старые раны II

      Я в преддверии твоего дня рождения без конца думал о том, что ты запланировал на завтрашний день: вечеринку ты перенёс на выходные. Пойдём ли мы с тобой куда-то завтра? Или ты поедешь на работу, потому что это понедельник? Или мы просто проспим весь твой день рождения, не переставая обнимать друг друга?       Конечно же, ты поедешь на работу. И хотя ты пообещал мне, что ненадолго, что скоро вернёшься и что ты едешь туда просто отметиться, получить поздравления и привезти в офис торт, я всё равно был недоволен. Меня начинала бесить твоя работа: праздники ты не любишь, но на Новый год и на день рождения ты обязан появиться там. Я решил думать, что ты просто лишаешь меня своей унылой компании, но если бы я мог выбирать, с кем проводить праздник, я бы точно выбрал тебя, а не пустую квартиру. Пустую… Нет, кое-что в твоём уходе было мне на руку.       Я проснулся раньше тебя, чтобы успеть принять доставку цветов и, может, приготовить тебе что-то на завтрак, хотя бы сварить кофе, но ты, видимо, проснулся от шума входной двери. — Лёв, ты куда собрался в такую рань, — промычал ты, трущий глаза, подходя ко мне, стоящему в коридоре в праздничной одежде. — С днём рождения, — ответил тебе я, протягивая букет и шагая тебе навстречу маленькими, неуклюжими шагами. Ты перестал тереть глаза, посмотрел на меня с непониманием, нахмурил брови и только через несколько секунд осознал. Тогда ты взял букет в руки. Ты такой милый, когда не контролируешь ситуацию, когда ещё, едва проснувшись, не понимаешь, что происходит. — Спасибо. — Я тебя люблю, — добавил я и поцеловал тебя в щёку. — И я тебя, — ответил ты и зевнул. — Я ещё хочу спать. Можешь подрезать цветы и в вазу поставить?       У тебя на глазах после зевания скопились слёзы, отчего ты выглядел ещё более мило и по-детски. Ты редко был таким. — Конечно. А работа? — Да в пизду.       Ты рухнул на кровать и почти сразу же уснул. На работу ты всё-таки пошёл, как только выспался, и собирался для этого больше часа — укладывал волосы, гладил костюм, шёлковую юбку, делал макияж, что я даже решил уточнить, а точно ли ты идёшь туда просто отметиться. Ты улыбнулся и ответил, что даже отмечаться нужно красивым. Нет, ты точно здоров, Шур. Ты поцеловал меня на прощание так глубоко, что я пригрозил тебе, что ты после такого никуда не пойдёшь — и ты отпустил меня, глянул в последний раз в зеркало и скрылся за входной дверью. Я мог бы сказать, что теперь мне будет скучно, но — нет. Ко мне как раз обещала приехать Катерина, чтобы забрать вещи и передать тебе подарок. Из всей семьи Кэмпбеллов она нравилась мне меньше всех — слишком взрослая, слишком серьёзная и самостоятельная, она была средним ребёнком и первой дочерью, относилась ко мне с большим подозрением и даже пренебрежением, пускай и минимальным, пускай и хотела его скрыть — я всё видел. — А почему именно ты ко мне приехала? — всё-таки спросил её я, пока мы укладывали вещи в багажник машины. Она со всей своей строгостью и утончённостью так не подходила этому фургону. — Родители на работе, а Ева не водит. Ты хотел видеть кого-то другого? — Нет, просто… Твой Фольксваген? — Семейный. У меня Инфинити прошлогодняя. — Недавно водишь? — С шестнадцати.       Я видел, как она старается вести себя со мной любезно. — Круто. Я в тринадцать… — я хотел было начать рассказ о том, как я угонял тачки, чтобы покатать на них парней, но понял, что так её отношение ко мне испортится окончательно. — Я, короче, с детства машинами увлекаюсь. У меня коллекция миниатюр. Была. С этими вечными переездами её почти не осталось. — Ты здесь ездил уже? — спросила она, закрыв багажник. — Пока нет. Я только присматриваюсь. Да и не на чем было. Может, как-нибудь попрошу у Вадима порулить. — Тебе придётся получать права ещё раз. С иностранными уже нельзя, прошло больше трёх месяцев. — Ну, пересдам экзамен, это просто… — О, ты ещё не знаешь, как у нас это устроено.       Катерина посмеялась. Я не понимал, почему она так запугивает меня автошколой. Перед эмиграцией, ещё в восемнадцать лет, я получил права на все категории, благодаря чему смог подрабатывать и в такси, и на погрузчике, и однажды чуть не ушёл в дальнобой. Она думает, я не смогу сдать ещё раз? — Заранее скажу: с правами здесь очень строго. Не вздумай садиться за руль, пока их не получишь, окей? — Да понял я. — Это все вещи? — Да. Не забудь подарок отдать. — О таком не забудешь.       Она открыла переднюю дверь фургона, вытащила из него большую сумку с двумя пакетами и тут же поставила мне на руки. — Держишь? — Держу. — До скорого. Передай поздравления. — Передам…       Она села в фургон и как-то слишком громко захлопнула дверь. Я едва зашёл домой, нагруженный. Мне оставалось только ждать тебя, и я всё смотрел на подарок в нетерпении и улыбался, словно его подарили мне. Конечно, тяжело такому подарку не уделять внимание. Я долго ходил по квартире, не находя себе места — я ждал, когда ты придёшь домой и я смогу подарить тебе этот подарок, и я переживал, как ты его примешь, как ты отреагируешь. Я, как обычно, от страха и нервов не ел, и даже не смог пить, я просто садился на кровать, ложился на спину, а потом вставал и продолжал так по кругу. Я пытался рисовать, но как только вырисовывалась фигура, я тут же уничтожал её, создавая на её месте чёрную дыру, комкая бумагу, и так по кругу. Наконец ты вернулся — но вместо тебя в квартиру зашёл целый цветочный магазин, и только потом я смог за стеной букетов разглядеть тебя. — С возвращением. Мы заждались, — с улыбкой произнёс я.       