старые раны II

— Саш, ты меня любишь? — Конечно, сладкий. Ты теперь такой красивый стал, как похудел. А ты что-то хочешь? — Я соскучился по Австралии. Хочу съездить. — Надолго? — Да нет… Мне негде там надолго оставаться. На неделю, может, на две. — Не представляю, как я проживу эти две недели без тебя, — сказал он с улыбкой и со страстью поцеловал меня. Мне пришлось ответить ему. — Зато представь, как рад ты будешь меня снова увидеть, когда соскучишься, — я говорил ему, а сам думал про себя, про то, как я умру от счастья, когда наконец увижу тебя. — Я уже соскучился, Лёв. Тебе дать денег на билеты?       Я лежал на кровати и держал над своим лицом глянцевый журнал. Я давно уже привык к тому, что моё лицо без конца печатают в самых различных изданиях, привык получать за это деньги. Только читать сплетни и оскорбления я не привык. Будучи просто бариста, просто вторым гитаристом, просто соисполнителем, я не думал, что однажды стану настолько известным, что меня начнут обсуждать, что станут замечать любое изменение в моей внешности и даже будут писать об этом в журнале — и даже не в одном. Это был третий, в котором я большими буквами прочитал, что быстро испортился, что у меня прошел срок годности, что я вкусил все прелести богатой жизни, что, в конце концов, ты взял меня своим любовником, но не думал, что я так быстро растолстею.       Я не ел ничего вторые сутки. То, что попадало в мой желудок в приступе голода, я тут же выблёвывал обратно. Пиво я пил в последний раз в тот день, когда обкололся героином. И всё равно сил хватало на то, чтобы подползать к зеркалу, ужасаться и рыдать, повторяя эту процедуру два раза в час.       В последний раз я выходил из дома на съёмку, фотографии с которой вдруг всплыли во всех этих журналах. Теперь я не появлялся на улице вообще, даже сигареты брал у тебя, а дома единственным моим занятием было просиживать весь день за компьютером, читая новости, просматривая комментарии на сайтах и форумах, постоянно разыскивая отзывы о моём теле. И находя. Постоянно.       Когда я уезжал из России, у меня получилось похудеть благодаря такой диете и рвоте, хоть и не сразу. Я был уверен, что в этот раз тоже получится и даже быстрее, но ничего не помогало. Я смирился, что с модельной карьерой покончено, только смеялся с себя, вытирая слёзы, какая же она была короткая: сколько я пробыл моделью, три месяца? С половиной… А от тебя невозможно было ничего скрыть, хоть я и старался, выбирал момент, продумывал всё до мелочей, ты всё равно стал смотреть на меня косо, спрашивать, почему я неважно выгляжу, почему такой вялый и злой. Мне от твоей заботы становилось только хуже: это ведь я должен о тебе заботиться, это ты болеешь, а я здоровый, раз так растолстел. И мне стыдно было выворачивать назад твою еду, так что я стал просто от неё отказываться, обещая, что поем позже и никогда это обещание не сдерживая. — Лёва, пора обедать.       Конечно, в один момент тебе это надоело. — Ты зачем надо мной стоишь и смотришь?       Я не поднимал на тебя взгляд, но чувствовал, какой ты суровый. Я сидел за кухонным столом над тарелкой с гратеном, который ты приготовил и свою порцию давно съел. Теперь пытался заставить меня. Кажется, ты догадался. — Потому что ты нифига не ешь. Ты думаешь, я не вижу? — Я ем, — тихо отвечал я, крутя вилку в руках. Ничего, надо просто съесть одну вилочку, вторую, чтобы ты успокоился, а потом я опять закроюсь в ванной. — Лёва, пожалуйста, не обманывай меня. Ты же обещал. Тебе не нравится еда? — Твоя еда самая вкусная, — честно ответил я, поднимая на тебя взгляд. Ты выглядел очень расстроенным; неужели, это я виноват? — Тогда ешь, а я посижу рядом.       И ты правда заставил меня съесть всю тарелку под своим присмотром, а потом специально, будто зная всё, завлёк разговорами, музыкой и танцем. Я вспомнил слишком поздно. Как ты не понимаешь, Шур, теперь, взамен на этот медленный танец, в который ты меня завлёк, который мы с тобой танцевали когда-то давно, ты получишь ещё больше потолстевшего меня. Ты точно этого хочешь? — Скоро Рождество. Не планируй, пожалуйста, ничего на этот день.       Я с удивлением посмотрел на тебя. Рождество… Сколько дней я уже потерял? — Не собирался. — Кэмпбеллы зовут нас к себе. Если ты хочешь.       