать прощение и доказывать, что я изменился; я даже не столько боялся, сколько понимал, как это бессмысленно, и что этим я только докажу, какой я жалкий, как я готов ползать на коленях перед тобой, лишь бы ты меня простил. В твоём взгляде мне всегда мерещились ненависть и отвращение, хотя своими действиями, более плавными и потерянными, чем раньше, ты оказывал мне, как и раньше, каждодневную заботу в виде приготовленного завтрака, сваренной чашки кофе.       Я всегда заранее выходил прогуляться в те часы, когда домой приходила горничная, так что не видел её никогда. Когда я только узнал о том, какой ты богатый и недоступный, я даже подумывал о том, чтобы стать этой самой твоей горничной; потом я решил, что лучше буду водителем, а потом нашел себя пьяным в компании Харви. Будь я твоей уборщицей, я не смог бы тебя обидеть, правда?..       Мы почти не общались из-за того, что ты опять пропадал на работе и «по делам» — ты никогда не говорил, по каким, но я догадывался, что ты ходил по врачам. Мне оставалось только сидеть дома и тысячу раз проматывать в голове тот вечер, наш разговор после, дни в больнице, во время которых я думал что вот выйду чистым и всё у нас наладится. Какая же я сволочь, что умудряюсь сделать тебе больно в совершенно любой ситуации и в любом состоянии!       Когда ты приходил по вечерам, ты даже давал себя обнять при встрече, поцеловать; ты разрешал мне даже позаботиться о тебе, разогреть ужин, приготовленный работницей. Только сам ты меня едва касался, держал какую-то дистанцию, а на все мои вопросы отнекивался или оправдывался усталостью, таблетками, болезнью и вообще чем угодно, а я видел, что ты врёшь, но боялся сделать только хуже.       Ты уходил раздеваться в гардеробную, оттуда выходил сразу в халате, заплетённый на ночь, готовый уснуть на месте. Я засыпал с тобой, целуя тебя, рассказывая всё подряд, у меня даже получалось выпросить у тебя пару слов о том, как прошёл твой день. Иногда я даже имел смелость трогать тебя, гладить по груди, забираясь немного под халат, но ты быстро убирал мою руку, и я шептал «Хорошо, Шур, спи», а на самом деле готов был скулить от нехватки секса. Засыпая рядом с тобой, в твоих объятиях, я думал, что ещё немного, и единственным моим развлечением во время незапланированного отпуска станет дрочка, пока тебя нет, если ты наконец не возьмёшь меня в свои руки. А ты не брал, и я не мог понять, это твоё типичное состояние на таблетках и в усталости, отличное от твоих маниакальных стадий, или ты так сильно переживаешь тот вечер…       В одну ночь я проснулся случайно и узнал ответ на этот вопрос.       Открыв глаза, я не обнаружил тебя рядом с собой, но увидел твой силуэт поодаль, когда напряг спящие глаза. Ты сидел на краю кровати, твоё тело подсвечивалось по краю лунным светом. Я хотел потянуться к тебе, чтобы погладить, чтобы потом прильнуть с объятиями, поцеловать в щёку и завалить обратно спать; но я увидел, как вздрагивает твоё тело, как ты прячешь лицо в ладонях, громко всхлипываешь и вытираешь лицо локтями. Я боялся издать лишний звук, боялся моргать. Ты вдруг поднялся резко на ноги и убежал прочь из комнаты, и я услышал, как включился в ванной свет, как потекла вода. Я хотел встать и подойти к тебе, но тут же передумал, поняв, что сделаю только намного хуже. Тебе лучше думать, что я не видел тебя таким слабым, потому что я прекрасно понимал, как ломает тебя каждое проявление слабости передо мной. Блять, что я с тобой сделал… — Лёв, ты какой-то сам не свой. Снилось что-то плохое? — спросил меня ты за завтраком. И как ты можешь это спрашивать у меня, когда это я должен задавать тебе такие вопросы… — Нет, всё хорошо.       Я помолчал слишком долго, чтобы добавить ещё что-то в свой ответ. Ты сказал, что опять вернёшься поздно, и я вздохнул, понимая, что опять не наберусь храбрости и не спрошу всё то, что меня волнует.       Находиться в твоей квартире сутки напролет, ничего не делая, зная, что ты по ночам мучаешься, для меня самого было мучением. Я пытался найти себе занятие, я читал книги, писал стихи, даже рисовал полузасохшими красками Неа, но всё равно не мог унять беспокойство. В ванной я заметил засохшие красные пятна. У тебя опять шла кровь… Мне стало казаться, что с появлением меня в твоей жизни это стало случаться чаще, хоть я и не знал на самом деле. Я обещал себе, что сегодня точно спрошу у тебя, что мы поговорим и сделаем всё, что в наших силах, чтобы тебе вновь было хорошо хотя бы так, как было, когда мы гуляли у Кэмпбеллов, когда ты привозил меня к ним на ужин…

