старые раны II

      Снова красивые, идеально выглаженные расшитые костюмы, уложенные волосы и каблуки. Ты, конечно, давно привык одеваться так на любой выход из дома, а вот мне до сих пор было трудно принять, что даже на семейном празднике, на пикнике я обязан выглядеть так же, как на обложке. Теперь это уже не фразеологизм: ты действительно одел меня в то, в чём я был на съёмках на обложку. Давно одевшийся, я наблюдал за тобой, как ты заплетал свои длиннющие волосы. Интересно, если их выпрямить, они достанут до пола?.. Хотя нет, выпрямлять не надо, они такие красивые. И ты так искусно с ними обращаешься, так ловко, хоть и не быстро, переплетаешь пряди, и даже не смотришь в зеркало — ты вообще никуда не смотрел, ты делал это с закрытыми глазами, доверяясь своим ощущениям. А я продолжал, заворожённый, смотреть за движениями твоих пальцев, и что-то внутри меня пробежало мелкой дрожью, и тогда я позволил себе выйти из гипноза, и тогда же я понял, что давно сижу с открытым ртом. Хорошо, что у тебя были закрыты глаза, и ты не видел, как рукавом я стёр с подбородка слюни.       Мы собирались на Рождество к Кэмпбеллам. Я всё ещё плохо знал их семью, а некоторых родственников, приехавших на праздник, видел впервые, но знал плохо просто потому, что мне некогда было спросить тебя, ведь мы постоянно то не вместе, то слишком заняты, то слишком обижены, чтобы что-то говорить, а нам бы про нас сначала поговорить, а потом уже про кого-то другого! Да, я всё ещё плохо знал Кэмпбеллов, так что не мог понять до конца их настроения, однако чем больше я сидел за их столом для пикника в дыму от барбекю, чем больше наблюдал, как они общаются, как они расспрашивают о чём-то тебя, как их отец ухаживает за каждым, наливая напитки, убирая тарелки, и всё это с такой искренней улыбкой и любовью, тем больше мне казалось, что на самом деле ты единственный, кто до сих пор не пережил вашу трагедию, ты единственный, кто до сих пор ходит в траурном и в трауре, кто до сих пор винит себя, хоть не может уже ничего исправить, ведь всё, что ты мог сделать, ты уже давно сделал. — Ты чего так нахмурился, Лёв?       Из мыслей меня вытащил ты, хоть и менее угрюмый, чем обычно, но всё равно, блять, не радостный. Ты же недавно улыбался, когда был со мной, что опять случилось? — Не хочешь пойти покурить?       Ты оглянулся, посмотрел, как все увлечены друг другом, как никто не замечает, что мы с тобой давно не смеёмся с ними, и тогда, вздохнув, согласился. Мы встали из-за стола и отошли поближе к забору. Тёплый ветер мягко обдувал мои ноги и чуть щекотал их под брючными шортами. В разгар лета в Мельбурне и вечером было очень жарко, и я не представлял, как ты переносишь жару и тепло от костра в своём наглухо закрытом костюме. Ещё сигареты эти жарили так же, как закатное солнце. Я и курить-то не особо хотел, на самом деле. — Ты хотел о чём-то поговорить? — догадался ты. — Не совсем, — я ответил после глубокой затяжки. Твой тяжёлый табак защекотал мне горло и нос, и я чуть поморщился. Я иногда забываю, как с ним обращаться. — Поговорить можно было и там. Нас всё равно никто бы не понял.       Я не стал договаривать и молча обнял тебя, крепко, выкинув сигарету на асфальт, чтобы вдруг не подпалить твой костюм; я буквально вжимал тебя в себя, не отпуская, не давая тебе сдвинуться с места — с моим преимуществом в силе мне было просто это делать. — Ты чего, любимый?       От этого обращения я ещё сильнее сжал тебя и тут же отпустил, держа только за плечи, глядя в глаза, не замечая, что улыбаюсь дурацкой широкой улыбкой. — Люблю тебя. Я всегда с тобой, понял?       