старые раны II

      Январь в своём обыкновении мог бы пролететь незаметно, как обычно бывает с этим месяцем, но не в этом году, даже несмотря на то, что у нас почти не было выходных. Нет, не работа: редкие съёмки, которых у меня было всего четыре за месяц, принесли денег больше, чем десять за предыдущие месяцы. Я был бы рад и дальше днями быть в работе, а свободное время проводить вместе, но ты был другого мнения: ты водил меня по врачам, как в детстве меня водила мать за ручку, и эти походы высасывали из меня все силы, и дома я мог только спать. А ты, кроме того, что водил меня всюду, ещё и сам пропадал где-то, впрочем, как и всегда. Мы когда-нибудь будем вместе?       Время на этих дурацких сессиях тянулось раз в пять медленнее обычного. Ты долго рассказывал мне, что мне необходимо быть честным, быть открытым, потому что только так мы сможем чего-то добиться, и что только я могу изменить себя, и я это всё слушал, слабо кивал, а когда ты отворачивался, я устало закатывал глаза. Я знаю, что ты разочарован во мне с тех пор, как я… Да вообще давно ты во мне разочарован. Просто ты, видимо, очень хорошо помнишь, как я скучал и отказывался говорить на сеансе у твоего психолога после той съёмки, и думаешь, что я опять потрачу время зря. А ты прав. Большую часть времени я кривлялся, глупо шутил и нагло врал бедной женщине, которая изо всех сил меня терпела, наводящими вопросами пыталась узнать хоть немного правды, пыталась мне как-то помочь, и я понимал, какой я придурок, но продолжал издеваться в первую очередь над собой. Меня раздражало, что эта женщина, и даже ты — вы все мыслите шаблонами, и думаете, что все люди одинаковые, что всех можно вылечить по одной схеме, нужно только эту схему найти, а чтобы её найти, нужно человека разговорить. И вам даже в голову не приходит, что я сложнее, чем эти схемы, чем эти шаблоны, что я совсем другой, что я, в конце концов, родился таким, и никто не сможет меня понять. Даже ты, Шур, как бы сильно ни старался; ты ухватился несколько лет назад за своих психологов, думая, что терапия может тебе помочь, но тебе от неё только хуже, и ты даже признаёшь это, но не можешь бросить, потому что — веришь в эту спасительную силу псевдонауки и продолжаешь уничтожать свой организм таблетками, которые тебе даже не помогают, и пытаешься в это всё завлечь меня. А я представляю, до чего это доводит: я смотрел когда-то сериал про психушку, и ничем хорошим жизнь в ней не закончилась! И ты, Шур, хочешь так же до конца сойти с ума? — Вы задумались над ответом или о чём-то своём? — Извините, а какой вопрос?       Женщина улыбнулась, словно не заебалась уже тянуть меня. Как она вообще меня терпит? — Вам не нравится здесь? — Не нравится, — ответил я наконец честно. — Вам часто приходится делать то, что вам не нравится? — Всю жизнь, — со вздохом ответил я. — Либо у меня нет выбора не делать то, от чего меня тошнит, либо меня начинает тошнить от того, о чём я мечтал. — Можете привести пример? — Когда я уехал в Россию, я думал, что наконец нашёл своё призвание, — я вдруг стал говорить откровенно и сам этому удивился, но продолжил. — Но потом я быстро бросил это дело и оставшиеся годы доживал там, ненавидя себя, своё окружение и всё, что я делал. — Вы делали это ради кого-то?       Перед моими глазами вдруг появилась наша питерская засранная квартира, пропитанная дымом, с рваными обоями и дырами в полу, и спящий Васильев, завёрнутый в колючее бабушкино одеяло. — Наверное. — А сейчас, то, что вы делаете — вы делаете это ради себя или ради кого-то?       Блять, если бы я делал что-то ради себя, я бы вряд-ли вообще уехал когда-нибудь из Минска! — Я не знаю, — соврал я. — Мне тоже надоело ненавидеть себя, своё отражение в зеркале, но я как-то привык с этим жить. А вот… он не привык. Он думает, что мне можно помочь. И я ради него здесь. Чтобы он был спокоен. — Вы хотите, чтобы ваш партнёр был спокоен за вас, но не хотите устранять причину его беспокойства?       