«Я думала, ты изменился, и хотела предложить перемирие. Но теперь я точно не прощу тебе всю ту боль, что ты ему причинил»

      Опять сообщение от Вики. Зачем она давит на меня, да ещё и так поздно? Сколько прошло дней уже, а она общается со мной, словно это произошло вчера… Сколько дней прошло, я продолжал видеть следы крови в ванной, но не мог с тобой заговорить. Я думал, что я безнадёжен, что ты во мне разочарован, что ты думаешь, что мне безразличны твои страдания, которые буквально на виду.       В один вечер ты пришёл менее угрюмый и уставший, чем обычно: я заметил это по твоей слабой улыбке, когда встречал у двери, и ты подтвердил моё замечание уверенным и даже энергичным поцелуем. В моём соскучившемся теле этот поцелуй устроил настоящий переполох, и я, как школьник, готов был возбудиться от одного него. А ты словно и пытался этого добиться, и мне стало казаться, что и разговоры уже не нужны, раз тебе уже лучше, раз ты готов целовать меня…       В спальне ты не включал свет, так что мне тяжело было разглядеть твои эмоции, которые обычно и при свете трудно считать. Зато я хорошо чувствовал твои касания, от которых волосы на теле вставали дыбом, кожа покрывалась мурашками, а губы дрожали. Мне так нравились касания твоих рук, мне хотелось, чтобы ты взял меня ими всего, чтобы потрогал каждый сантиметр моей кожи, чтобы прямо сейчас сжал мои бёдра, чтобы наконец раздел и обхватил мой член — я уже представлял, как обмякаю в твоих руках…       Ты отстранился, чтобы собрать волосы в пучок повыше, а мне так нравилось всегда наблюдать за этим, что я приподнялся из последних сил. Ты поднял руку, и скользнувший вниз рукав халата обнажил твоё предплечье, а вместе с ним и глубокую поперечную рану, рядом с которой было ещё несколько, таких же глубоких, но коротких. Ты, кажется, не заметил, что приоткрыл мне завесу, а я перестал дышать, и видеть, и слышать. Так вот, почему вся наша ванная залита кровью. И ты ещё так любовно целуешь меня, так нежно дрочишь мне, оглаживая пальцами подушечку головки, зная, куда надавить и где ускориться, когда сам не просто не получаешь никакого удовольствия, так ещё и причиняешь себе же боль?       Мне очень хотелось напиться, но я не мог себе это позволить. Блять, когда же я снова выйду на работу, чтобы хотя бы на работе забыться? Чтобы реже быть вместе с тобой, чтобы не делать больше никогда больно… Я закрывал лицо подушкой, пряча от тебя свои мысли, пока ты целовал внутреннюю часть моего бедра, уже долго пытаясь довести меня до оргазма; мне хотелось остановить тебя, потому что я не мог заниматься сексом с такими мыслями, и тут же мне хотелось, чтобы ты дал мне возможность хоть на какое-то время забыть о том, какой я мудак. Всё-таки, если бы ты не любил меня, ты бы стал это делать?.. — Это такой пиздец, Ростислав, я не знаю, куда себя деть.       Мы с Ростиславом обедали в кафе около нашего с тобой дома, пока домработница наводила порядок и готовила нам с тобой ужин. Я всю ночь и утро представлял эту твою рану, которую боялся увидеть снова, так, что даже не смог приподнять рукав твоего халата, пока ты спал. Мне было так больно его видеть, словно я сам и резал тебя. — Я уже правда думаю, что лучше бы я не возвращался, лучше бы он не пускал меня к себе, лучше бы я сдох от безответной любви, чем заставил бы его страдать вот так. — Так, Лёв, что у вас опять произошло?       