У меня перед глазами возник тот пышный стол с тремя разными блюдами, закусками, напитками, фруктами и овощами; тарелки стали крутиться у меня перед глазами, смешивая содержимое, вываливая всё на стол. Я представил, как съедаю всё и превращаюсь в огромный и не подъемный шар. И ты стоишь надо мной, повторяя: «Ешь, ешь, ешь…» — …ши, дыши, дыши, Лёва, вместе со мной дыши, — говорил ты мне, держа за руку. Я не заметил, как оказался у открытого окна, как жадно глотал воздух из него. Меня всё ещё трясло, и по щекам катились слёзы, и воздуха всё ещё не хватало; я вцепился в тебя, в твои руки, услышал твоё болезненное шипение и тут же понял, что наверняка процарапал твои только заросшие порезы, отчего оттолкнул тебя и сам упал со стула на твёрдый и холодный кафель, сжался, обнимая колени, отползая от тебя подальше, чтобы, не дай бог, не сделать тебе ещё раз больно…       Ты сел рядом со мной на колени, и я вновь отполз от тебя, пока не ударился спиной о стену. — Лёв, дай мне руку, пожалуйста.       Я не сдвинулся, даже побоялся смотреть на тебя. — Доверься мне. Тебе будет лучше.       Я промычал отрицательно. — Пожалуйста, если любишь меня, сделай так, как я прошу.       Я поднял взгляд на тебя, нахмурился, вдохнул поглубже и протянул дрожащую руку. — Молодец. Возьми, — ты протянул мне стакан. Я взял его и, от тряски выливая воду через край, постарался отпить. Пришлось подняться и сесть на неудобный кафель, опираясь спиной о стену так, что каждый позвонок по ней проехался, вызывая неприятное жжение… Я всё равно не мог ровно держать стакан. — Открой рот, пожалуйста.       Я повиновался тебе, чуть приоткрыл рот. Ты положил мне таблетку между губ — она тут же приклеилась к ним, так что мне пришлось слизнуть её языком, прежде чем запить. — Молодец. Тебе будет лучше, — тихо произнес ты, забирая у меня из рук стакан. Вместо него в твоих руках оказался я. Ты крепко обнимал меня. — Ты можешь рассказать, что случилось?       Я сидел на кровати и хлюпал носом. Я был не в том положении, чтобы ставить тебе условия, однако попытался. — Могу. Только если ты сам расскажешь, почему плачешь по ночам и что сделал с рукой. — Херня. Проверял, могу ли до сих пор что-то чувствовать. — Шур, скажи правду. Ты сделал это после того, как я сорвался на героин. Я видел. Это из-за меня? — Перестань, Лёв. — Нет. Скажи. Иначе будет, как в тот раз. Иначе так и будем…       Ты вздохнул. — Знаешь, Лёв, иногда моральную боль тяжелее переживать, чем физическую, и приходится заглушать одну другой. Это херня.       Я это понимал: мне всё-таки тридцать лет, а не пять, а в тринадцать, после развода родителей, я тоже мечтал вскрыть себе вены. А ещё я вспомнил, как однажды ушёл от тебя, переночевал в какой-то гостинице и в ту ночь — тоже, так напился, так изрыдался по тебе, что не выдержал и пришел на работу уже изрезанный. С тех пор я даже и не вспоминал об этом. Мне было двадцать четыре. — У меня столько шрамов таких, так что уже похуй, — продолжил ты, поднимая рукав халата. — Блять, Шур, а это зашивать не надо?       Я не на шутку испугался, увидев глубину твоей раны, о которой ты говорил «херня». Вот тут, где покраснение, тут я, наверное, и схватил тебя… — Не надо. Забей. — Ты сказал не переживать за тот секс, когда я тебя… А после этого ты отдалился, а потом я увидел, как ты ночью плачешь, а потом кровь в ванной. Я не могу забить.       Ты поджал губы, и теперь мне оставалось только не спугнуть твоё доверие. — Просто понимаешь, — со вздохом начал ты, — когда я всё, что и делаю, это пытаюсь отойти от того, как ты вёл себя со мной пять лет назад, и у меня почти получилось, и я даже смог довериться тебе снова, поверил тебе, а в ответ получил это… Было тяжело принять. Я всё понимал, что это не ты, что это всё алкоголь, наркотики, что ты всё ещё под влиянием той ситуации, но блять, как же больно было вспоминать. — Я так и думал, — сквозь горький ком в горле выдавил из себя я и взял твою ладонь, крепко сжал её, согревая. — Пожалуйста, прости. — Лёв, забей. Ты уже извинился, а меня отпустило. Тем более, мне… Ты оборвал свою фразу, отворачиваясь и чуть сжимая в ответ мою руку. — Что? — переспросил я. — Да ничего. Теперь ты рассказывай.       Я вздохнул. Никогда в жизни я не рассказывал никому о том, что так боюсь своего лишнего веса, что прибегаю к голоданию и рвоте: об этом не знал даже Васильев, и слава богу. — Я заметил, что очень сильно поправился с тех пор, как приехал сюда, и теперь не могу это исправить.       Произносить эти слова ощущалось не меньше, чем как глотать лезвие ножа и жевать осколки. Мне даже стыдно было смотреть на тебя. Я только почувствовал твой поцелуй в лоб. — И ты решил, как все не уважающие себя модели, голодать и блевать?       Ты говорил со мной ласково, но я понимал, как это глупо звучит, так что считал себя до ужаса жалким и тупым. — Я так уже делал в России.       Ты вздохнул и ещё раз поцеловал меня. — Но я же правда толстый, Шур, — произнёс я, не понимая, как ты этого не видишь. — Кто тебе это сказал?       Ну, кто: Саша, Ростислав, фотограф, пресса… Я робко показал тебе на журналы, которые небрежно валялись на полу. Ты вздохнул. Мы так и будем общаться вздохами. — Лёв, это нормально. Просто людям заняться нечем, вот они и пишут хуйню всякую. Ты не верь им. Ты очень красивый, — ты обнял ладонями моё лицо и улыбнулся.       