Ты отодвинул цветы, чтобы рассмотреть меня с прищуром, видимо, удивившись слову «мы». Тут же твой взгляд изменился, а лицо разгладилось. — Это кто? — тихим и высоким голосом произнёс ты, едва осознав, и ты даже выронил все букеты из рук, когда подходил ближе ко мне, когда протягивал руки и улыбался, как ребёнок, когда твои губы дрожали, а глаза сильнее щурились, чтобы не выпустить слёзы. — Это твой подарок, — ответил я, передавая тебе в руки котёнка. Он, едва оказавшись у тебя, стал сразу жаться к тебе, забрался повыше к плечу и уткнулся мордочкой в шею, и ты смеялся от того, как он щекотал твою кожу влажным носом и шершавым языком. С другой стороны тебя в щёку поцеловал я. — А ты… Ты как узнал, что я именно такого хотел? — ты наконец посмотрел на меня, всё ещё улыбаясь. Котёнок сфинкса продолжал лазить по тебе, цепляясь за вышивку на пиджаке, но ты, видимо, не боялся затяжек и царапин, ты позволял ему портить твою одежду. А ещё он громко урчал. — Это не я, — признался я честно. — Это Кэмпбеллы. У меня для тебя другой подарок. — Да?       Ты подошёл ко мне ближе и зачем-то провёл ладонью по моему телу от шеи до живота. Я непонимающе взглянул на тебя. — Проверяю, вдруг ты опять решил поиграть в ночной клуб, — с улыбкой ответил ты. — А тебе тогда не понравилось? — удивлённо спросил я. Ахуенно спустя столько лет узнавать, что на самом деле ты мне соврал в ту ночь. — Понравилось. Просто я не думаю, что в этом году такой подарок будет уместен. — А это мы сегодня проверим.       Ты цокнул, а я посмеялся и пихнул тебя в бок. Котёнок попросился на пол, и ты отпустил его. — Да я и не совсем уверен, что Кэмпбеллы поступили правильно с таким подарком.       Я снова удивлённо посмотрел на тебя. А что тебе тогда, блять, дарить? — Нет, я всегда мечтал о сфинксе, но — я уже говорил тебе — я не уверен, что смогу справиться с этой ответственностью.       Ты сел на пол, чтобы быть ближе к котёнку, который ходил вокруг нас и снова изучал квартиру — я уже отпускал его сегодня, чтобы он освоился, но он выбрал вместо этого поспать после переезда. — Я уличных-то котов боялся забирать, а тут — маленький, породистый, для меня купленный… Я не знаю. Я боюсь, что я не справлюсь. — Но ты же хочешь детей, — спросил я, не зная, что тебе на это отвечать. Ты гладил своего нового питомца с такой любовью, что я не верил ни единому твоему слову сейчас. — Считай, что это пробная версия ребёнка. — Лёв, пробная версия ребёнка — это тамагочи или цветок какой-нибудь, но не животное. Ладно, может, рыбки, но не живая кошка. — Шур, у тебя сеть пекарен и бар, ты каждый день выходишь на улицу в своём лучшем образе, а ещё ты спас меня от маньяка. Ты уверен, что тебе не хватит ответственности на содержание котёнка? — Его нужно воспитывать, — ты вздохнул. — Ты, кажется, так и не понял… Что это всё пиздецки тяжело, — ты снова взял котёнка на руки и прижал его к себе, целуя в голову. Я не знал, что тебе отвечать. Мы с Кэмпбеллами подумали, что тебе намного лучше, и что ты готов к котёнку, но я не ожидал, что ты так отреагируешь. — Мне на свою жизнь по большому счёту похуй. Ну, типа, не поем лишний раз, не отдохну, не посплю, похуй — умру раньше. Я так и жил. По две пачки сигарет в день курил. Потом ты появился снова, и теперь за тобой нужно следить, чтобы с тобой всё хорошо было, чтобы ты поел — а ты не ешь нихуя, — чтобы тебя не украли, чтобы… Ты же такой же ребёнок. А теперь и за котёнком следить надо. — Я же с тобой. Мы вместе будем за ним ухаживать, — это было всё, что я нашёл, чтобы ответить. — Да это понятно. Просто если с ним что-то случится, это будет в любом случае моя вина, и я не прощу себе этого. — Ничего не случится. — Тебе тяжело верить. — Ну вот опять ты за своё, — обиженно ответил я. — Прекращай. Хочешь посмотреть его приданое?       Ты улыбнулся на выдохе. Я поднялся на ноги, а потом помог тебе. В комнате мы стали вдвоём разбирать игрушки, коврики и ошейники, которые Кэмпбеллы отправили вместе с котёнком. Ему тоже было интересно — с каждой игрушкой он начинал играть и бросал, едва увидев или услышав новую, а ты наблюдал за ним, смеясь и улыбаясь. — А мой подарок откроешь? — А? Да, — переспросил ты, отвлекаясь от нового члена нашей с тобой семьи. — Ты теперь кота больше будешь любить, чем меня, — с улыбкой произнёс я. На самом деле я правда боялся, что всё твоё внимание уйдёт ему, точно так же, как если бы у тебя были дети. — Это кошка, — поправил меня ты. — Кошку. А ты уже придумал, как её назовешь? — Пока нет. О таком нужно заранее думать… — ты поднялся на ноги и вздохнул. — Ну, что ты хотел? — Подарок подарить, — с улыбкой ответил я. — Пойдём на кухню.       На кухне ты включил радио и поставил кипятиться чайник, а когда я спросил, что ты собираешься заваривать, ты ответил: — Я с работы принёс очень вкусное зерно, хочу воронку на нём сделать. А ты чего улыбаешься? — Я тоже хочу воронку, — ответил я не менее загадочным, чем улыбка, голосом. — Только ты подарки сначала открой.       