Вот опять она начинает меня раздражать. Ну даже если я скажу ей правду, что это изменит? Я устало откинулся на спинку стула, устремив взгляд на потолок, и едва не завыл. Шур, я так мучаюсь ради тебя, всё ради тебя… — Вы хотите, чтобы он принял вас таким, какой вы есть, правильно? — Ага, — устало ответил я. — Как вы думаете, вы сами приняли себя таким, какой вы есть?       Я посмотрел на неё, нахмурившись, и не спешил отвечать. — Подумайте об этом до следующего сеанса, пожалуйста. — А если я не приду? — Вам всё равно будет полезно поразмышлять об этом, — ответила она с улыбкой. Бля, будь я на её месте, я бы себе уже втащил давно. — Если я не забуду. — Буду рада видеть вас снова. — Ага, до свидания, — бросил я, забирая вещи со стула и спеша покинуть её кабинет.       Я бегом спускался по лестнице и набирал твой номер, чтобы наконец нажаловаться тебе, признаться, что я не хочу больше к ней ходить — а ты не брал трубку, и я начинал злиться. Вадим на машине уже ждал меня внизу. — Ты не в настроении? — спросил меня он после того, как я не ответил на его вопросы про сеанс, а вместо этого молча стал пристёгиваться и снова пытаться до тебя дозвониться. — Где Шура? Сегодня выходной, а он трубку не берёт, — наконец спросил я. — Я только что отвёз его в одну из пекарен. Он не говорил? — Не говорил, Вадь, если б говорил, я бы не спрашивал, да? — Тише, Лёв, спокойно, — он почему-то говорил, как ты. — Сейчас приедем туда. — А что он в выходной там делает? — Так он постоянно ездит по пекарням, — невозмутимо ответил Вадим, а я задумался и вспомнил, что то же самое мне говорила Диана. Я ведь тебя так и встретил, когда ты ездил с проверками. Так вот, что означает твоё «по делам». — Не знаю, лучше сам у него спроси. — Спасибо.       Я включил музыку, так что дальше мы ехали молча и недолго. Вадим остановил меня в до боли знакомом месте — у той пекарни, где мы с вместе когда-то работали. Там, где мне нахамил тот дебильный бариста и где Стивен стал директором. Блять, до сих пор стыдно за ту интрижку с ним. — Звоните, окей? Я по делам скатаюсь, — предупредил меня Вадим, когда я уже выходил из его автомобиля. — Давай.       За полгода нахождения в Австралии я так редко был в твоих пекарнях, что в общем-то даже не очень понимал, что в них изменилось, кроме дизайна и цен, а ты сам не любил говорить про работу, прикрываясь тем, что это скучно и муторно. Разве может быть скучной работа, которой ты посвящаешь всё свободное время, на которую приезжаешь в свои выходные? Я подошёл к тебе, держащему в руке чашку. Ты что-то в ней рассматривал, так что даже не заметил меня. — Привет, Шурик.       Ты поднял на меня взгляд, и мне удалось заметить, как изменилось твоё лицо, как спало с него напряжение, а морщины меж бровей разгладились. Давно ты так на меня не реагировал. — Привет, — ты взял мою руку и поцеловал. Ты так делал постоянно, но я до сих пор не привык, особенно на людях, так что всё ещё смущался. — Я думал, ты домой поедешь. — Дома нечего делать, так что я решил поехать к тебе, — с улыбкой ответил я, присаживаясь рядом с тобой. — А ты чем тут занимаешься? — Да как обычно, — ответил ты, пожимая плечами и делая глоток кофе. — Сижу, смотрю, как ребята работают, проверяю качество. — А у тебя нет людей, которые должны этим заниматься? — поинтересовался я. В какой-то момент я пожалел, что сел рядом с тобой, а не напротив, потому что так мне было бы намного удобнее рассматривать тебя. Ты редко одевался так неформально на выход, особенно на работу — обычно ты был в сложных расшитых костюмах, в юбках, а сейчас на тебе, как тогда, в день нашего свидания, глухая водолазка и джинсы. И как тебе не жарко? — Есть. Не то, чтобы я им не доверяю, но мне спокойнее, когда я сам своими глазами вижу, что происходит. Мне всё равно нужно самому проверять каждую пекарню, хотя бы раз в несколько месяцев. Но я так люблю этим заниматься, что езжу чаще. Хочешь кофе?       