Так приятно было видеть твою редкую улыбку, что я даже стал тебе верить. — А про внешность, я тебе вот что скажу: ты сейчас худее, чем когда я впервые тебя увидел. Даже худее, чем пять лет назад, а ты тогда вернулся из армии. Тебе просто надо увидеть это, — ты поднял меня на ноги, поправил смятую футболку, включил свет. — Правда? — Да, — ты подвёл меня к зеркалу. Я коснулся ладонью своей щеки и не нащупал её. — Видишь? Ты просто был зациклен и не мог увидеть раньше. Ты очень красивый. Что сейчас, что раньше. Тебя не просто так взяли в агентство… — Ростислав сказал, что это из-за того, что раньше мы были вместе. — Ты всё ещё веришь Ростиславу? — Он мой друг… — Хуюг. Он прекрасно знает, к чему приводят такие слова. Если бы он желал тебе добра, он бы не стал говорить тебе про твой вес. А ты, Лёв, правда, очень красивый, в любом своём весе, а твоё это голодание и вся эта рвота только хуже сделают. Поверь мне. — Хорошо…       Я таял от твоих слов, от твоей заботы и, теперь точно понимал, любви. И я пообещал себе, что больше никогда.       Наверное, ты был прав. Мне опять поступали предложения о съёмках, это были даже известные бренды, что Ростислав называл настоящей победой. Ты радовался за меня, — да, правда радовался: когда я рассказывал тебе о новом контракте, я правда видел улыбку на твоём лице, я ощущал теплый поцелуй на своих губах. Только недолго. Обычно после таких вечеров ты мог целые сутки не выходить из дома, особенно, если это был твой выходной, а иногда и вовсе пропускал работу; я стал беспокоиться, но ты убеждал меня, что это для тебя привычно. Мысль, что с появлением меня тебе стало только хуже, меня не отпускала, и я засыпал с ней, и от этого мне снились кошмары. В некоторых таких снах меня успокаивал Неа, но чаще всего мне становилось только тревожнее: я не переставал сравнивать себя с ним и всё равно чувствовал, какой я придурок. Жить с ощущением того, что я тебя недостоин, и не запивать эту жизнь литрами пива было настоящим мучением. Лишь на работе мне удавалось отпустить эти мысли: я попал в ебаный замкнутый круг ненависти к себе. Только твои объятия перед сном меня успокаивали.       Утром ты долго смотрел на меня, упираясь локтем в матрас, гладил моё лицо мягкими и отпаренными после душа ладонями. Ты был непривычно для себя ласковым, смотрел на меня, словно что-то выпытывал, но я в ещё не проснувшемся состоянии не понимал, что ты от меня хотел. Наконец ты спросил: — Лёв, какие планы на завтрашний вечер?       Этот вопрос заставил меня нахмурить брови, потереть пальцами глаза, чтобы вспомнить, чего я там напланировал на следующий день. На выдохе я ответил: — Мы с парнями из агентства собирались в бар, ну, обсудить innovative trends, в общем…       Мои силы закончились, и я откинулся обратно на подушку после того, как увидел, что твои губы ненадолго поджались, но я не понял причину. — Хорошо, а послезавтра?       Я задумался, скинул упавшие на глаза пряди чёлки, чтобы снова тебя видеть, и только потом сказал. — Ничего, вроде. — Тогда и не планируй. — Ты нашёл мне работу или это свидание? — с улыбкой спросил я. — Свидание, — так же ответил ты и тут же склонился надо мной, чтобы поцеловать, а твои влажные волосы стали пускать капли на моё обнаженное и горячее после сна тело. — Ты меня заинтриговал.       За месяц нашей совместной жизни мы и виделись-то редко из-за навалившихся вдруг проблем, — чего уж говорить про свидания. А я всё равно каждый день ждал приглашения, и меня правда расстраивало его отсутствие, хоть я и понимал, что сейчас не самое подходящее время. — Живи теперь с этой интригой, — улыбнулся ты вновь. Ты стал так часто улыбаться.       У меня наконец выдался выходной после недели бесконечных съёмок, и я хотел провести его полностью в кровати, не выходя из дома и не делая ровным счётом ничего. Тебе понравилась эта идея, и ты тоже остался дома. Пока я мылся в душе, а ты готовил нам завтрак, мне даже стало казаться, что мы и правда переместились на пять лет назад. Только песни по радио играли совсем другие.       Передо мной стояла красивая и большая тарелка, на которой справа на огромном листе салата были раскиданы тонко нарезанные овощи, а слева — идеально круглая и не жирная яичница, посыпанная сверху травами. Я перемешивал овощи вилкой, ожидая, пока остынет кофе — как ты его там назвал, лунго? — и пытался заставить себя поесть. — Лёв, ты чего не ешь опять?       