Я протянул тебе упакованные в серебряную бумагу две коробки: одну большую, другую — квадратную и плоскую, по которой сразу понятно, что внутри. — Ну, это — я и так вижу, пластинка, а что в коробке побольше, я даже не знаю, она такая большая и лёгкая…       Мне нравилось, как ты гадаешь, но я хотел, чтобы ты поскорее открыл. На шуршание бумаги к нам пришёл котёнок и тоже с интересом наблюдал. — Бля, Лёв, серьёзно, — произнёс ты с улыбкой, когда освободил большую коробку от упаковки и прочитал, что внутри. — Где ты его нашел? И как вообще… как ты узнал?       Ты доставал из коробки большую стеклянную колбу в форме песочных часов, похожую то ли на вазу, то ли оборудование химика. Это был Кемекс в лимитированном дизайне, оригинальный, с перемычкой из натуральной кожи и насадкой из тёмного дерева. — Я просто запомнил, что ты любишь воронки, а твоя выглядит очень старой и совсем под тебя не подходит. — Спасибо. Правда, спасибо, это отличный подарок, — ты поставил кемекс на стол и стал меня обнимать в благодарность, целуя опять в щёку. Мне стало казаться, что тебе тысячу лет никто ничего не дарил. — Ну пластинку тоже открой. — Обязательно, — ответил ты, отпуская меня.       Ты распечатывал пластинку с особой бережностью, — конечно, ты ведь знал, что внутри. А это был редкий альбом Siouxsie and the Banshees. — Это что, первоиздание? — спросил ты, рассматривая выходные данные альбома. — Ага. — Ни разу не видел её в магазинах, — всё ещё восторженно говорил ты, доставая пластинку из конверта, рассматривал её на свету, как красиво на виниле переливался свет лампы. — Пожалуйста, Шур. — Я тебя люблю. — И я тебя. — Так кошку и назовём. — Как? «Я тебя люблю»? Айлавью, как у Агаты? — Нет. Сьюкси. Ну или Сьюзи.       Я посмеялся. — Да, хорошо.       Чайник пропищал о своей готовности. — Ты хотел воронку, — напомнил я тебе. — Да… Надо кофе принести, он в сумке… Блять, цветы, — вдруг вспомнил ты о них и тут же рванул в коридор, туда, где ты бросил несколько букетов на пол.       Я хотел сначала пойти за тобой, но подумал, что лучше будет набрать воды в вазы — а у тебя вообще ваз-то столько хватит? Да, чего это я — конечно, хватит, я что, забыл, в чьей я квартире… — Эй, ты зачем мои цветы ешь? — услышал я из коридора. — Они невкусные, они для красоты, а не чтобы ты их ела!       Я посмеялся и даже расстроился, что не видел, как ты отчитываешь кошку. — Лёв, ты можешь подержать её, пока я стебли режу? Ну или ты подрежь, — попросил ты, возвращаясь на кухню с букетами в руках и с котёнком у себя на хвосте. — Давай я подержу. Думаешь, она на стол запрыгнет? — Запрыгнет. Ты посмотри, как ей нравятся цветы, а, — ты улыбался, видя, как Сьюзи пыталась выпутаться из моих рук, тянулась лапами к цветам, лежащим на столе. — Может, дадим ей один? Пускай съест, — предложил я, пытаясь успокоить кошку. — У меня кот у мамы все цветы сожрал однажды, а она их ещё до моего рождения растила. — Хуй знает, как эти цветы выращивали, лучше не надо.       Когда ты расставил все цветы по вазам, насыпал кошке корм в миску, который она не стала есть, всё ещё увлечённая бутоном цветка — я всё-таки отдал ей один, и она не стала есть, а решила гонять его по кухне, — только тогда ты вернулся к кофе, заново нагрел чайник и смог наконец опробовать свой новый кемекс. — Ого, какой вкус прикольный. — Ага. Ягодный, да? Слива, вишня, — гордо улыбался ты. — Знаешь, почему вишня? Потому что у тебя сигареты вишнёвые. — Дурак ты. — Ну правда. Я вишню не чувствую. — Ну, поцелуй меня — и почувствуешь.       Я считал это как призыв к действию — и тут же поцеловал тебя, причём особенно дерзко, мокро, как влюблённый и перевозбуждённый подросток, чтобы точно почувствовать вкус. Ты в ответ целовал меня так же, и уже вскоре я со своего стула пересел к тебе на колени, а ты глубоко зарылся ладонью в мои волосы, массировал мою голову, и я даже думал, что вот-вот завалюсь назад от того, настолько было хорошо. А на вкус — действительно, как вишня. Твои сигареты всё ещё сводили меня с ума. — Я хочу тебя, очень сильно, — я шептал тебе на ухо, прижимаясь к тебе ногами, впиваясь руками в плечи. — Я чувствую, — на выдохе ответил ты. — Хочу тебя внутри, — тихо добавил я, придвигаясь к тебе ближе. Я почувствовал вдруг через одежду, как мой возбуждённый член упёрся во что-то такое же твёрдое… — Ты тоже, да? Ты тоже?       Я говорил уже громче, я не сдерживал своё возбуждение вместе с радостью, я продолжал прижиматься к тебе, двигая бёдрами. — Да, Лёв, я тоже, — отвечал ты мне, стягивая с меня пиджак. И зачем я наряжался в этот тупой костюм, теперь его так долго снимать! — Давай… Вставай, пойдём в кровать…       Я снимал с себя одежду на ходу, я не мог поверить в то, что происходило, в то, что сейчас будет происходить, и ты как будто бы тоже, ты словно забыл, как со мной обращаться, но я двигался тебе навстречу, я сам раздел нас, чтобы ты не напрягался лишний раз. Мы не выключали свет, так что я рассматривал твой член, такой красивый, обрезанный и, главное, возбуждённый — я давно не видел его таким… Я коснулся его пальцами, нерешительно стал гладить его, словно заново изучая, пока целовал тебя в губы, и ты шептал мне: — Не торопись… — Я скучал, — объяснял я, дыша тебе в шею, целуя её, прикусывая, оттягивая зубами тонкую кожу. — Я тоже, — шептал ты на выдохе, пока я спускался поцелуями вниз по твоему телу, такому горячему и любимому мной. Теперь, зная, что каждое моё касание ощущается тобой по-особенному, что ты принимаешь всю любовь, которую я дарю тебе через поцелуи и поглаживания, я старался каждое прикосновение моих пальцев и языка продумать так, чтобы ты тоже смог, как и я, сойти с ума от любви. И я слышал, как ты начинаешь, по твоим вздохам, по тому, как ты закидываешь голову назад, падая на подушку — а я ведь ещё только целовал твою грудь.       