старые раны II

dark is running after you

      Неделя, начавшаяся с твоего дня рождения, наконец подходила к концу и должна была завершиться вечеринкой в твоём клубе. Ты для этой вечеринки заказал новый костюм из сатина с шёлковой фиолетовой подкладкой, изюминкой которого была повсеместная шнуровка — на всю длину ног, до середины бедра, и это только на брюках; на куртке — зашнурованные вдоль рукава, спина, а там, где должна быть застёжка, с обеих сторон — люверсы в два ряда, чтобы если что, зашнуровать тебя, как в корсет. Конечно, почти всей этой шнуровкой занимался я, сидя на коленях перед тобой, и совсем не случайно излишне трогал твои ноги, пока затягивал верёвочки.       Ты покрасился, как и обещал — в медный цвет. Ты сказал, что этот цвет похож на твой родной, но я понятия не имел, как он выглядел, ведь не видел тебя иначе, чем с блондом. Его ты тоже оставил, на кончиках, но он был уже темнее и грязнее, больше походил на то выжженное осветление, с которым ты ходил раньше. Какую-то новую эру я наблюдал в тебе, и мне она нравилась не меньше, чем все остальные — только главное, чтобы она означала не просто перемены внешние, но и внутренние.       Да. Внешние перемены. Тем же утром я получил письмо на электронную почту от того агентства, где у меня должна была быть съёмка. Ростислав обманул меня: её не перенесли, а отменили. Из-за того, что я им не подхожу. По весу. Когда я прочитал его, что-то внутри меня разрушилось, и наверное, это было доверие к Ростику. Ты попытался меня приободрить, сказав, что «хуйня это всё», но ты прекрасно знал по себе, что это не помогает. Ты пообещал мне, что найдёшь мне агентство получше, где не будут давить на меня из-за моего веса, заставлять голодать, следить за моим питанием… Я хотел сказать тебе, что я сам отлично с этим справляюсь, и что такое агентство существует только одно — то, к которому я и так прикреплен, которое пользуется мной только из-за того, что я с тобой. — Может, бросить мне эту затею? Какая я, блять, модель… И не надо мне рассказывать, что я красивый, Шур, — я тут же поднялся с пола и закрыл тебе рот ладонью, зная, что ты начнёшь спорить. Ты поцеловал её, и я отпустил. — Я красивый, только если меня красиво одеть. И фоткать только одежду. А теперь я ещё и толстый, и зубы у меня кривые, и глаза, родинки ещё эти… — Лёв, если хочешь, можешь не работать. Моих денег нам хватит.       Я представил, как теперь точно не выхожу из дома, всё время провожу наедине и в лучшем случае с кошкой, совсем схожу с ума, а больше всего от этого страдаешь ты, потому что я снова становлюсь бесполезным домашним питомцем, устраивающим истерики и пьянки. Мне стало тошно. Я уже прожил такую жизнь вместе с Васильевым. — Нет. Я хочу самореализоваться. Хотя бы так, раз у меня не вышло стать музыкантом. — Хочешь, я найду тебе музыкантов, и ты запишешь альбом? — тихо предложил ты.       Я посмотрел на тебя с удивлением, таким, что даже сам не заметил, как глупо раскрыл рот… — А можно? А можно с тобой? Я хочу с тобой песню, — я стал напирать, неспособный сдержать эмоции, и случайно повалил тебя спиной на кровать, а ты от этого рассмеялся. — Я так много песен написал, про тебя даже есть несколько. Хочешь послушать? Я тебе сыграю, только если ты согласишься со мной их записать. Можно? Давай? Давай? — Если вести себя хорошо будешь, и не будешь ныть, что ты толстый и некрасивый, — ответил ты, убирая волосы с лица, упавшие на него, когда я ронял тебя. Ты поцеловал меня, не давая ничего ответить. — Ну, нет — так нет, — обиженно ответил я.       Несколько минут до выхода были тем редким временем, когда мы молчали, лёжа рядом и просто наслаждаясь компанией друг друга так, чтобы остаток дня провести среди чужих людей, где нельзя проявлять свои эмоции и чувства. Я опирался на локоть и рассматривал тебя, то, как сатиновые штаны обрамляли твои худые ноги, как собирались в складки на сгибах, как… Я всё ещё гладил твои бёдра, наслаждаясь мягкостью ткани и теплом твоего тела, представляя, как вечером буду расшнуровывать эти брюки обратно, стаскивать их с тебя, а потом наслажусь твоим обнажённым телом, может быть, даже не дам тебе уснуть сразу. — Лёв, следи за руками, — ты подал голос, когда я забылся и позволил себе чуть больше. Ты взял мою руку и сам убрал её с внутренней стороны твоего бедра, а я расстроился, ведь хотел ладонью ощутить бугорок, который так красиво натягивал тонкую и эластичную ткань, что я не мог думать ни о чём другом, кроме того, как в этих брюках будет выглядеть твоё возбуждение. — Я не хочу опаздывать, а если ты так продолжишь… — Без тебя не начнут, — с улыбкой ответил я и пальцем очертил границу брюк и футболки. — Вечером давай, ладно? Нас, наверное, уже Вадим ждёт.       Я вздохнул. Пришлось тебя послушаться и подняться с кровати, так что вскоре мы уже сидели у Вадима в машине сзади, и я хотел целоваться напоследок, забив на присутствие Вадима, но ты с улыбкой уворачивался, лепетал что-то про помаду и отталкивал меня. Я в шутку обижался, а потом вспоминал, что вообще-то, могу и на людях тебя целовать. Мне так казалось.       