Я взглянул на твою тарелку — на ней оставалось только три ободранных листа салата и лужа оливкового масла. Ну вот опять. — Я не люблю болгарский перец, — виновато ответил я. — Прости, я забыл, — ты подвинулся ко мне и положил руку на плечо. — И вообще не люблю завтракать, — я наконец признался. — Раньше ты всегда завтракал, — заметил ты. — Раньше… Раньше мы работали с утра, была необходимость, а потом я как-то отвык. — Я понял. Тогда я уберу, — ты поднялся на ноги и стал забирать у меня тарелку. — Прости.       Я почувствовал себя капризным ребёнком, а ещё заметил, что у меня стали гореть уши. — Если из-за еды паришься, то забей. У меня во дворе кошек навалом. Я их кормлю периодически…       Ты спрятал прядь волос за ухо, отворачиваясь от меня для того, чтобы переложить яичницу в пакет, но я всё равно увидел твою улыбку. — Можно с тобой? — Одевайся, — мягко ответил ты.       На улице было тепло даже для лета, а я успел отвыкнуть от жары в зимние месяцы. В голове вновь не укладывалось, что меня обдувает мягкий ветер, греет солнце, а через пять дней Рождество. В России я умирал от холода все три месяца… Ты повёл меня через арку в глубь двора, где было несколько проходов, и я вспомнил питерские дворы-колодцы. Не зря это города-побратимы, да? А в Питере в таком колодце я однажды блевал от передоза, когда почти в одних трусах убежал от Васильева. Я тогда в домашних тапочках стоял в весенней слякоти. — Вот здесь они живут, — ты показал мне на небольшую пристройку с крышей, под которой были в ряд выстроены разноцветные миски и одна большая плошка с водой.       Так непривычно было видеть тебя, одетого в сланцы, шорты и футболку, обнажившего ноги, руки и педикюр, с убранными в неаккуратный хвост волосами, сидящего на корточках и гладящего маленьких, несуразных котов и котят. Они сами шли к тебе на руки, тёрлись о твои ноги: ты был им даже больше интересен, чем еда, которую ты принёс, а это была не только яичница, мной не съеденная, но и какой-то корм. Я сел рядом с тобой и стал звать котят, а ты почему-то рассмеялся. — Ты по-русски только меня призвать сможешь, — произнёс ты с улыбкой. — Ой, я забыл, — я тоже посмеялся.       Ты взял одного из котят в руки и положил его на меня, а я от такого даже не смог устоять на ногах и сел на асфальт, прижимая животное к себе. — Я бы хотел забрать одного из них себе, но я боюсь, что однажды просто не смогу встать и покормить его, — произнёс ты грустно, отпуская котят поесть. — Поэтому я помогаю вот так. Это общие коты, за ними весь дом ухаживает. Я возил их на стерилизацию. — Ты очень добрый, — вдруг сказал я зачем-то. — Наверное, не многие тебя таким знают? — Не знаю. Мне всё равно. Хотя я часто делаю пожертвования приютам, может быть, кто-то об этом пишет.       Я положил руку тебе на колено и чуть погладил большим пальцем. Ты чуть заметно улыбнулся, а потом тоже сел на асфальт и обнял меня за плечи. Котята толкались, лезли друг к другу в миски, пока взрослые коты и кошки смотрели на них с недовольством и делили на всех яичницу. Ты так хрипло дышал, что мне стало казаться, что ты тоже мурчишь…       Я ждал нашего свидания так долго, что оставшиеся два дня тянулись для меня соразмерно тем пяти годам, что мы были в разлуке. Я даже не хотел сначала идти в бар, забоялся, что либо переберу с алкоголем и вместо свидания буду весь день валяться с похмельем, либо испорчу весь настрой, собью его дебильной пьянкой. Я даже хотел бросить всё и не идти, но вовремя передумал, и мне помог в этом Ростислав своим звонком и напоминанием. Всё-таки я хочу строить карьеру, а для этого мне пригодится узнать эти самые innovative trends. Узнать — я узнал, однако, дав себе обещание не напиваться, я чувствовал себя лишним среди этих пьяных и красивых людей. Как-будто бы я отличался не только трезвостью, но и красотой, вернее, её отсутствием, — и хоть Ростислав пытался доказать мне обратное, подливая в стакан алкоголь, я всё больше чуждался, только и думая о тебе. Как будто я должен быть не здесь, а с тобой. Интересно, как ты там засыпаешь один? Я нахмурился, замечая, что это очередная наша раздельная ночь. Я ведь обещал не бросать тебя, так почему я в час ночи продолжаю бухать в компании парней, на которых мне похуй? Ещё музыка эта дурацкая бьёт прямо по голове, а меня снова тошнит, потому что я не съел ни ложки. Мне иногда начинает казаться, что моя жизнь в целом состоит из бесконечного блевания от нервов, алкоголя и еды. — Забери меня, пожалуйста, — я шептал тебе в трубку, выдыхая табачный дым. Отвечала мне тишина, гудки, снова тишина. С чего я взял, что посреди ночи смогу до тебя дозвониться?       