Наконец я спустился вниз и коснулся губами твоего члена, стал целовать его, придерживая ладонью — а ты на это вновь выдыхал и даже вздрагивал, и я даже стал слышать твой голос, когда я взял в рот, сразу, на всю длину. Ты не хотел сначала управлять мной и позволял делать по-своему, но вскоре твоя ладонь оказалась у меня на затылке, сперва гладила и перебирала вьющиеся волосы, а потом ухватилась за них и стала направлять, то надавливая, то оттягивая, и мне нравилось быть игрушкой в твоих руках. Я мог видеть, как твоё лицо меняется от удовольствия, как ты сдвигаешь брови и закрываешь глаза, как склоняешь голову назад и шепчешь тихое «блять…». Ты схватил меня второй рукой и, двигаясь бёдрами навстречу, стал толкаться глубже, в самое горло, так, что мне оставалось только расслаблять его да прятать зубы, пока ты натурально трахал мой рот, и я начинал уже хрипеть и закашливаться от недостатка воздуха… Ты так же за волосы приподнял меня, выходя из моего рта, давая мне вдохнуть воздух и откашляться, пока между моими губами и твоим членом всё ещё висела плотная нить слюны. Я знал, как тебе нравится этот глубокий минет, и ты всё ещё любил слышать, как я задыхаюсь, ты, ёбанный садист, который прячется под мантией заботы, беспокойства и пацифизма, которого я так люблю, который прекрасно знает, что мне это нравится не меньше.       Ты приказал мне ложиться на живот, а после придвинул меня к себе за бёдра, схватив их руками и приподняв, поставил меня на колени. Я оборачивался назад, желая видеть тебя, как ты выливал, не жалея, смазку мне на задницу, как размазывал её, как шлёпал ладонью с силой, что я чувствовал, как разлетаются брызги, как смотрел при этом мне в глаза и улыбался, когда я отвечал нетерпеливым стоном. Я так же нетерпеливо толкался назад, пока ты тёрся своим членом о мой зад, словно специально издеваясь надо мной, и я хотел было уже приказать тебе войти в меня, пока ты не сделал это в ту секунду, когда я вообще не был к этому готов — и я в ответ на это издал громкий и высокий стон, обернулся на тебя, а ты — ты улыбался, сжимая мою кожу до покраснения. Так ты жадно двигался во мне, опускал мои колени, — и я слушался, отвечая на все твои действия громкими стонами, переворачиваясь, как ты прикажешь, на самом деле не сильно давая себе отчёт в том, что я делаю — я вскоре перестал видеть что-либо, помимо цветной переливающейся пелены, и больше не слышал себя, я только чувствовал твоё тело, как я впиваюсь ногтями в твою кожу, как ты задерживаешься во мне, как твоя сперма растекается внутри меня, а моя заливает мне руку и живот. — Ахуеть… Это лучше, чем на таблетках, — сказал ты, всё ещё сбивчиво дыша, когда лёг рядом со мной и, закинув на меня одну ногу, стал целовать моё лицо. — Конечно, — ответил я, так же всё ещё задыхаясь после оргазма. — Поздравляю, Шур. — Спасибо. Блять… Я даже не верю, что это всё закончилось…       Ты лёг на подушку и стал смотреть в потолок, убирая волосы с лица. — А ты боялся, что это навсегда. — Это ты всё… Люблю тебя, — добавил ты, прижимая меня к себе и целуя.       Я улыбался, наблюдая за тобой, как поднимается твоя грудь при дыхании, как ты моргаешь, наверное, как всегда о чём-то думая, а может, наконец, не думая вообще ни о чём. Я взял твою руку и сплёл наши пальцы в замок. Мы пролежали так ещё немного и ушли праздновать победу сигаретами.       Утром я смотрел, как ты уходишь на работу, но на самом деле мысли мои были заняты воспоминаниями о прошедшей ночи. Я думал о том, как мы с тобой ночью курили после нашего первого за столько месяцев полноценного секса с проникновением, и как ты ничего не говорил, — только улыбался, как обычно, ночному пейзажу. Конечно, я привык к тому, что если мы курим на балконе — это значит, что курим мы молча, хоть я и постоянно нарушал это правило; на улице, на кухне или где-нибудь в курилке ты любил поговорить, но не на балконе. Мне было интересно: а ты тоже думал о том, что только что произошло между нами? А ты тоже думал о том, что всё ещё не снял своё помолвочное кольцо? А я смотрел на него, потому что весь вечер только и думал, что о нём: я касался его, когда хватал твою руку в порыве страсти, я чувствовал его, когда ты гладил мою спину, я обводил его край, когда трогал кончиками пальцев твою ладонь. Я обещал себе, что не буду ревновать, но каждый день после того, как ты подарил мне кольцо, я ждал, что ты снимешь своё — но ты не делал этого, и мне всё больше хотелось, как в первый раз, когда я его увидел, вцепиться в него зубами, снять и выкинуть, а может, проглотить, чтобы ты больше не смел носить его, держа меня за руку. — Не хочешь съездить на кладбище?       