Ты вздохнул и улыбнулся. Я готов был отдать всё ради твоих улыбок. Мы такие слащавые, пиздец. К нам подбежала Ева и попросила вернуться. Мы пообещали ей, что придём, как докурим, но она была настойчива. Я заметил это ещё за столом, когда она так пристально рассматривала меня. — Угостите? — С каких пор ты куришь? — удивился ты. То, что я знал о Еве, о её убеждениях и образе жизни, действительно не сходилось с её просьбой угостить сигаретой. — За компанию — давно, — продолжила она. Ты не двигался и явно не собирался лезть в карманы за сигаретами. Я удивился. — Ева, мы скоро придём. — Я просто хочу, чтобы моим друзьям тоже было весело.       Ты усмехнулся и, как всегда, ответил, что тебе ничего не поможет, а я вдруг понял, что мы с ней пиздецки похожи. Я протянул ей свою сигарету. — Спасибо. Мама на второй неделе, — вдруг сказала она после недолгого молчания. — Поздравляю, — ответил ты.       Я всё ещё был в ахуе с их решения и, честно, осуждал его, а потом сразу думал: они взрослые, богатые, знаменитые люди, они могут позволить себе делать, что хотят, мне какая нахуй разница? А потом я вспоминал, как ты их любишь. Вот какая разница. — И как ощущается? — спросил я её.       Она сделала одну долгую затяжку, вытянув из сигареты последние стружки табака, выдохнула через нос, ни разу не поморщившись, вздохнула и только потом ответила. — Хреново. Представляешь, что такое разница в двадцать лет? Я не очень. А двадцать пять?       Я вспоминал себя в этом возрасте и пытался представить свою реакцию, если бы моя мать завела ещё одного ребенка. Хотя, ей было бы неплохо, учитывая, какие у неё дети. Может, с третьим бы повезло… — Скоро всё изменится, — произнёс очевидное ты и протянул мне руку. — Пойдем.       Ева шла впереди. Мне на секунду представилось, что мы на свадьбе, а она принесла нам кольца, или раскидывает лепестки роз, или она наша дочь… А ещё она пиздецки похожа на Неа: в то время, как Катерина одевается строго и женственно, выпрямляет волосы, строит связи и карьеру, Ева выглядит настолько неформально, насколько может в этой среде, носит своё невероятно кудрявое каре и борется за экологию, жизни животных и людей. Стоит, всё-таки, с ней дружить.       Гости стали разъезжаться по домам. Я тоже стал выпрашивать у тебя поехать поскорее домой, но ты ответил мне, что ночевать мы будем здесь. Я вздохнул и позволил себе налить в бокал вместо колы вино. Этот один бокал превратился в два, в три, в четыре, и вот я уже сидел в компании неизвестных мне дядь и тёть, слушал их противные разговоры взрослых людей, совсем потеряв тебя из виду. Вставать с уличной качели не было сил, а меня уже подташнивало, хоть я и совсем не сильно раскачивался. В какой-то момент качель сменилась кроватью, улица — гостевой комнатой. Ты привёл меня туда, думая, что я не в силах и не в сознании, стал меня раздевать. — Я не настолько пьяный, Шур, — я стал оправдываться, пытался перехватить твои руки. — Я просто давно… давно не пил. Я сам могу. А почему кровати раздельные? Я не хочу без тебя спать.       Может быть, это пьяному мне казалось, что ты улыбался, а может быть, я действительно вызвал у тебя эту добрую, полную заботы улыбку. — Всего одну ночь, — мягко сказал ты, заворачивая меня в тёплый халат. — Я даже полночи не хочу. И пяти минут не хочу, — я мотал головой, вызывая у себя ещё большую тошноту, но боролся с ней. — Утром уже домой поедем, потерпи. — А скажи ещё раз. — Что сказать? — Что ты сказал на улице, когда мы курили.       Ты задумался. Мне было приятно осознавать, что ты вспоминаешь моменты, которые мы провели вместе. — Что всё изменится?       Я помотал головой. Ты снова задумался, даже прикусил губу, а потом расплылся в тёплой улыбке. — Что ты мой любимый?       Я закивал, а ты стал целовать моё лицо, обнимая его за щёки. Я правда почувствовал себя капризным ребёнком. — Сладких снов, любимый, — так же мягко сказал ты, отходя от меня к своей кровати. Мне хотелось ещё покапризничать, но я увидел, как ты устал, и лёг на кровать. — Сладких снов, Шурик.       Я поворочался, поперекладывал подушку, скинул с себя одеяло, вернул его обратно, повернулся на бок, в твою сторону, чтобы проверить, спишь ли ты. — Шур?       