На крыльце бара было мокро из-за прошедшего недавно дождя. Я смотрел по сторонам, но в темноте не мог разглядеть ни машин, ни людей, ни указателей, хотя в начале вечера помнил, куда поехал. — Шур, пожалуйста, ответь, мне страшно, меня убьют…       Я не помнил номеров такси, у меня в сознании крутился только твой контакт. — Лёв, ты зачем мне звонишь, звони Вадиму… Если он в такое время ответит, — вдруг услышал я в тишине. Твой голос звучал так заспанно… — Шур, прости, я бухой, — честно произнёс я. — И я боюсь. — Попроси Ростислава вызвать тебе такси, — ты говорил устало, но мне казалось, что с заботой. — Я не хочу к ним идти, они мне не нравятся. — Лёв, я не вожу машину, а Вадим сейчас спит. Я только такси тебе могу заказать. — Мне страшно, — тихо произнёс я. — Лёв, зайди внутрь, — твой голос вдруг поменялся, ты словно проснулся. — Сиди там и жди, и ни с кем не разговаривай, хорошо? — Хорошо, — ответил я и тут же сбросил, чтобы ты не услышал, как меня выворачивает на асфальт прямо перед крыльцом бара.       Я проснулся дома. Тебя не было в кровати. Сквозь головную боль я слышал шипение масла и твой бархатный голос, но я не смог разобрать, на каком языке ты говорил. — Шур, прости, я обещал не напиваться…       Я едва стоял, оперевшись о стену, и старался не скручиваться от боли, но получалось у меня не очень. Ты постучал ложкой по краю сковороды, положил её с приглушённым звоном рядом с плитой, и повернулся ко мне. — Доброе утро, Лёв.       Ты подошёл ближе и обнял меня, постарался удержать на ногах. Стоять стало легче. — Я опять повёл себя, как мудак, — на выдохе произнёс я. — Главное, что ты жив, — ты улыбнулся. — Всё хорошо. Сходи, освежись. — Наше свидание всё ещё в силе? — спросил я с надеждой.       Ты посмеялся. — Конечно. Если ты себя хорошо чувствуешь, — ответил ты с улыбкой и вновь отправил меня в душ.       Я успел заметить, как ты возвращаешься за плиту, и снова услышал шарканье. Хоть я и сказал тебе, что не завтракаю, сейчас мой желудок разрывало от голода, и окружившая меня вода только усилила это чувство. Я старался выйти из душа как можно скорее, но руки не слушались, и пару раз я даже едва не поскользнулся. Горячее полотенце выпадало из рук, так что я ещё дольше вытирал мокрое тело и натягивал на него одежду, чем нужно. — Я со вчерашнего дня ничего не ел, — произнёс я, чуть не поскальзываясь на мокрых ногах, спеша к тебе на кухню. — Я так и подумал. Позавтракаешь?       Ты стоял с тарелкой в руках, так что твой вопрос был больше формальностью. — Пообедаю, скорее, — с улыбкой ответил я, присаживаясь на стул.       Я ещё едва проснувшись ощутил знакомый аромат, и долго не мог осознать, от чего он исходит; я мылся в душе и гадал, что ты приготовил, а теперь подтвердил свою догадку. — Это не самая полезная тарелка, но зато всё, что ты любишь, — ты тут же запил свою фразу кофе и спрятал улыбку в чашке. — Спасибо.       Ты ещё немного понаблюдал за мной, за тем, как я нанизывал на вилку бекон, а потом ушёл из комнаты, чтобы поговорить с кем-то по телефону на английском. Ты говорил долго, продолжал, даже когда я доел. Меня клонило обратно в сон проклятое похмелье, так что я перед ним сдался.       С трудом раскрыв глаза после сна, я увидел чёрное пятно перед собой, на секунду подумал, что это странный сон; сфокусировавшись, я понял, что это ты, стоишь надо мной красивый в халате. Я глянул в окно — там, за шторами, было ещё светло. — Выспался? — с улыбкой спросил ты. — Ага, даже голова не болит, — ответил я, поднимаясь, потянулся к тебе за поцелуем и получил его. Мне хотелось, чтобы каждое пробуждение было таким. Нежным и беззаботным. Ты погладил меня по щеке, наблюдая, как я просыпаюсь, взял за подбородок и провёл пальцем по губам. Я чуть высунул кончик языка и игриво коснулся твоего пальца, щурясь с хитрой улыбкой. Ты тоже улыбнулся, но убрал палец. — Нам скоро выезжать, если ты вдруг не передумал, — тихо произнес ты.       Я накрыл твою ладонь, держащую меня за щеку, своей, взял её и поцеловал тыльную сторону. — Хорошо. А какой дресс-код? — Твой любимый.       Я знал это заранее и специально днём купил новый костюм. Мы с тобой договорились не показываться друг другу дома, но мне уже не терпелось показаться тебе в новом образе, от которого ты точно не сможешь устоять. Ты уже ждал меня внизу, когда я только зашёл в гардеробную с двумя пакетами в руках. Когда я надевал на ноги кружевные белые носки, я подумал, что буду выглядеть слишком вульгарно, а может даже, как советская школьница, но я ни на секунду не думал о том, чтобы бросить этот образ. Прямые брючные шорты ещё сильнее делали из меня школьника, но когда я надел широкую белую блузку с высокими манжетами, все эти ассоциации пропали. Всю эту нежность разбавляли жемчужные бусы на шее — одни были созданы из бусин, в диаметре больше моего глазного яблока. На руках — два кольца, в ушах — аккуратные круглые серьги, на запястье — те же бусы, только мелкие. Дерзость массивного украшения поддерживал такой же дерзкий тёмный макияж, которому меня научил Ростислав. Я был так горд собой, тем, что сам смог собрать себе этот образ, что засмотрелся в зеркало и потерял счёт времени; а ты тактично не звонил, ты давал мне столько времени на сборы, сколько мне было нужно.       