Ты своим вопросом прервал мои мысли о кольце. Вопросом, который так или иначе касается него. Наша жизнь по-прежнему крутилась вокруг твоего прошлого. — Хочу, если ты готов, — тихо ответил я, вздыхая, глядя, как ты смотришь на заполонившие спальню букеты. Ты уже был одет и собирался уходить, когда вдруг предложил мне поездку. — Я готов. Просто… Я подумал, куда мне одному все эти цветы?       На самом деле, я был очень горд тобой, твоим решением отвезти меня на могилу Неа, ведь прошло уже почти полгодай, а я думал, что ты привезёшь меня туда сразу после сада. Поначалу я ждал, когда ты решишься на это, а ещё Ростислав подогревал мой интерес, задавая вопросы — но потом я поговорил об этом с твоим врачом, и она мне всё объяснила — что для тебя это высшая степень доверия, и что если ты вдруг решишься показать мне это место, то это будет значить, что ты готов отпустить прошлое, что ты, наконец, пускаешь меня на его место… Да, звучит грубо, но — я думаю, она права. По крайней мере, ты отдал родителям его вещи, и это уже большой шаг… — И я подумал, что лучше отвезти их на кладбище. Им там лучше. Так что, если ты хочешь… — Я уже сказал, что хочу, Шур, — повторил я, подходя к тебе, чтобы поцеловать на прощание. Я видел, как ты нервничаешь, как тяжело тебе говорить об этом, и ты прятал взгляд, поджимал нижнюю губу и замирал, не шевелясь. — Когда ты хочешь поехать? — Сегодня. Можно даже сейчас.       Я отошёл назад, а ты продолжал не двигаться. — А работа? — Я могу приехать туда вечером, — пожал плечами ты.       Я вздохнул. Ты продолжал пропускать или переносить работу, ты продолжал принимать спонтанные решения… — Хорошо. Поехали сейчас. — Спасибо…       Ты протянул мне руки, чтобы обняться. Я вздохнул ещё раз и дал тебе недолго обнять меня. — Мне надо собраться, раз мы сейчас едем. — Да. Да, хорошо. Я в машине подожду, — залепетал ты, отпуская меня. — Не торопись.       Я смотрел, как ты выходил из квартиры, почти что убегал от меня. Мне не нравилось, как ты вёл себя, и я даже боялся видеть тебя таким неловким и тревожным. В голову закрадывались отвратительные мысли о том, что… что зря ты перестал пить таблетки. Я застёгивал пуговицы рубашки, когда ты вернулся. — Я цветы забыл забрать, — объяснил ты с усмешкой. — Шур, почему ты так волнуешься?       Я подошёл к тебе и взял тебя за руки, пока ты ещё не успел достать цветы из вазы. Я опять смотрел на твоё кольцо, пока целовал твои пальцы. — Шур, всё хорошо. Я с тобой. Я тебя люблю. Любым, — добавил я потом. — Я тебя тоже, — со вздохом ответил ты. — Пойдём.       На улице ты выглядел веселее, чем дома, и, кажется, уже не переживал о своём предложении поехать на кладбище. Мне тоже казалось, что эта поездка только к лучшему для нас. — Вообще, главное семейное захоронение находится на кладбище St.Andrew, в Брайтоне, — стал рассказывать ты, когда мы тронулись. — Это такое старинное кладбище, где все основатели Мельбурна. Но мы едем сейчас на St.Kilda. — Это же тот район, где ты раньше жил? — Да. Это случайно совпало… У меня вообще вся молодость с этим районом ассоциируется, знаешь. Как-то так вышло.       Я видел, как Вадим хотел что-то сказать, но не стал вмешиваться в наш разговор. — Вадь, включи что поспокойнее.       Я положил голову тебе на плечо и закрыл глаза. Солнце продолжало слепить, и вскоре я совсем отвернулся от окна, пряча лицо в твоём пиджаке. Перед тем, как ненадолго задремать, я почувствовал, как ты взял меня за руку. Мне ничего не снилось. — Лёв, мы приехали, — ты промурчал мне на ухо. Солнце всё ещё светило, и я первое время щурился, привыкая к яркости. — Надо было заехать в пекарню по дороге, взять тебе кофе. Прости, я не подумал. — Да забей.       Ты пожал плечами и вскоре вышел из машины, а я ещё оставался на своём месте, потягиваясь после неудобного сна. В зеркале заднего видения я заметил, как моя щека покраснела, а волосы некрасиво погнулись, отчего я огорчённо вздохнул и попытался разбить их, безуспешно. У меня скоро съёмка, а я снова начинаю ненавидеть своё отражение. — Лёв, ты идёшь? — спросил ты, открывая дверь с моей стороны. — Да, спасибо, — ответил я, отстёгивая ремень и принимая твою руку.       Я знаю, что ты любишь кладбища, ещё с прошлых времён, когда вы с Викой снимали клипы под свои готические песни. Сейчас, в таком виде, особенно в юбке, ты выглядел бесконечно гармонично с этим пейзажем, и мне стало казаться, что мы и сейчас в клипе. Вообще наша жизнь стала похожа на какой-то бесконечно долгий чёрно-белый фильм, который, кажется, никогда не придет к счастливому концу, потому что после каждого подъёма нас почему-то ждёт падение на самое дно.       Я шёл за тобой, не стараясь запомнить дорогу, просто наслаждаясь пейзажем, цепляясь взглядом за каждый красивый памятник, за колонны или статуи. Здесь их легко было рассматривать даже издалека: в отличие от питерских кладбищ, где я был, здесь очень мало растений, огромные деревья не преграждают путь и совсем нет заброшенных могил, через заросли которых приходится пробираться, да и в целом кладбище выглядело намного аккуратнее. Засмотревшись, я едва не врезался в тебя, когда ты остановился. — Ну… Мы пришли. Привет, — с улыбкой поздоровался ты на английском.       Я не верил в загробную жизнь, да и Неа давно перестал мне сниться, но я всё равно зачем-то тоже поздоровался. Была в этом какая-то особенная и прикольная традиция, которую я почерпнул ещё в Питере, когда мы с Курылёвым ходили к Зайцеву.