Я не сразу стал говорить, мне сначала нужно было запить жжение горячим кофе. Стыдно было рассказать Ростиславу все подробности, зная, как он любит собирать эти подробности, зная, что он готов каждому встречному распиздеть их за просто так. Я не стал говорить ему ни про твои руки, ни про твои срывы — я говорил лишь про себя, про свою зависимость. Если он всему миру расскажет, что я героиновый наркоман, у меня, может быть, проснётся совесть. — Лёвка, погоди, это что, щёки?       Ростислав протянул к моему лицу свои ладони и стал ощупывать мои щёки ещё более нагло, чем в первый день нашего знакомства. — Реально, щёки! Ты когда успел их наесть? — Да я вроде всегда такой был, — я опустил глаза и поправил отросшие волосы, чтобы они смогли скрыть то, на что указал мой друг. У него был дар такой, говорить, что вздумается, и ему было всё равно, что собеседнику может быть неловко. — Не-е, я помню, ты когда только приехал, намного худее был. Ты смотри, осторожно с этим, а то растолстеешь и все контракты с тобой разорвут, — он почему-то говорил с доброй улыбкой, словно не понимал, как такие слова обычно ранят. Они крутились вокруг, становясь всё громче, надавливая на виски, повторяя одно и то же… — Ага, потому что в России я плотно сидел на кокаине и героине, — я ударил ладонями по столу, прогоняя ядовитый хоровод. — Помнишь, как героиновый шик выглядел? Вот тогда я бы точно стал звездой. Но я выбрал быть на побегушках у российских музыкантов. Всё, Ростик, давай, — я встал из-за стола, устав от этого разговора. — Ты меня услышал, да? Я-то всегда буду с тобой, а вот бренды… — Да поебать мне на эти бренды, — сквозь зубы кинул ему я, забрал свою сумку со стула и поспешил сбежать от него, пока он не пробудил во мне всё то, от чего я бежал. Я стискивал зубы до ужасной пульсирующей боли в висках, я щурился, но ничего не помогало мне.       Через семь минут и две выкуренные твои сигареты я был дома. — Ничего себе, Лёвка, какую ты задницу отрастил. Она даже мягче, чем подушка.       Я взвизгнул от укуса и, быстро развернувшись, отбросил Васильева с его зубами подальше от себя. — Саш, больно. — Тебе же нравилось, — он провёл ладонью по моей талии, намереваясь вновь коснуться округлившегося зада, но я запретил ему, за запястье убирая его руку. — Ты раньше там не кусал.       Он прильнул ко мне, обнимая и целуя — сначала в плечи, потом в шею и, наконец, поднялся к лицу, стал зацеловывать и его, пока я жмурился. — И щёки такие мягкие стали, — прошептал он мне на ухо, продолжая целовать, не замечая, как я держу его на расстоянии от себя, как я отстраняясь и как сильно моё лицо исказилось от отвращения.       Я оттолкнул его и, даже не закутываясь, как обычно, в одеяло, поспешил в ванную, где закрылся, пока он не догнал меня; я остался один на один с зеркалом, в которое боялся даже посмотреть. Ещё больше я боялся посмотреть на себя просто так, без зеркала, поэтому стоял так, голый, замёрзший, обнимая себя, щупая свои обвисшие бока, бёдра, округлившиеся щёки, чувствуя, какие они мокрые, растирая по ним и по шее дорожки слёз. Я наконец смог на секунду посмотреть в зеркало — и в тот же момент я упал на колени, сложился пополам, обнимая себя за голову, рыдая себе в ноги, лишь бы Васильев не услышал; я ногтями сдирал с ног кожу, обнимая себя за спину, я так же царапал и её, задыхаясь в немом крике. Мне хотелось разбиться об окружающий меня кафель, лишь бы никогда не видеть больше своё отражение… — Лёв, это всего лишь пара килограмм. Скинешь быстро.       Саша курил на кухне, пока я уже в третий раз в одних трусах вставал на весы и поджимал губы, чтобы не выпустить наружу своё разочарование. — Ага, — произнёс я хрипло, проглатывая возросшую ненависть к себе. — Ну ты где там? Кофе стынет.       Я не спешил приходить к нему на кухню, потому что не мог найти в нашем беспорядке ни одну футболку такого размера, чтобы она смогла скрыть моё отвратительное тело. Натянув, наконец, с трудом, на себя какие-то старые шорты и рабочую, выданную мне ещё в Израиле футболку, я пришел на зов Васильева. — Ты чего вырядился? — Замёрз, — ответил я, пряча свое лицо над чашкой остывшего кофе. — Обычно голый ходишь и не мёрзнешь.       