Ты встретил меня у подъезда и, едва увидев, подхватил мою руку своей, спрятанной в полупрозрачной перчатке, и поцеловал. — Выглядишь ахуенно, — произнёс ты, чуть отойдя от меня. — Ты тоже.       На тебе были прямые брюки, рубашка и пиджак; можно подумать, что это до ужаса скучно, но ты знал, как сделать любой костюм интересным. По твоему силуэту, от правого рукава пиджака до левой штанины, были рассыпаны стразы и собраны на узком ремне, полотно которого свисало почти до земли и перекликалось с блеском лакированных туфель. Стразы повторялись и бриллиантами в твоих ушах, и лентой, которая держала завернутую в пучок косу. Я не верил, что мы едем на свидание — мне казалось, мы достойны ковровой дорожки, какого-нибудь вечера высокой моды, не меньше. Ты взял меня под руку и повёл к машине, открыл мне дверь. Я поздоровался с Вадимом и занял своё место, а после и ты сел в машину. Теперь я понимал, почему мы всегда сидим так и не меняемся местами: я должен быть справа от тебя, чтобы ты мог меня слышать… — Отлично выглядите, — сказал Вадим, глядя в зеркало заднего вида перед тем, как отправиться. Тогда я заметил, что он тоже был красиво одет. Как будто праздник! — Ты тоже, — ответил я ему.       Я не знал, куда мы едем и что мы будем делать, но догадывался, что ты везёшь нас в какое-то очень дорогое место. Я не ошибся: мы остановились у небоскрёба, названия которых я так и не выучил, но я знал, что это не тот, где мы были в первый раз. Ты вышел из машины первый, открыл мне дверь и подал руку. Так же держа меня за руку ты провёл нас к зданию, завёл в лифт, где, пока мы поднимались на тридцать пятый этаж, ты притянул меня к себе и подарил короткий поцелуй в губы. Я тут же посмотрел наверх, стал искать взглядом камеру, но ты с улыбкой положил руку мне на плечо и произнёс: — Не переживай.       Ты пропустил меня вперёд, когда двери лифта открылись, но я не знал, куда идти, так что подождал тебя и пошёл за тобой следом. У дверей ресторана нас встретили, поприветствовали по имени и предложили проводить нас до нашего столика, но перед этим фотограф хотел сфотографировать нас. Я осматривал ресторан и задавался вопросом: почему в вечернее время нет ни одного гостя в таком fancy месте? А потом, когда я прислушался к музыке и осознал, что из колонок играют мои любимые песни, я понял, что… — Ты что, арендовал весь ресторан? — Вроде того, — ответил ты с хитрой улыбкой.       Я рассматривал интерьер и вид из окна, пока ты держал в руках меню и — нет, не выбирал блюдо, ты, конечно, заранее знал, что будешь есть, — пытался завоевать моё внимание, чтобы сказать: — Я боялся, что тебя тяготит моё предложение встретить Рождество с Кэмпбеллами.       Я посмотрел на тебя, не понимая. — Считай, что это наше Рождество вдвоём, — улыбнулся ты. — Спасибо. — Выбрал? — тут же ты перевёл тему.       Я скользнул глазами по меню, выбрал первое попавшееся мясное блюдо и постарался его запомнить. — Да.       Боковым зрением я видел, что к нам идёт официант, но когда он подошёл и я поднял на него взгляд, я удивился: он протягивал мне букет красных роз. — Вам от заведения, — с улыбкой произнёс он и поставил на стол вазу, чтобы я оставил в ней букет, когда наслажусь им, а я ещё долго держал его у себя, наслаждаясь ароматом. От заведения, да, Шур?       Ты продиктовал свой заказ: ты взял безалкогольный напиток, и я понял, что снятый ресторан, ни красивая одежда не гарантируют мне ничего. Я вздохнул и спросил: — А есть кола? — Да. — Тогда мне колу.       Официант записал заказ и оставил нас. Из колонок играл Alphaville. Ты кончиками пальцев гладил мои ладони. Разговор не клеился, как в первый раз. Я устал молчать и решил рассказать хоть что-то, лишь бы не чувствовать себя чужим. Так я стал сплетничать про Ростислава, но ты не очень активно поддерживал эту тему. Вскоре мы снова замолчали, и нам принесли наши блюда. — Лёв, меня всё ещё волнует твой отказ есть, — произнёс ты, недоверчиво глядя на мою маленькую тарелку с лёгким салатом, который я, испугавшись, взял вместо мяса и к которому я не притронулся. — Я просто не голоден, — ответил я и сделал глоток газировки. Не самое моё умное решение — пить колу на голодный желудок, но когда я делал что-то не глупое? — Лёв, я же вижу, что происходит, — ты отложил приборы и скрепил руки в замок. — Поговори со мной. Ты рассказал, что начал в России. Это из-за твоего музыканта? — Ты про Васильева? — Ну да. — Из-за него, — признался я. — Ты же его не любил. — Вот я тоже об