Я посмотрел в сторону бара и увидел за ним того самого парня, с которым у нас был неприятный диалог. — Хочу. А ещё, знаешь, вон тот мальчик, он мне нахамил, когда я только приехал.       Ты недовольно посмотрел в его сторону. — Что он сказал? — Много чего. Мне было обидно. — Я понял. — Ты его не уволишь? — Я поговорю с управляющим этой точки и там уже посмотрим. — Хорошо. — А чего раньше не сказал? — Забыл. — Латте тебе взять? — спросил вдруг ты, поднимаясь. — Да. И что-нибудь с ягодами. — Вот в чём, а в этом ты не изменился.       Я улыбнулся. Это был первый день февраля. Ты уже больше месяца слезал с таблеток, и я с каждым днём видел, как ты менялся, как ты становился более нежным, как эмоции проступали на твоём лице. Я не говорил тебе этого прямо, но каждый день начинал с комплимента: я говорил, что ты прекрасно выглядишь, и ни разу не врал; о том, что тебе намного лучше, я понял, когда ты решил устроить вечеринку на свой день рождения. — Такой кофе вкусный, — произнёс я, слизывая с губ пенку. — Да, — с улыбкой ответил ты. — Я вроде не говорил, но я тут всё переделал в какой-то момент… Мы запустили своё производство, здесь, в Мельбурне, и у нас теперь не только выпечка своя, но вообще всё, и десерты, и еда, и кофе… Только молоко не наше, — посмеялся ты. — Круто. Я всё ещё в ахуе, как ты за пять лет столько всего сделал. — Да, вот так… Я за эти пять лет… Как сказать… В общем, я когда в Россию летал, это был не первый раз, когда я улетал из страны, но первый раз, когда я летел один. Мы с Неа по разным странам летали, по континентам, где выращивают кофе. Пробовали, что закупать, были в Китае, в нескольких африканских странах, в Южной Америке, в Индонезии. За месяц столько кофе напились, что потом нас от него тошнило, — ты посмеялся, — Но нужно было дальше пить. Весело было… У него много рисунков с той поездки осталось. Приедем домой, могу показать. — Я бы тоже хотел везде побывать и попить с тобой кофе, — ответил я влюблённо. Не представляю, каково путешествовать с тобой. — Ещё съездим, когда буду ассортимент расширять, — улыбнулся ты и накрыл свою ладонь моей. Как хорошо было с тобой таким открытым и счастливым — я настолько отвлёкся от окружающих нас проблем, что смог без задней мысли поесть, и ни разу не вспомнил о том, что я хотел, вообще-то, прочистить желудок. Как будто даже и не хотелось больше.       Одно только твоё хорошее настроение помогало поверить, что мы с тобой всё делаем правильно, что мы живём ту жизнь, которую и должны жить, что я не зря вернулся, а ты не зря дал мне второй шанс. Ты держал меня за руку, когда мы шли по пляжу, босиком, разрешая тёплой воде касаться наших ног. Закатное солнце, отражающееся в заливе, немного слепило, но я всё равно смотрел на тебя — я так любил видеть твою улыбку, означающую нашу — твою — большую победу. Редко в Мельбурне бывает так спокойно, что и на пляже нет толп, о которые обычно спотыкаешься, и по воде не гоняют на сёрфах и катерах. Я рад, что даже город позволил нам насладиться этим вечером. — Знаешь, Лёв, нам нужно будет этим вечером кое-что сделать.       У меня не было ни одной мысли, о чём именно ты говорил. — Шур, что угодно. Кроме психолога, ладно? Я дважды за день не выдержу. — Нет, — спокойно ответил ты, игнорируя мои жалобы. — К нам на днях заедут Кэмпбеллы. Надо будет разобрать вещи Неа, что-то им отдать, что-то нам оставить…       Я хотел спросить, почему два года никто этим не занимался, а сейчас вдруг это стало необходимо, но потом сам нашёл несколько ответов на свой вопрос и замолчал. Если у тебя появились силы на то, чтобы отпустить наконец своё прошлое, мне лучше помолчать и не ломать твою решимость. — Хорошо. — Можешь выбрать из одежды, что хочешь носить, и там краски ещё какие-то были, если захочешь рисовать. Я подумал, тебе это будет интересно, — с улыбкой объяснил ты. — Поэтому не стал без тебя этим заниматься. — Я понял. Ты не хочешь искупаться? — с надеждой на твоё весёлое настроение спросил я. — В такой одежде — нет, — спокойно ответил ты. — Так давай разденем тебя. — Я не буду здесь раздеваться. — Жаль, а я буду, — быстро произнёс я и в ту же секунду сунул тебе в руки футболку, что только что была на мне.       