Я сидел у него на бёдрах, пока он держал меня крепкой хваткой за талию — или то, что от неё осталось, — а другой рукой соприкасал наши члены вместе, горя от предвкушения и немного от злости на то, что при выключенном свете он не видел, как я растягиваю себя для него. — Нет, Лёвка, давай-ка ты ложись, а то ты тяжёлый…       Алкогольное и наркотическое опьянение не смогли заглушить во мне боль от этих слов, такую сильную, что перехотелось не только ебаться, но и вообще когда-либо раздеваться перед ним, и я лёг на живот, поднялся на коленях, отставляя для любовника свой некрасивый, потолстевший зад, а сам уткнулся лицом в подушку, чтобы он подумал, что это мои слюни и пот намочили её, а не слёзы. Это стало нашей рутиной, да и было вообще ей изначально, только раньше я получал от этого секса не только деньги, шмотки, жильё и любые развлечения, но и удовольствие. Я не помню, когда перестал наслаждаться этой близостью, когда Саша стал брать меня исключительно бухой или накуренный — а он был таким девяносто процентов времени, — или когда он стал при каждом удобном моменте напоминать мне… — Какая сладкая и сочная попка, — говорил он противным пьяным голосом, то шлёпая, то впиваясь в меня ногтями, трахая при этом так уныло, как я ещё ни с кем не трахался. А ещё он любил как дебил повторять фразочки из порно…       Я сидел на краю кровати, разглядывая свои ноги, замечая, что теперь у меня даже щиколотки были толстыми, а на бёдрах и вовсе появились растяжки. Тело ломало от грубого и неудобного секса с Васильевым, который бухой спал позади меня. На полу валялась фольга, разбитое стекло, десятки бутылок, и валялось не один день, может, даже и не одну неделю. Я смотрел на это всё и вновь рыдал беззвучно, понимая, что, чтобы накопить на билет к тебе, мне нужно либо отсосать ему ещё раз десять, либо устроиться на работу, чего я точно не хотел — по крайней мере, не в России, мне не позволяли устроиться остатки гордости, я же, блять, бывший гитарист ДДТ, который уже несколько лет является личной проституткой солиста Сплина… Я стоял на одном месте, уперевшись спиной во входную дверь, пытался подавить рвотные позывы от этих воспоминаний, но натыкался на следующие, и так без конца, пока я, видя перед собой только черную пелену, не упал на колени, чувствуя неприятное жжение в горле, от которого голова только сильнее кружилась, а сердце ускорялось в сотни раз. Я думал о тех сладостях, которые я позволил себе съесть в кафе с Ростиславом.       Дома. Я дома, я в безопасности, тут пахнет тобой… Я смог подняться на ноги и, даже не снимая с плеч кожанку, поспешил в ванную, где долго всматривался в своё отражение, рассматривая, как год назад, своё лицо, не веря, что я снова буду этим заниматься. Тогда я поклялся себе, что завязал, и вот я снова стою на коленях перед унитазом и выблёвываю всё, что съел, закашливаясь, чувствуя, как по щекам текут слёзы, а по подбородку слюни, но уже не смея остановиться.       Я пытался отдышаться, когда услышал, как в замок уверенным движением вставляют ключи, делают поворот, дёргают ручку и с уставшим полувздохом-полуматом переступают через порог. Ты вернулся. Я сглотнул, поморщившись, ощущая кислый привкус на зубах. — Лёвка, ты дома?       Обычно я встречаю тебя у порога, если не сплю. Ты так привык к этому, что, увидев горящий свет в комнате и не дождавшись меня, напрягся, да? Или, может, подумал, что я привёл любовника, пока тебя нет… А я лежал на полу в ванной, опираясь локтями на ободок унитаза. — Ты чего молчишь? Прячешься от меня?       Ты спросил это явно в шутку, но мне не хватило сил порадоваться за твоё хорошее настроение. Так в прятки мы играли минут пять. Я не мог сдвинуться с места, обессиленный, всё ещё пытающийся отдышаться после того, как из меня вышли, наверное, все мои органы… Ты снова позвал меня, итя только смог проскулить что-то в ответ, чтобы ты понял, где я: скрываться от тебя бесполезно, я не запирался на замок. — Тебе плохо? Я захожу, — предупредил меня ты и тут же открыл дверь.       