этом думал… Я его не любил, я каждый день мечтал о том, чтобы сбежать, чтобы уехать наконец к тебе, но меня всё равно очень задевали его слова, настолько, что я вот стал делать это. Я сам не понимал, почему. А я просто зависел от него. Это был единственный человек в России, которому я оказался хоть как-то нужен, от которого я был зависим финансово, у которого я жил, с которым я был в каких-никаких отношениях… Я просто боялся, что однажды он меня бросит. — Поэтому бросил его сам. Что-то напоминает. — Я тебя люблю. И любил. Всегда. А его нет. — И я тебя люблю, — сдался ты. — Знаешь…       Я с вопросом посмотрел на тебя, пытаясь предугадать, что ты хочешь сказать. — Мы ни разу не озвучили это, и хоть на деле всё и так понятно, я думаю, стоит уточнить.       Ты протянул мне бархатную фиолетовую коробочку и изящным движением одетых в перчатки пальцев открыл её. — Would you be my boyfriend?       И хоть я понимал, что это не предложение, не помолвка и не свадьба, а простая формальность, ведь, по сути, мы с тобой в отношениях больше месяца, я всё равно радовался, будто только что стал твоим женихом, и даже почувствовал, как стало щипать глаза из-за намокшей туши. — Of course.       Ты положил коробку на стол, взял мою левую ладонь в свою руку, стянул моё кольцо с безымянного пальца и надел вместо него новое, оставив его на столе. Я услышал звук затвора и на секунду нас ослепила вспышка; я с улыбкой поднял на тебя глаза, и ты одним спокойным взглядом дал мне понять, что всё под контролем, а потом приподнялся на стуле, чтобы одной рукой взять меня за руку, а второй — за подбородок, притянуть к себе и поцеловать через стол. Снова звук затвора и вспышка. Если ты обычное свидание планируешь так, то я не могу представить свадьбу…       Мы сели на места, а фотографы ушли, но я всё равно не мог успокоить сердцебиение и принять то, что произошло. — А теперь, как официально своему парню, — вдруг заговорил ты, — пообещай мне, что если ещё хотя бы раз почувствуешь тягу к селфхарму, я имею ввиду, к голоданию и рвоте, то ты тут же скажешь об этом мне и мы пойдем тебя лечить. Окей? Договор? Добро? — Окей, — вздохнул я. Ты вернул меня в реальность, полную психических расстройств, маньяков и иных повседневных проблем. Кто бы, блять, говорил про селфхарм. — А теперь, будь добр, всё-таки поешь, ладно? — Окей, — повторил я. Тут к нам вновь подошёл официант и, забрав мой пустой стакан от колы, молча поставил на стол стакан с каким-то цитрусовым фрешем. Я с вопросом посмотрел на тебя. — Если ты меня не обманешь и честно всё съешь, то я буду благодарен и дома покажу, насколько, — сказал ты с хитрой улыбкой. — Ах, ты. — Давай, ешь, и пить не забывай, — ты придвинул стакан ко мне.       С твоего лица не сползала эта самодовольная ухмылка. Ладно, когда я сказал, что могу ни на что не рассчитывать, я очевидно был не прав. Я поморщился, сделав глоток. Серьёзно, Шур, ананасовый сок? А ты только посмеялся. Вот, оказывается, что нужно, чтобы ты был счастливым?       Теперь мне ужасно хотелось уехать домой, чтобы ты исполнил своё обещание, но почему-то ты стал говорить со мной на самые разные темы после того, как я поел, вместо того, чтобы поднять нас и увезти, но вскоре я всё-таки этого дождался. Тяжело было ехать в машине и не думать о том, что меня ждёт дома, и, признаться, я готов был схватить тебя на том же заднем сидении.       Получилось чуть позже, когда мы зашли в гардеробную, с трудом не путаясь в ногах друг друга, потому что — целовались по пути, да ещё и так жадно, прикусывая губы. Ты первый отстранился и, пока я пытался отдышаться, стал рассматривать мою шею, спрятанную за украшениями, которые ты тут же стал расстёгивать, по одному, растягивая этот момент. Самые длинные и тонкие бусы ты оставил, и в следующую же секунду я понял, для чего: обвернув их в два слоя на моей шее, ты резко потянул за одну петлю, притягивая меня к себе и заставляя мелкий жемчуг пристать к моей шее, обхватить её и слегка меня придушить. А ты сам остановился в миллиметре от моих губ, выдохнул и спустился вниз, к моей шее, провёл языком по ней, оставляя мокрый след. Блять…       Твои руки — всё ещё в перчатках — спустились вниз, к моему ремню, к краю шорт — блузка была наполовину заправлена в них, и ты поспешил выправить её, залезть ладонями под неё и провести по моему телу, оставляя шершавые касания. Одним движением ты поднял края блузки наверх, вторым — стянул её с меня, а потом обхватил ладонями моё лицо и устремил в мои глаза суровый взгляд. Один твой палец касался моих губ, и я не упустил момент, я прикусил ткань, его обрамлявшую, и потянул на себя — перчатка соскользнула с твоей руки. Я разжал челюсти, и она полетела вниз, туда, к моей блузке, пятном