Как всегда, был к утру не готов —

Неожиданно ночь прошла.

И опять показал телевизор

Ноль градусов тепла.

А я все надписи здесь прочитал

На могилах, не помнящих времени.

Только ветер чуть слышно качал

На кресте медальончик Gemini.

Но ветер из песни в моей голове,

Ненужные подробности вчерашнего дня…

Я твоё отражение,

Ты всё знаешь давно про меня.

Вадим Курылёв

      В захоронении, окружённом тонким металлическим забором с цепочками, было сразу несколько памятников, и они все были выполнены в одном строгом стиле. Только у Неа на памятнике сидел ангел, и я, глядя на него, улыбнулся, потрогал пальцами мраморные перья. Мне хотелось, чтобы у меня был такой же, хоть я никогда и не хотел быть погребённым, не хотел пышных похорон и тем более такой большой памятник. Но ангел…       Я сел на скамейку, где ты уже оставил сумку и пиджак, чтобы не испачкать, пока ходишь по дорожкам и стряхиваешь пыль. Я продолжил рассматривать памятник и следил за складками, в которые был обёрнут ангел, пересчитывал взглядом его перья, в общем, так мне он понравился, и я даже захотел его нарисовать…

Neah D. Campbell

15.VI.1973 — 02.IX.2000

Adored son. Beloved fiance. Best big brother.

May Heaven be an extension of your freedom in God's Keeping.

Art does not die.