Я устало поднял на тебя голову. Мне жаль, что тебе приходится видеть это всё… — Ты опять пил?       Твой голос звучал слишком заботливо для этой фразы. А я не думал, что ты так рано придёшь. — Нет… Может, отравился чем-то.       Ты помог мне подняться, вытер уголки глаз, осмотрел строго и, кажется, поверил, что я трезвый. Наверное, тяжело мне верить? — Сейчас воды тебе принесу. Умойся пока. Голова, наверное, кружится?       Ты не боялся испачкать о меня свою шёлковую рубашку, твои руки не боялись трогать моё дрожащее лицо, твои губы не брезговали успокаивать меня короткими поцелуями. Я пил уже второй стакан воды, подавляя рвотные позывы, прижимаясь к тебе ближе. Ты отвёл меня на кухню, где снял с меня куртку, включил радио со спокойной музыкой, налил мне чай, поцеловал ещё раз десять. Голова переставала гудеть с каждым твоим плавным движением. Ты выбирал, чем накормить меня из того, что приготовила работница. — Я не голодный, — прошептал я в ответ на твой вопрос. — Лёв, твой организм многое пережил, тебе нужно есть, чтобы восполнять силы, — ты закрыл холодильник и убрал на место одну из тарелок, несмотря на то, что словесно продолжал уговаривать меня поужинать. — Ты пробовал эти конфеты?       Ты показал на чашу на столе. Она была полна конфет. — Я специально для тебя их купил, потому что ты любишь сладкое, а ты не съел. — Прости, мне просто не хотелось.       Я держал в руках чашку с теплым чаем, который ты мне приготовил, убеждая, что это поможет моему желудку. — Ты чего не пьешь чай? — Не хочется… — Лёв, надо. — Он сладкий, — тихо сказал я, сдвинув брови; я, наверное, выглядел очень по-детски. — Тебе нужно сейчас сладкое, чтобы тебя снова не стошнило. Ты же любишь сладкое? — Да, просто это слишком сладко. — Прости. Давай я заварю новый. — Как ты так много ешь? Наверное, поэтому ты и растолстел.       Я смотрел в тарелку, которую опустошил с огромным аппетитом — теперь он сменился отвращением, сильнейшим, до тошноты, к самому себе. Саша прав: я слишком много ем, к тому же, столько сладкого, а ещё пью постоянно колу, а если не колу, то пиво…       Я смотрел на свои дрожащие пальцы, не веря, что делаю, перед тем, как зажмуриться и засунуть их в рот, склонившись над унитазом.       Я смотрел в зеркало, не узнавая больше человека в нём. — Какие бёдра сочные, а, как у бабы.       Он хватал меня за ноги, звонко шлёпая, сжимая мою кожу, неважно где — при друзьях, на сцене, дома, на кухне или в кровати, сквозь одежду или без неё. Он то говорил, как я похож на девушку теперь, то говорил, обычно очень пьяный, какой я уродливый и что он один на всём свете любит меня таким.       Саша подсмотрел значение на экранчике весов, пока я стоял на них и вздыхал. — Чё-то ты уже которую неделю худеешь, а ничего не меняется, — бросил он легко.       С весов мне пришлось уже сползать, ногой запинывая их подальше под кровать. Он был прав. Я уже месяц избавляюсь от всей съеденной еды сразу же, как только выхожу из-за стола, а иногда и вовсе не ем целыми днями, но я всё так же вижу в зеркале запустившего себя урода, всё так же плачу после каждой рвоты, всё так же сую дрожащие пальцы себе в рот, всё так же ненавижу себя за желание поесть. А Саша… он поначалу смеялся так надо мной по-доброму, замечая, как я изменился, но с каждым днём его шутки становились всё ядовитее, и это он даже не знал, что я не ел толком ничего где-то целую неделю. — Лёв, ты так изменился. Я тебя больше не люблю.       