Ты промычал мне в ответ недовольно. — Давай кровати сдвинем? — Лёвчик, спи, пожалуйста.       Ты, наверное, теперь боишься спать со мной пьяным… Это была последняя моя мысль перед тем, как я уснул. Мне не снилось ничего, хоть я и крепко уснул. Когда я открыл глаза, в комнате, как и за окном, было всё ещё темно. Я поднялся на локтях, чтобы посмотреть на тебя, на твоё наконец расслабленное лицо — а оно у тебя такое только во сне, — но тебя в кровати не было. Я вздохнул и стал ждать, пока ты вернёшься. Этого не произошло. Я прождал ещё минут пять, подавляя желание уснуть снова, сел на край, нащупал на тумбочке телефон, нажал кнопку и ослеп от яркости экрана. На часах половина третьего, а тебя нет. С Рождеством, Шур. Какой я придурок, если в семейный праздник ты уходишь от меня посреди ночи, а? Туфель, которые ты оставил у кровати перед сном, конечно, тоже не было. Не было и сигарет. Я вновь вздохнул и решил написать тебе сообщение.

«Шурик, ты куда убежал?»

      Я нажал «отправить» и тут же услышал вибрацию на столе. Ты не взял телефон, ну, конечно. Хочешь, чтобы я снова побегал за тобой? А я ведь побегу. Прямо над нашей комнатой, на втором этаже, была комната Неа. Я был уверен, что ты ушёл туда, ты же так редко теперь ездишь сюда и тем более редко остаёшься здесь один, ты не можешь упустить такой возможности! Я сразу же, вооружившись фонариком телефона, отправился искать эту комнату. У меня всё ещё кружилась голова, так что в таком раннем похмелье тяжело было даже лестницу найти. Если бы ты заранее не оставил сок в жестяной бутылке в нашей комнате, я бы, наверное, не смог и доползти до двери. Я стал плутать по второму этажу, освещая каждую дверь, вспоминая, как выглядела та комната. Не хотелось бы завалиться в два часа ночи куда-нибудь… Не туда. Я щурился, читая надписи на одной из дверей. Выцарапанные матерные надписи. Я открыл дверь. Свет не горел. Я направил фонарик вглубь комнаты: никого внутри не было. Моё полупьяное сознание стало убеждать меня, что я сейчас зайду, дверь захлопнется, и ко мне вылетит призрак Неа, а может, тех, кто жил здесь раньше. Я был бы не против такой встречи… Как настоящий герой тупых хорроров, которых я посмотрел достаточно, я зашёл в комнату, но ничего не произошло — дверь осталась открытой, ни одна половица не скрипнула, окно не открылось и занавеска не зашевелилась. Скучно… Но я всё равно позвал тебя. Ответа не последовало. Неужели, ты правда ушёл не сюда? А куда тогда?       Я подошёл к окну, подвинул занавеску. За стеклом в темноте я едва различил сад. Точно. Я посветил на окно и увидел пыльные надписи. Интересно, сколько им лет? Такие нежные признания в любви, словно вам было по пятнадцать. Я поспешил покинуть эту комнату, словно был настоящим вором, проникшим в чужую жизнь. В целом, правдиво. Я вышел на улицу в тех же тапочках и халате — мне важно было как можно скорее найти тебя. А как мне искать тебя в этом саду ночью, если я днём-то терялся здесь? А теперь я здесь второй раз в жизни, и при себе у меня только слабый телефонный фонарик и похмелье… И я стал бегать по тропинкам, вспоминая, как найти дорогу к озеру. Ночью было холоднее, несмотря на лето, морозный ветер покалывал моё лицо, а может, это потому, что у меня от тревоги и головной боли потекли слёзы. Я остановился, поняв, что окончательно заблудился. Телефон стал предательски пиликать, напоминая мне, что у него заканчивается заряд, и фонарик скоро перестанет работать. Блять… Шурик, ты специально опять от меня убегаешь?       Я сел на землю, ожидая, что ты сам меня найдешь. Телефон продолжал пиликать… Я почувствовал щекочущее касание моей ноги, и чуть не завизжал на весь спящий лес, представив, что это ебучий паук: я же, блять, в Австралии! Я, в спешке отползший назад, поднявший пыль вокруг себя, посветил вперёд тусклым фонарём и увидел кролика. Блять… Я положил руку на грудь. Блять, я до такой смерти испугался кролика… А он ничуть не испугался моей реакции, моего крика и моих резких движений, наоборот, он вновь приблизился ко мне, вновь обнюхал мою ногу. Я протянул ему ладонь, и он обнюхал и её, толкнулся в неё лбом; я погладил его по голове, и через секунду он уже сидел у меня на коленях. Я с детства хотел себе домашнего кролика, но моя семья могла позволить себе лишь подобрать дворового кота. — Ты покажешь мне, куда ушел Шурик?       