      Пока я сидел на скамейке и переводил надпись на камне, ты убирал старые, увядшие цветы из ваз, куда залил заранее подготовленную воду из бутылок, и заменял их новыми. — А что эта D. значит? — Middle name. Просто оно настолько не прижилось, что никогда не использовалось. Он всегда писал его, сокращая вот так, во всех документах. Мы не стали ничего менять. — Красиво звучит. — Ага.       Я думал, что ты снимешь наконец кольцо и оставишь его здесь же, рядом с цветами. Но я продолжал, и на тридцать первый год своей жизни, оставаться наивным дураком. — Знаешь, Шур, — вдруг начал я, глядя на то, как ты с задранной в небо головой выпускаешь вверх табачный дым. — Я понимаю, что это неправильно, но… — Ты ревнуешь, да?       Ты говорил, не смотря на меня и не двигаясь. — Да. Прости. Я обещал, что не буду. — Бля, Лёв, это вообще не твоя вина. Не вздумай извиняться. Я… я просто отвратительнейший человек, который не может нормально жить, и этим портит жизнь всем вокруг. Я не должен был позволить нам быть вместе, но я был, сука, слишком слаб перед тем чувством, которое ты во мне разбудил. Я так быстро сдался… — Ты самый сильный человек из всех, кого я знаю. — Тебе кажется. — Не кажется. — Кажется. — Нет. — Кажется. — Шур, что за детский сад.       Ты зажёг вторую сигарету подряд. — Я так обычно говорю. — Да. А теперь я. — Мне кажется, это бессмысленно. Тебе лучше всё-таки… — Я никуда не уйду от тебя, понял?       Я встал перед тобой и, взяв руками твою голову, заставил тебя смотреть мне в глаза. — Мы это уже обсуждали, и я не передумаю. Я сказал, что буду с тобой, несмотря ни на что. — Но я заставляю тебя ревновать…       Я уже начинал злиться. Нахуй я вообще эту тему поднял? И почему ты вообще такой осознанный, почему ты говоришь такими умными словами, так размышляешь, как будто все пять лет получал образование психолога, и ещё ведёшь себя так, как будто реально каждый вечер посещал королевские приёмы, откуда в тебе все эти манеры? Где ты, пьющий пиво на балконе или под Симпсонов, ругающийся трехэтажным матом и смеющийся с тупых шуток про секс? Почему между нами как будто разница в несколько сотен лет? — Всё, Шур, оставь эту тему. — Мы так никогда ни к чему не придём, если будем убегать от разговоров.       Я вырвал из твоей руки почти докуренную сигарету и сделал её последнюю затяжку. — Да похуй. Я не хочу копаться в этом всём. Я хочу просто жить с тобой вместе и любить тебя, окей? — Но… — Всё, Шур, хватит.       Я взял тебя за руку и поднял на ноги. — Поехали. Тебе ещё на работу.       Ты промычал мне в ответ, а потом первым пошёл к машине и сел на переднее сиденье. Мы не разговаривали, и так доехали до твоего офиса. Я тогда видел его впервые. Перед тем, как выйти из машины, ты забрал из бардачка баночку с таблетками. Это были те самые — я навсегда запомнил, как выглядит их упаковка. Вадим обернулся на меня, но я не смог посмотреть ему в глаза. Я не верил, что снова всё испортил.       Вадим привёз меня домой молча, и мне было, как часто бывает, стыдно перед ним. Мне казалось, что он знает вообще всё про тебя, но всегда молчит, и как будто бы в этом молчании меня осуждает… Уж лучше бы вы говорили мне всё в лицо, лучше бы вы орали на меня, напоминая, какой я на самом деле — как это делает Вика. Я перечитывал её злобное сообщение, отправленное тогда, несколько месяцев назад, и понимал, что ничего всё-таки не поменялось, как она и говорила в нём. Сколько угодно может пройти времени, сколько угодно я могу дать обещаний, я останусь таким же, а ты ни слова мне не скажешь, потому что… Потому что это я сломал тебя до такого состояния, и ты уже не станешь прежним — я думал об этом, сидя за столом в полной темноте, и… Блять Лёва, у тебя завтра съёмка. Ты не должен грызть ногти. Ты не должен, тебе нельзя царапать лицо. Как ты пойдешь на съёмку? У тебя из губы кровь течёт, посмотри, она уже капает на штаны — а завтра на губах будет короста, и как ты собираешься сниматься? С опухшим от слёз лицом? Тебе сколько лет, чтобы так истерить?       Я смотрел в экранчик телефона и старался заглушить собственный голос в голове. Не берущая трубку женщина мне в этом только мешала, но я продолжал повторять одно и то же сочетание клавиш, набирая её номер. Наконец она сдалась. — Алло, это Лёва, ваш… ваш клиент. Пожалуйста. Помогите. Помогите мне. — Вы в порядке? — Я видел. Он снова начал пить их, я видел, это я, это из-за меня, я снова всё испортил, пожалуйста, помогите, я не знаю, что делать, что мне сделать, чтобы всё исправить?!       Женщина вздохнула. Я знаю, что я успел её заебать своими переносами встреч, своими истериками и нежеланием что-то менять. Она часто спрашивала меня, зачем я продолжаю к ней ходить, и каждый раз пыталась убедить меня, что одного посещения ради тебя не хватит — ради тебя надо меняться. А это было сложно, и я начинал капризничать.       