Я боялся, что однажды он скажет мне это, и я лишусь его денег, его квартиры и его друзей, которые достают нам наркотики подешевле, и мне наконец придется взять себя в руки и уехать к тебе. Но Саша как назло продолжал таскать меня всюду за собой, представляя лучшим другом, вытаскивать на сцену, чтобы спеть эту ебучую песню «Феллини», спаивать меня и, главное, ебать, везде, как и когда ему захочется. Только вместе с этим он ещё и подшучивал надо мной и моим весом, говоря, что, вообще-то, никогда не любил полных девушек… — Лёвка у нас скоро как Янчик станет, — однажды произнёс он, когда я только вышел из туалета в каком-то клубе, где остальные члены Сплина уже успели напиться и даже накуриться. Васильев не заметил, что я вернулся, поэтому продолжил хохотать надо мной со своими друзьями. Ян взглянул на меня с сочувствием. Я поджал губы и поспешил покинуть клуб, чтобы никто из посетителей не увидел, как меня разъёбывает от его слов. Я ведь даже его не любил, почему я стал так зависим от его мнения? Или от его денег…       Когда ты сидел со мной в одной комнате и работал, перебирал какие-то листы или вечно что-то печатал на компьютере, надев странные и как будто тебе не подходящие очки, я чувствовал самое сильное единение в своей жизни — оно было куда сильнее того, что было у нас с тобой пять лет назад, сильнее, чем у нас с Юрой и, конечно, с Сашей, в котором меня интересовали только деньги и популярность. Ты был ещё богаче и, наверное, почти таким же известным, как он, но это было последнее, ради чего я приехал к тебе: я же совсем не знал, к какому человеку я еду, вернее, я думал, что приеду к тому Шуре, в которого однажды влюбился. В Шуру с выжженной жёлтой карешкой, слушающего Моррисси и Стинга, идущего пешком домой из пекарни, чтобы сэкономить на проезде, готовящего постоянно одни и те же салаты и спящего на неудобном диване, полного амбиций. То, что теперь ты богатый, известный и глубоко несчастный — это уже бонус…       Перед первой после долгого перерыва съёмкой я не ел больше суток, за исключением половины шоколадной конфеты, которую тут же чуть не выплюнул обратно от того, как у меня свело всю полость рта от сахара. Я пил без конца кофе, от чего у меня дёргался и без того косящий глаз, от чего ещё больше хотелось блевать, хотя, казалось, уже и нечем. У тебя был выходной, и ты поддерживал меня, напоминая, как вести себя перед камерой, как общаться с фотографами. Я не рискнул спросить у тебя, действительно ли я поправился.       Сложно было скрывать от тебя побеги в ванную после каждого приёма пищи, да и стыдно было перед тобой: по выходным ты готовил сам, и так старался, тратил единственные силы на это, иногда даже специально для меня выбирал блюда с мясом, как раньше, и я благодарил тебя, а потом закрывался в ванной и, включив посильнее напор воды, чтобы ты не слышал, как я кашляю и почти задыхаюсь, выблёвывал всё обратно. — Лёва, ты что, не спал сегодня?       Ростислав встретил меня на студии этим вопросом, увидев, наверное, как плещется кофе в моей чашке от того, с каким тремором я её держу. — Бессонница измучила, — тихо ответил я. Пусть лучше Ростислав думает так. — Ничего, я сейчас перекрою твои синяки. Только ты не увлекайся, я всё-таки не всесильный, — Ростислав посмеялся так непосредственно по-детски, что мне даже стало веселее и руки перестали трястись. — А чего у тебя бессонница? Это из-за той истории с Шуриком? — Не знаю. Наверное.       У нас с Ростиславом были странные отношения: мы вроде были близкими друзьями, готовыми рассказать друг другу всё подряд, но в то же время я чувствовал к нему недоверие и неприязнь из-за его чрезмерной наглости, а он высказывал мне своё недовольство помешательством на тебе. Как будто сам не был твоим безумным фанатом… — У него должны быть всякие средства для сна, снотворное там, не знаю, он же столько лет с бессонницей живёт. Поговори об этом.       Мне бы, блять, просто поговорить, спросить, как ты себя чувствуешь, точно ли простил меня, почему плачешь по ночам и зачем делаешь себе больно. Вот опять всё упирается в то, что мы не можем поговорить, как и раньше, хоть и обещали друг другу не наступать на эти грабли, только сейчас мы хотя бы не лезем драться и не кричим, как ненавидим друг друга. Теперь мы ненавидели каждый сам себя.