Я поднял кролика на руки, поднёс его к своему лицу и говорил ему, глядя в глаза. Он стал дёргать задними лапами, чуть не царапал мои предплечья, так что мне пришлось отпустить его. — Конечно, не покажешь, — обиженно ответил я. Кролик отбежал от меня на метр и остановился, обернувшись. — Серьёзно? Я думал, что от алкоголя белочка, а не кролик.       Животное пробежало ещё метр и вновь остановилось. Я понял, что другого выбора у меня нет. Я последовал за ним, и мы шли так минут десять, пока я пытался осознать, что, блять, происходит. Окончательно я ощутил себя в сказке, когда кролик действительно вывел меня к причалу. А потом скрылся в кустах, и я даже не успел его поблагодарить. На причале сидел ты — тоже в домашнем халате, свесив ноги к воде. Я хотел подойти к тебе, но подумал, что ты до смерти напугаешься, поэтому решил позвать тебя издалека. — Шурик, вот ты где, — произнёс я тихим голосом.       Ты тут же обернулся. — Ты как меня нашёл?       В твоём голосе не было недовольства. — Почувствовал, — я улыбнулся. — Можно к тебе присоединиться? — Садись. Ты взял сигареты?       Я подошёл к тебе и сел рядом, скинул тапочки и также опустил ноги в воду. Прохладно, но терпимо. — Ну, свои. — Давай. — Они же тебе не нравятся, — посмеялся я, протягивая тебе пачку. — Другого выбора нет.       Ты достал две сигареты, поджёг обе и протянул одну мне. — В России мне говорили, что такие курят только бабы и пидоры, — произнёс я, глядя на звёзды. — Они не знали, насколько правы, — усмехнулся ты. — Вообще, знали, — я ответил, выпуская небольшое облако. Тонкими сигаретами тяжело было набрать много дыма в рот. — Почти все в музыкальной тусовке знали. — Как так вышло?       Я посмотрел на тебя, поджав губы, боясь говорить правду. Я думал, что никогда не скажу тебе об этом. — В какой-то момент меня стали называть проституткой всего русского рока. Ну, я правда много с кем успел поебаться, — произнёс я виновато, заправляя волосы за ухо, боясь увидеть отвращение в твоём взгляде. — Там многие по пьяни были не такими принципиальными, какими кажутся трезвыми. Одна рюмка — и ебаться в жопу уже не по-гейски. Над Сашей потом ещё стебались, что он, типа, встречается с шлюхой, а потом… Ну, он хвастался. Меня это заебало… — Чем больше ты рассказываешь про свою жизнь в России, тем больше я понимаю, как хуёво тебе там было, — произнёс ты, докуривая и засовывая бычок между досок причала. — Тебе не противно? — я поднял вдруг глаза на тебя, глядя с надеждой. — Нет, — легко ответил ты. — Я такой же был… Если ты помнишь. — Ну, вы были молодые, а в моём возрасте уже как-то…       Ты поцеловал меня, не давая мне больше ничего сказать. — Я тебя каким угодно люблю, Лёв.       Я улыбнулся. — Шур, я понимаю, что это звучит крайне тупо, но… Ты сегодня какой-то особенно загруженный. В смысле, что ты всегда не очень весёлый, это понятно, но ты раньше не уходил посреди ночи в лес. Можешь рассказать, что тебя беспокоит?       