Я отдал тебе шорты, быстро стянул с ног кроссовки и побежал к воде. В России я жил вдалеке от моря, и ближайшим ко мне водоёмом, где теоретически можно искупаться, был холодный финский залив, заставленный кораблями и окружённый заброшенными домами. В область мы с Сашей выезжали редко, никто из друзей не пригашал меня к себе на дачу, так что после Израиля и Австралии я сильно изголодался по доступным пляжам. Я прыгнул в воду, зная, что ты на берегу точно стоишь и закатываешь глаза, может быть, даже смущаешься из-за моего поведения; нос стало щипать, и я не сразу смог открыть глаза и встать на ноги, но мне было просто хорошо от одного нахождения в среде, которая когда-то была для нас родной. — Не утони только, — услышал я вдруг рядом с собой. Я обернулся и увидел, что ты стоишь в воде по щиколотку, закатав джинсы повыше. — Я стараюсь, — с улыбкой ответил я и стал подходить к тебе ближе, коварно склоняясь к воде. — Не вздумай, — ты отошёл ближе к берегу. — Эй, эй, не надо!       Я хотел схватить тебя за ногу и потащить к себе, но вовремя передумал — и вместо этого запустил в тебя брызги, от которых ты тут же стал уворачиваться так, чтобы не намочить одежду. Пока я смеялся, ты когда-то успел подойти ко мне и — ногой зачерпнуть побольше воды так, чтобы полностью облить меня брызгами. Я от этого ещё больше засмеялся.       По дороге домой ты не переставал ворчать, что неприлично идти по улице мокрым (пока мы шли до машины — а это пять минут), что мы намочим Вадиму салон, что я веду, себя как ребёнок… Но ты ворчал с улыбкой, пихая меня в бок, распутывая мои мокрые волосы. И я улыбался тоже. Дома ты сперва отправил меня в душ смывать песок и воду, а потом поставил пластинку и, когда я пришёл к тебе с капающими волосами, стал показывать мне то, что обещал — рисунки. Это был целый альбом, куда были вклеены фотографии, билеты, чеки, открытки, фантики — всё подряд, что попадало ему в руки во время вашей поездки. Таких альбомов была высокая стопка, и мне, если честно, хотелось рассмотреть каждый, но ты попросил сперва разобраться с остальным, и я тебя послушал. Какие-то картины со стен мы сняли, заменили их другими, вставили другие фотографии в рамки, поменяли зарисовки на магнитной стене и даже переставили скульптуры, некоторые из них так же решили увезти к родителям. Так до глубокой ночи мы рассматривали картины, складывали холсты так, чтобы их удобнее было перевезти, а когда разобрались с комнатой, перешли в гардеробную, где я перемерил кучу одежды, которую раньше не брал в руки, и всё это под твоим наблюдением. Интересно, что ты чувствовал этой ночью? Тебе было легко отпускать это всё, или мой вид в его одежде, с его картинами в руках терзал тебя и вновь заставлял замкнуться в себе? — Мне кажется, тебе идёт вообще всё, — вдруг сказал ты, когда я крутился перед зеркалом в какой-то винтажной рубашке и вельветовых шортах. — Конечно, если одежда красивая, — ответил я и подошёл к тебе. Ты успел принести в гардеробную стул, чтобы не сидеть на полу. Я сел тебе на колени. — Помнишь, в чём я ходил раньше? — Одежда просто подчёркивает твою красоту, вот и всё. А ты и без неё очень красивый.       Ты проговорил это, утыкаясь мне в шею и щекоча её своим дыханием и короткой щетиной. Я боялся, что долго просто так у тебя на коленях не просижу. — Давай потом закончим с этим, ладно? Я устал, — пожаловался я. Ты, наверное, тоже вымотался. — Давай, — согласился ты и поднял на меня взгляд — тоже уставший, но полный любви. Я улыбнулся, понимая, что теперь ты будешь таким всегда.       