чернил осталась на ней лежать. Следом за ней упала и вторая. Теперь ты трогал меня голыми руками — за этот вечер я успел забыть, каково это. А это очень приятно. До мурашек. Особенно, когда ты целуешь там, где только что гладил, где впивался ногтями. Я тоже хотел целовать и гладить, так что ты недолго простоял одетый: сняв с тебя пиджак, я узнал, что рубашка, оказывается, расшита в розочку, но она не завоевала моё внимание настолько, чтобы оставаться на тебе. Мне до безумия нравилось твоё фактурное, бархатное тело, мне нравились волосы на нём, шрамы и татуировки, в общем — всё, блять, мне нравилось до безумия всё в тебе. Я ещё снял с тебя брюки, как всегда, на что-то надеясь, понимая, что скорее всего всё пройдёт, как обычно. Ты тоже снял с меня шорты вместе с бельём, и уже прижимал меня к зеркалу, целуя, когда я попытался закинуть на тебя ногу; я всё ещё был в туфлях и кружевных носочках, и не мог перестать думать о том, что тебе это пиздецки как нравится, что тебя это заводит, хоть мы и не видим этого.       Ты опустился передо мной на колени, устав игнорировать мой возбуждённый член, облизнул его, облизнулся сам и без лишних прелюдий взял головку в рот, вызывая у меня стон расслабления. Ты уже знал, как со мной обращаться, чтобы у меня темнело перед глазами, ты знал, как вызвать у меня стон погромче, и ты проделывал всё это, придерживая меня за бёдра, сжимая тонкую кожу у выпирающих тазовых костей, впиваясь в неё ногтями. Иногда я сам хватал свои бусы, тянул их вниз, чтобы слегка себя придушить, иногда это делал ты.       Я накрыл одну твою ладонь своей и услышал глухой звон. Моё декоративное кольцо, купленное для фотосессии, столкнулось о твоё, помолвочное. Ты всё ещё его носишь, все два года, и никогда не снимаешь — эта мысль давно сидит у меня в сознании, и теперь, в такой момент она вылезла, решая испортить мне всё наслаждение, которое ты так старательно и профессионально мне доставлял. Нет, ёбанная ревность, я не поддамся…       Я выстанывал твоё имя, держа тебя за волосы, заставляя брать глубже, заставляя расслаблять горло, впускать меня в него, задыхаться от этого, набирать побольше воздуха и повторять всё снова, пока я сам едва мог стоять на ногах. Я быстро кончил от твоего искусного минета, заливая полностью твой рот спермой, наслаждаясь, как она, стекая, чуть задерживается под губой, повторяя твой пирсинг, останавливается на подбородке и капает вниз. Тогда-то я и осознал, что реально, на самом деле, взаправду кончил тебе в рот, и ты ещё так довольно проглотил, стёр лишнее локтём, пока я не очнулся и не вскрикнул: — Блять, Шур, мы забыли! — Всё правильно, Лёв, — промурчал ты и, вновь удерживая за бёдра и чуть потягивая за жемчужные бусы, опустил меня на пол гардеробной, усадил напротив себя и стал смотреть, как я восстанавливаюсь после оргазма.       Я поцеловал тебя, чувствуя на твоих губах привкус моей же спермы, вспоминая, что ты специально напоил меня цитрусовым фрешем, и я как будто снова захотел тебя, так что прильнул к тебе ближе и одной рукой схватил резинку твоих трусов, другой — прямо через ткань взял в твой член, убеждаясь, что он всё ещё не стоит. — Нет, Лёв, не пытайся, — стараясь отдышаться, резко запретил мне ты, отодвигаясь и пересаживаясь по другую сторону. — Блять, да сколько можно!       У меня у самого было не много сил и воздуха, чтобы кричать, однако их хватило. — Тише. Не ори. — Когда ты уже перестанешь пить свои ебучие таблетки, а?       Я понимал, что говорю неправильно, что делаю только хуже, но мне правда стало казаться, что в последнее время ты стал чувствовать себя лучше, ты как будто стал счастливым! Ты говорил со мной с любовью, улыбался, смеялся и шутил, ты не пропускал работу, у тебя почти нормализовался график сна. Так почему, блять, ты всё ещё должен пить эти таблетки, которые не дают тебе заняться сексом, не дают тебе почувствовать это наслаждение, без которого ты раньше жить не мог?!       Ты молчал, прислонившись к зеркалу. Мне пришлось молчать тоже. Потом я понял, что нужно извиниться. — Блять, Шур, пообещай мне, что ты не собираешься самоубиваться в ближайшее время. — Чего?       Ты посмотрел на меня так, словно я озвучил какой-то бред. — Или хотя бы предупреди меня, чтобы я если что вместе с тобой. — Я понял тебя. — Нет, ты не понял…       Ты взял меня за руку. — Лёв, у меня ремиссия, а не то, что ты подумал. Потерпи ещё немного, ладно? Потом станет понятнее. — Ладно. Прости, — я придвинулся к тебе ближе и обнял тебя. — Не умирай, ладно?       Ты с улыбкой вздохнул и поцеловал меня в лоб. — Ты прекрасно знаешь, что это не от меня зависит. Единственное, что я не могу проконтролировать и на что я не могу повлиять, это смерть, Лёва. В этом, блять, вся проблема.