Ты посмотрел в воду, покрутил в руках камушек, найденный где-то между досок, и кинул его в отражение луны. Когда рябь успокоилась и луна снова стала похожа на ровный круг, а не на крутящийся в руках мамы блинчик, ты вновь заговорил со мной, взяв мою ладонь в свою. — Я впервые за два года отмечал Рождество в семье, — тихо начал ты, поднимая ноги из воды. Ты казался таким маленьким, поджимая колени таким образом. Весь в белом: светлые волосы, белоснежный халат, бледная кожа, и только чёрные пластины ногтей на руках и на ногах да темнейшие уставшие глаза выделялись. — Раньше мы праздновали у Кэмпбеллов каждый год, а потом… Я не смог прийти в том году. Я вообще не отмечал тогда никаких праздников, о каких-то я просто забывал. Мне было стыдно, например, перед Вадимом, за то, что я забыл о его дне рождения. Я помню, как на работе я подписывал какие-то бумаги и спросил у коллег, какой сегодня день. Мне сказали: третье февраля. Я вписал дату и продолжил работать, а они стали шептаться, типа, день рождения же. Так всё равно было. — Я когда узнал, что Неа умер в мой день рождения, первое, о чём подумал, — как ты вообще это пережил. Боюсь представить, как сильно ты меня ненавидел… — Да, я забил на дни рождения в том числе из-за этого. Больно было вспоминать. — И каково тебе снова отмечать праздники? — Непривычно. Чувство, что я лишний, что я порчу всем настроение своим недовольным ебалом. — Это последнее, о чём тебе стоит переживать, Шур. — Ты правда изменился. Я никогда бы не подумал, что ты можешь быть таким заботливым. — То есть ты не жалеешь, что дал мне шанс? — Не жалею, — с улыбкой ответил ты и наконец посмотрел на меня. — С тобой правда стало лучше.       Ты погладил меня по щеке и снова поцеловал. Я достал ноги из воды, поднялся, едва не поскальзываясь, и протянул руку тебе. Ты тоже поднялся, молча, доверяя мне. Я скинул с плеч халат и небрежно бросил его на причале. — Купаться хочу, — объяснил я. — Пойдём? — Не холодно? — с улыбкой спросил ты, погладив меня по груди, спустившись вниз по животу, так, что я уже напридумывал себе всякого. — Раздевайся, и узнаешь, — улыбнулся я, кокетливо стаскивая халат с твоего плеча. Ты позволил снять его полностью. — Ты такой красивый. — Ты тоже, — прошептал ты и поцеловал меня в плечо. Твои руки нащупали резинку моих трусов и на секунду оттянули её. — Я думаю, это тоже лучше снять, чтобы не ходить потом мокрым, как думаешь? — Я уже от твоих действий буду мокрым ходить, — произнёс я, дерзко глядя тебе в глаза. Ты поднял брови, закатил глаза, улыбнулся, но ничего не сказал.       Ты вынул из пучка медную шпильку с антикварным морским стеклом — мой подарок тебе, — спрятал её в кармане халата и завязал волосы в узел. В воде мы оказались уже голыми. Пока ты осторожно спускался, то ли стесняясь (кого? меня? или темноты?), то ли привыкая к воде, я прыгнул с разбега и, немного ахуев от температуры, выплыл на поверхность, смеясь и зазывая тебя к себе. Я протянул тебе руку, и ты наконец спрыгнул в воду. — Я давно не плавал, — признался ты. — Я предпочитаю прогулки на лодке, всё-таки. — Не утонешь, не переживай. Помнишь, как мы с тобой купались пять лет назад? Тогда тоже было Рождество. — Это был Новый год, — поправил меня ты. — Да. Прости. У меня после алкоголя и наркотиков память испортилась. — Я часто вспоминал раньше ту ночь. Ты тогда сказал мне кое-что, во что я поверил…       Я вопросительно посмотрел на тебя, а ты отвёл взгляд и лёг на спину. Я тоже перевернулся на спину. Вода держала нас, и я слышал, помимо журчания, ещё и наше дыхание. — Ты сказал, что у нас впереди вся жизнь. Я тогда посмеялся, не веря, что ты хочешь провести всю жизнь вместе, и уточнил. Ты сказал, что не властен над обстоятельствами и моими чувствами. — Я вообще забыл об этом, — после долгой паузы ответил я. — А потом случилось то, что случилось.       Я взял тебя за руку. Мы ещё недолго полежали на поверхности воды, а потом я стал покрывать тебя брызгами, надеясь сменить наше настроение. Ты быстро подхватил мой игривый настрой, и вот мы уже, как раньше, смеёмся и покрываем друг друга брызгами воды, а я решаю нырнуть и схватить тебя за ноги. Ты завёлся и захотел мне отомстить, а я стал уплывать от тебя прочь, — так мы чуть не доплыли до другого берега, гоняясь друг за другом, и у тебя расплёлся твой узел, и ты стал похож на русалку с этими длинными волосами, и я даже почувствовал себя твоей жертвой, особенно, когда ты поймал меня и поцеловал так глубоко, что