Она стала говорить со мной, как мама — по крайней мере, такой нежный голос ко мне обращался только в детстве. Она говорила, не торопясь, но и не давая мне сказать, и она не винила меня ни в чём, ни в чем не упрекала — она лишь объясняла мне меня же, и если из твоих уст эти объяснения всегда звучали раскалённым металлом прямо по коже, то от неё они были… гильотиной. Я слушал её, кусал губы, отрывал куски кожи во рту с щёк, ковырял ногтями узор дерева на твоём рабочем столе и всё, всё понимал. А на столе, сложив лапки под себя, лежала Сьюкси, смотрела на меня своими юными глазами и мурчала, хотя я даже не гладил её. — Ну, хоть ты меня не осуждаешь, — сказал ей я, когда положил трубку.       Сьюкси поднялась на лапы и подошла к краю стола, потянулась и стала тереться лбом о мой подбородок. — Я не такой уж и монстр, да?       Она лизнула меня, а потом в тот же подбородок укусила, и я рассмеялся. — Бля, Сью, ты хочешь, чтобы меня ваще на съёмку не пустили, да? Мало того, что некрасивый, изцарапанный и опухший, так ещё и искусанный…       Позже Ростислав сказал мне, что съёмку перенесли на неделю. Конечно, я был рад, но отмена означала ещё и то, что я буду снова сидеть дома и накручивать себя без конца, и, конечно, снова с тобой поссорюсь, потому что что-то опять придумаю — от скуки. Раньше от скуки я напивался. Так хотелось начать снова, но тогда я бы до конца оскотинился. Поэтому я позвонил Диане и попросил, чтобы мы снова встречались по вечерам после её работы и занимались английским.       Вечером я встретил тебя, улыбающегося, а значит, ты опять стерпел моё мудачество. Спокойнее от этого не становилось, но я хотя бы убеждался в очередной раз в твоих чувствах. — Смотри, что подарили, — ты спешил показать мне содержимое того красного подарочного пакета, с которым пришёл, и достал из него коробочку с небольшой фигуркой робота. — Коллекционная. — Красивая. А это кто? — А, это из сериала. Четыре года назад его выпустили. Футурама называется. — Мультик? — Ага. Я давно ничего не смотрел, но вот он мне так понравился. Я прям… У меня диски стоят, ты не видел что-ли? — Честно, я не интересовался, — ответил я с улыбкой. Ты всё так же любил мультики, и это меня, как и пять лет назад, умиляло. Нет, всё-таки, что-то в тебе осталось… — Ну да… Чего ж это я… — А большой мультик? Может, вместе посмотрим? — Сейчас пятый сезон выходит, но говорят, что он будет последним. — Понятно… — Помнишь, я когда-то давно рассказывал про порномультки? Они действительно есть. Я видел диски в Японии. — Ты в Японии был? — удивлённо спросил я. — Да… — как-то смущённо ответил ты. Обычно о подобных поездках ты рассказывал с большим энтузиазмом, словно хвастался. — Четыре года назад. Мы на концерт летали. — Прям так? — Знаешь, почему-то Дэвид Сильвиан из всего тихоокеанского мира ездит только в Японию. С одной стороны, это логично, а с другой — вообще нихуя не логично. Но концерт в итоге отменили, так что мы просто погуляли по Токио. Мне понравилось, но я всё-таки хотел бы посмотреть раз в жизни на Дэвида.       Значит, ты не только ради моего концерта летал в другую страну! Я посмотрел на тебя пристально, оглядел полностью — а ты ещё был в юбке — и вдруг догадался. Дэвид Сильвиан… — Так он твоя икона, а не Моррисси, — тихо озвучил я свою догадку.       Ты улыбнулся. Я был прав. Кажется, я вообще тебя не знаю.       Тем же вечером я услышал чирканье ножниц. Я пришел на звук и увидел, как ты одну за другой отрезал пряди где-то чуть ниже плеч, как они падали на пол… Ты заметил меня и на секунду остановился, чтобы взглянуть на меня и спросить: — Коротко, да?       Я смотрел на тебя с раскрытым ртом, а все слова из моей головы вылетели напрочь. — Нормально… — Ну ладно, — ответил ты и продолжил стричь. — Я ещё покраситься хочу… У меня на завтра запись, вообще, но… Не могу больше так ходить, раздражает пиздец! — Ты очень красивый, — всем, что я нашёл для ответа, был неловкий комплимент.       Ты посмотрел в зеркало, где увидел себя с наполовину остриженной длинной, и рассмеялся. — Очень красивый, я вижу, — ты закатил глаза. — Как Вадим Самойлов пару лет назад. — Давай я тебя постригу. Я когда-то подрабатывал садовником. — Ой, бля, только не это…       Я тоже рассмеялся и поспешил тебя обнять, а ты попытался увернуться. — Щас глаз тебе выколю ножницами! — И будет всё поровну: ты наполовину глухой, а я слепой. — Лёва, — выдохнул ты с улыбкой.       Я мог бы дурачиться для тебя так всё время, лишь бы тебе было весело. Вскоре я принёс метлу и стал заметать твои обрезанные локоны, пока ты рассматривал в зеркале себя, всё ещё недовольный своим видом. Наконец ты стал больше похож на себя настоящего, но перестал походить на сказочного принца. Может, это тебе и необходимо?