Я положил руку тебе на щёку, погладил большим пальцем, и ты от этого движения промурчал, прикрыв глаза. Я поцеловал тебя, скорее просто лёгким движением коснулся твоих губ своими, а ты после этого прижал меня и ещё долго не отпускал, пока я почти не заставил тебя отпустить меня и пойти наконец спать, пока я не отдавил тебе ноги. И пока ещё держал себя в руках.       В воскресенье ты решил не ехать на работу, так что позволил себе проспать до часу дня. Я почти всё утро наблюдал за тем, как ты спишь. Мне очень хотелось тебя разбудить, но я не позволил себе этого, хоть я и трогал всё утро тебя, гладил спину, волосы, целовал в шею. Я думал… Как обычно, о том, как сильно хочу тебя, а ты вроде как, больше не пьёшь таблетки, так может быть, мы сможем… А потом опять замечал, что опять требую от тебя одного и того же. А я просто устал запираться в душе или ждать момента, когда я буду дома один. И хотя ты без конца предлагал мне другие варианты, я продолжал хотеть именно ощутить тебя в себе… Может, хотя бы завтра, в честь праздника, у нас получится?       Мне стало скучно со спящим тобой, а есть я по обычаю не хотел, так что я решил продолжить разбирать вещи. Меня не отпускала одна его неоконченная картина — та самая, что стояла на мольберте всё время. Я смотрел на неё каждый день и думал только о том, как хотел её закончить. Я не рисовал красками уже несколько лет: в Израиле у меня была акварель, которой я писал ещё в Минске. В Израиле она и осталась. В России я редко рисовал, и в основном это были либо чёрные гелиевые ручки, либо цветные карандаши, да и ни одного рисунка я не взял с собой, потому что в основном рисовал Сашу, бутылки пива и всё то, что нас окружало.       Картину Неа начал рисовать темперой. Я всего пару раз пользовался ей, в художке, на какой-то росписи по дереву — мне не очень нравился этот предмет, и я прогуливал его, как и многие остальные. Я вообще хотел бросить художку, но почему-то остался до конца и даже получил диплом. Он висит у моей мамы дома. Так вот, темпера… Я не совсем помнил, как с ней обращаться, и вообще не знал, как именно хочу закончить чужую картину, но я просто знал, что хочу взять его кисть в руки, что хочу окунуть её в его краску, оставить мазки на его холсте, стать частью его работы. И я начал, надеясь в процессе понять, что именно я рисую. Это такое забытое чувство: окунаться в процесс рисования с головой, слышать только свои мысли-рассуждения, где и как оставить мазок, да бульканье кисти в воде. Может, мне и правда стоило стать художником, а не музыкантом? Я же даже в музыкалку не ходил, в отличие о тебя. — Morning, — вдруг услышал я твой тихий шёпот, настолько тихий, что остальную часть фразы я просто не услышал.       Я не успел обернуться с улыбкой, как ты уже в голос добавил: — Бля, Лёв, это ты, а я думал, я ещё сплю…       Ты провёл ладонью по лицу, и тогда я всё понял. Ну, конечно, я сижу в его одежде, рисую его красками на его холсте. — Доброе утро. Ты же не против, что я… — Конечно, нет. Я только за. Просто немного испугался, — ты зевнул, и потом продолжил. — Ты не голодный? — М-м-м, я бы не отказался от кофе, — я потянулся. — А то я уже устал… — Я тебя понял, — ответил ты и, ещё немного полежав в кровати и понаблюдав за мной, ушёл на кухню. Я услышал, как заиграло радио, зашумела вода, закипел чайник, зашипело масло. Я и правда хотел есть.       Ты принёс мне завтрак в комнату, сел со мной рядом на пол, и тогда я отложил кисти. — Бля, руки грязные, я щас всё испачкаю в краске.       Ты улыбнулся. — Да забей. Тут уже всё в краске, если ты не заметил. — Ну, посуда пока чистая, — тоже улыбнулся я. Так легко заставить тебя сбросить свою маску строгости. Я чувствовал, что совсем скоро мы сбросим и все остальные.