ещё немного, и у меня бы совсем закончился воздух, и я бы не смог доплыть обратно. Так мы резвились, чуть не топя друг друга, пока совсем не выдохлись, не замёрзли в этой воде. Я наблюдал, как ты грациозно забираешься на причал, как красиво мокрые волосы рассыпались по твоему телу, обрамили твою спину… Я ненадолго завис и пришел в себя, когда ты уже протягивал мне руку и халат. Мокрые, но довольные, мы ещё недолго просидели на этом причале, закуривая мои пидорские сигареты. Я понимал, что если мы сейчас уйдем обратно спать, я никогда тебе не расскажу, так что набрал побольше табачного дыма в рот и, выдохнув, начал. — Шур, мне ещё кое в чём нужно признаться.       Ты смотрел на меня так серьёзно, что мне стало до жути стыдно, и я сильнее закутался в тёплый халат, который почему-то больше не грел. — Я не бросал. Я всё так же не могу есть. Прости. — И сегодня? — И сегодня.       Я не мог смотреть тебе в глаза. Сигарета обожгла пальцы, а ты своим взглядом прожёг дыру во мне. — Ничего. Это мы тоже пройдём. Вместе. Только ты должен понять, что тебе это точно надо. — Я стараюсь. — Я верю. Давай всё-таки сходим к врачу.       Я нахмурился. Блять. Реально душевнобольных в семье два из двух. Ну почему, блять, мы не можем нормально… И во всем, сука, я виноват… — Давай.       Ты улыбнулся и обнял меня, дрожащего то ли от злости на себя же, то ли от холода. В гостевой комнате дома Кэмпбеллов было намного теплее и уютнее со сдвинутыми кроватями. Я быстро уснул в твоих объятиях, забыв о своём обещании. — Каждый год мы устраиваем новогодний корпоратив. Так вышло, что мне необходимо на нём быть. Хотя бы полчаса. Прости. Я постараюсь вернуться как можно раньше.       В России, хоть я и не жил с семьёй, я вспомнил привычку отмечать Новый год дома: все друзья, кого я звал провести ночь с тридцать первого на первое, почему-то отказывались, прикрываясь жёнами, детьми, приехавшими родственниками, а мне после стольких лет жизни вне России и тем более в Израиле, где я так и не привык к Новому году посреди осени, было непонятно, почему нельзя один раз за свои пятнадцать лет семейной жизни отпраздновать не дома, а в клубе или на съемной квартире? Теперь я понимал, почему: в праздничный день мне не хотелось отпускать тебя и на пять минут. — Сейчас так жарко, а ты в костюме, — заметил я, разглядывая твой образ. Скучная рубашка, скучные брюки. — Почему ты больше не носишь свою юбку?       Ты помолчал, посмотрел ещё раз на себя в зеркало, оглядел меня и только после этого подошёл к шкафу, из которого достал юбку. Мне так нравился твой вид в ней, что я не мог отвести взгляд. Тебя спасла лишь необходимость скорее выходить, иначе ты бы ещё долго выносил мой победный взгляд, полный довольства. Наедине с собой находиться было невыносимо. Работница уже давно приготовила нам праздничный ужин и ушла отмечать домой, я сто раз проверил, как красиво на мне сидит одежда, которую я приготовил для праздника… Вот она приготовила, а разве кто-то это будет есть? Ты, может быть, и съешь своё, а для меня она запекла целый стейк, и что, я съем две вилки, засуну два пальца в рот и больше в жизни не притронусь к нему.       Я решил уснуть. Разбудил меня уже ты, когда за окнами было темно. — Праздник не проспишь? — без тени шутки спросил ты. — Мне было скучно без тебя.       Я стал просыпаться, тереть глаза, и когда снова смог видеть, напомнил себе, что ты в юбке, и что я снова могу этим наслаждаться. Ты позвал меня на балкон и протянул пачку, когда я переступил порог. Твои губы уже сжимали сигарету, а руки держали в руках уже использованную зажигалку. Я тоже поджёг одну и затянулся. Ты выглядел слишком невесело после корпоратива, если можно про тебя так сказать. — Ты очень красивый, — начал я. — Особенно в этой юбке. Так почему ты перестал её носить?       Ты ничего мне не ответил, и я зачем-то решил озвучить свою догадку. — Это после той ночи?       Ты вздохнул, но продолжил молча скидывать пепел с сигареты. — Ты не носишь юбку и избегаешь меня пьяного, хотя говорил, что всё нормально после того раза. Шур, ты обещал меня не обманывать! Ты правда боишься меня? — Я и не обманываю, — ты наконец поднял на меня взгляд и подал голос. — И не боюсь. Я… наоборот, Лёв, мне понравилось. Очень.       Я нахмурился, а ты произнёс то, что я не хотел бы слышать: — Хочешь, повторим?       Я отрицательно замотал головой, а ты так легко пожал плечами. — Как хочешь. Просто по сути это почти единственный способ поебаться в ближайшее время.       Меня всегда бесило то, с какой лёгкостью ты говоришь об этом: я ведь знаю, что ты тоже страдаешь, что ты поэтому сейчас куришь уже вторую сигарету, ты тоже нервничаешь! — Я так не могу. Я хочу, чтобы тебе тоже было хорошо. По-настоящему. — Мне будет хорошо, если ты возьмёшь себя в руки и начнёшь есть. — Кто бы говорил, Шур.       Мне стало казаться, что мы в ебаном замкнутом круге. — И кто тебе сказал, что мне не будет хорошо по-настоящему…       Ты сказал это куда-то в воздух, и слова твои сдул ветер. Вот ты уже прямо говоришь о том, чего хочешь, а я мнусь на этом балконе, переступая с ноги на ногу, ломаюсь, как подросток, и точно знаю, что не смогу. — Таблетки. — Чего? — Сколько ты уже не пьёшь? — Лёв, я пью, просто меньше, чем обычно. — Неважно. Сколько? — Две недели где-то. Но я ещё не бросаю…       Когда ты договорил, я был уже внутри квартиры, в ванной, обыскивал аптечку в поисках нужной мне баночки. Я плохо запоминал названия лекарств, но то, что искал, я запомнил надолго. Когда я принёс её тебе, ты, уже вышедший с балкона, как будто испугался меня, отошёл назад и с недоверием посмотрел. — И зачем ты это принёс? — Расскажи мне, что это.       Ты вздохнул и сел на край кровати. Я не унимался, я сел рядом и стал выпрашивать ответ. — Знаешь, я так не хотел, чтобы ты лез в эту всю хуйню. Я сам-то уже давно ничего не понимаю и делаю то, что мне говорит врач: это пить так, это пить наполовину, этого один грамм, этого пятнадцать, это вообще нельзя… Тебе точно нужно это всё знать? — Точно, — уверенно ответил я. На самом деле я не был так уверен и сейчас уже думал, что открываю ящик Пандоры, но меня интересовали конкретно те таблетки, которые я тебе принёс. Те, что ты пил каждый день, я и так видел повсюду. Ты вздохнул. — Это очередная добавка к антидепрессантам. Она должна нейтрализовать побочки. У неё не получается. Я ей не пользуюсь.       Ты говорил так быстро и кратко, словно чувствовал отвращение. — Тут немного их осталось. Ты пользовался. — Когда помогало, пользовался. Потом перестало. — Когда? — Лёв, тебе зачем это всё? — Ну скажи. Просто… помнишь, наш первый секс в этом году, тогда всё было так хорошо, я бы никогда в жизни не подумал, что у тебя-то какие-то проблемы… А ты тогда на них был, да? — Да. И в следующий раз тоже. Потом я ещё раз пробовал, и уже никакого эффекта. Только хуже. Забей, Лёв, здесь поможет только полный отказ. Я пока ещё не знаю, смогу ли я. — Блять, как всё сложно, — вздохнул я. — Я знал, что для тебя это будет сложно.       Ты ответил слишком безразлично, так что я заметил, что ты играешь. Поняв, что я сказал, я взял тебя, спешащего покинуть мою компанию, за руку, остановил и стал пояснять: — Нет, Шур, я не настаиваю, мне просто интересно, я в интернете прочитал, — я стал оправдываться, поняв, что со стороны я выгляжу так, словно заставляю тебя выпить эти таблетки, лишь бы не меняться ролями в сексе. — А почему не сможешь? Ты же уже две недели… — Потому что это одни из самых хуевых двух недель в моей жизни, — признался ты, а мне стало так обидно за то, что для тебя эти наши совместные две недели — самые хуевые. Две недели, за которые мы сходили на свидание, за которые мы официально стали парой, за которые мы ещё больше сблизились, отметили Рождество и столько раз открылись друг другу… — Почему? — Блять, ну что за тупой вопрос, Лёва, — вдруг ответил ты резко и грубо, отчего я отодвинулся от тебя. — Потому что это те же самые наркотики, а тебе ли не знать, как тяжело с них слезать? Я каждый день думаю, как бы не умереть от боли в теле, от давления, от того, что башка раскалывается, от того, что в принципе пиздецки хочется умереть, и при этом нужно строить из себя нормального человека, ходить на ебучие корпоративы, на праздники, теперь ещё с тобой нужно возиться, а ты, тебе всё не нравится, ты всё хочешь здесь и сейчас, и секса хочется — а мне думаешь не хочется? Хотя сейчас с такой отменой мне уже нихуя не хочется, но — так, как я могу, тебе не подходит, тебе нужно, чтобы обязательно тебя ебали в жопу, а я блять не могу, так может ты поедешь обратно в Россию и продолжишь там давать кому попало, а потом вернёшься, когда я вылечусь? Я и так всё делаю ради этого, ради тебя, я бы так и продолжал пить таблетки всю жизнь, потому что мне с ними хорошо, но я хочу, чтобы и у нас с тобой всё было хорошо, а ты не можешь, блять, потерпеть!       Это был первый раз за эти полгода, когда ты так сорвался на меня, когда ты кричал, наступая на меня. А пока ты кричал, я, не глядя на тебя, а пряча взгляд где-то в полу, убеждал себя, что это ты просто злой из-за отмены, просто твоя нервная система дала сбой, это не твои настоящие эмоции, что ты меня любишь и не собирался вообще срываться. Только не получалось: слишком здравым было осознание того, что ты во всём прав. Я, блять, такой неблагодарный, а ещё сам выёбываюсь со своим питанием, заставляю тебя и из-за этого переживать… Пока я набирал в себе силы, чтобы извиниться, ты уже вышел из комнаты, закрыв дверь, отделив нас друг от друга. Я прислушивался, и тревожность во мне заставляла подойти к тебе, оградить от попыток сделать что-то глупое, но я не мог подняться с места, прикованный к кровати, как в тот раз, когда осознал, что сделал. Пока я заставлял себя встать, по квартире разнёсся грохот. Это так закрылась входная дверь. Я пытался убедить себя, что она хлопнула от сквозняка. Я готов был растерзать себя от чувства вины, пока тебя не было: я представлял, что ты бросаешься под машину, прыгаешь с моста, вешаешься в парке, тонешь в озере в саду — во всё, что мог придумать мой мозг, я начинал тут же верить и ненавидел себя за то, что не остановил тебя, позволил тебе уйти умирать, как домашнему коту, который, осознав близость смерти, вдруг ушёл из дома…       Ты вернулся через пятнадцать минут. Я всё ещё не решался открыть дверь и подойти к тебе, я только прислушивался к твоим шагам, к звону посуды. А потом ты появился передо мной, словно возник из ниоткуда. С двумя рюмками и бутылкой коньяка. — Шур, тебе же нельзя… — Да мне дохуя чего нельзя. Похуй, не?       Ты поставил рюмки на пол, сам сел рядом и стал разливать в них коньяк. Я спустился к тебе и взял одну, когда ты уже держал свою рюмку. Ты стукнул их друг о друга и перед тем, как выпить, произнёс: — С Новым годом. — С Новым годом, — ответил я.       Ты поцеловал меня после глотка, и кроме горечи алкоголя я почувствовал шоколадно-вишнёвую сладость на твоих губах. Как же много ты куришь из-за меня! — Где ты взял алкоголь за полчаса до Нового года? — В баре, Лёв. — А…       Ты снова стал меня целовать, властно и жадно. — Шур, покажи руку, пожалуйста.       Ты попытался закатать рукав, но он не закатывался, так что ты снял рубашку полностью. — Ого, она так быстро заживает… — Больше месяца прошло, Лёв. — Шрам останется огромный, — сказал я, и голосом своим выдал разочарование и обиду. — Из-за меня. — Блять, нашёл, о чём переживать. — Ты тоже из-за хуйни переживаешь. — Ты не хуйня, ясно? — И ты тоже. — Дурак. — И ты тоже.       Ты взял меня за щёки и снова поцеловал. — Люблю тебя. Пиздец, как так получилось, нахуй.       Я рассмеялся, и ты посмотрел на меня с недоумением, продолжая улыбаться. — Ой, иди нахуй, — в итоге добавил ты и тоже посмеялся.