В России я проводил всё свободное от поездок с Васильевым время на вечеринках, только вот, у меня совсем не осталось воспоминаний с них. Твой праздник я хотел запомнить, но я также хотел наконец-то выпить — настолько, что один только запах алкоголя, ударивший в голову, заполонил мой мозг одним только желанием нахуяриться, и меня даже пугало это состояние, от которого я отвык. Я смотрел за тобой, наблюдал, как ты — как обычно — руководишь всеми, как готовишься к приходу гостей, как отчитываешь своих работников. Я сидел за баром и наблюдал за барменом, как он переставляет бутылки, как он намешивает коктейли, готовясь к вечеру. В конце концов я дал себе слово, что буду пить, только если ты тоже…       Я не помню, когда взял в руки первый стакан, но я ещё был трезв, когда заиграла твоя любимая музыка, когда всё свободное пространство заполонили люди, и даже когда среди всех этих гостей я увидел знакомое лицо. Хорошо, что я был трезв, потому что она меня и так презирает — но в глубине души я хотел разговаривать с ней только будучи в говно, потому что иначе я это просто не перенесу. — Отлично выглядишь, — вместо приветствия произнесла Вика. — Ты тоже. Ты всегда такая. — Я знаю, что ты говоришь это ради приличия. Можешь не стараться.       Я вздохнул. Пять лет назад Вика была самой солнечной и доброй девушкой, которую я только видел, несмотря на её готический образ. Тогда я бы ни за что не поверил в то, что она может так грубо общаться, тем более со мной. Меня обижало до глубины души это её отвращение ко мне, а всё из-за того, что она — твоя лучшая подружка, которой ты распиздел каждую деталь наших с тобой отношений… Вот и ты подошёл к нам, и она почему-то стала играть — заулыбалась и словно перестала уничтожать меня взглядом, полным ненависти. — Ну как вы тут? Помирились?       Я громко засмеялся, сильно жмурясь, откинулся на спину так, что едва не упал с барного стула, а потом запил свой смех глотком алкоголя. Этот глоток ощущался, словно удар тесаком по голове. — Помирились, — соврала Вика. Как же ей проще соврать, чем наладить отношения со мной.       Ты прищурил глаза, недоверчиво посмотрел на меня. — Ага, — подтвердил я. — Ты будешь пить, Шур?       Я спросил для того, чтобы услышать наконец это от тебя: я смотрел, как ты держишь одной рукой одновременно стакан с коньяком и бокал с водой. Ещё пять лет назад я удивлялся, как ты так ловко управляешь пальцами, но потом я понял — ты играешь на гитаре, ты работал в ресторане и пекарне, ты очевидно носил на работе стопки посуды; и всё равно мне было интересно, что ещё ты можешь этими пальцами. Потом я, конечно, узнал, что… — Да. Сегодня можно. Бля, я успел забыть, как пить, я боюсь, что меня разъебёт…       Ты произнёс это с улыбкой и спрятал глаза в пол. — Ничего, мы с тобой, Шур, — нежно ответила Вика. Я удивился её «мы». Хуйня, она имела ввиду Белахова, явно не меня. — Домой поедешь, если что, я тебя провожу. — Если будет хуёво, мы вместе поедем домой, — вмешался я. — Если ты ещё на ногах стоять сможешь, и не будешь валяться где-нибудь… Под кем-то, — она добавила тихо, чтобы ты не услышал. — Эй, эй, давайте, прекращайте. Я вам что сказал, мириться! — Да всё нормально, Шур, мы и не ругаемся. И не ругались, — сказал я и снова засмеялся. Я сам не знал, что меня так смешило. — Ага, — ответила Вика.       Нас много фотографировали, ты, пьянея, начинал позировать уже не стоя рядом со мной, а положив подбородок мне на плечо. Иногда ты целовал меня, не для фото — просто так, пока мы танцевали. Тебе дарили подарки, и ты спрашивал про них у дарителей, открывал и радовался им, как ребёнок. Я запивал свою радость алкоголем и, кажется, тоже был счастлив… — Шур, ты такой красивый. А я знаешь, что хочу, — сказал я тебе как-то, подходя очень близко. — До дома потерпи, ладно? — ответил ты мне с улыбкой, даже не дослушав, придержав за талию. Со стороны мы выглядели, наверное, как бухие в самый огромный конец, но оба мы понимали, что это не так. — Нее, не это хочу. Я за бар хочу. С тобой. Как в девяносто шестом. Можно?       Я поправил чёлку и, чуть вытянув губы, посмотрел тебе в глаза. Это всегда действовало на тебя, а сейчас, с алкоголем, точно должно было сработать. — Можно, — на выдохе ответил ты. Я заулыбался, и ты тут же повёл меня к бару, где на английском объяснил что-то работникам. Они не смогли тебе отказать, а ещё мне показалось, что они тебя боялись. Я глубоко вдохнул перед тем, как ступить за бар. Я пытался вспомнить, каково это, — работать бариста, и у меня даже почти получилось, хотя бурные пять лет заглушали долгосрочную память. Я оглядел кофемашину — она была такой же, и я, чем больше разглядывал её, тем быстрее вспоминал, как с ней обращаться. — Ну, Лёвка, помнишь что-нибудь? — спросил ты, подходя ко мне. — Напомни, — попросил я, и ты стал, как в первый раз, объяснять мне, как работает кофемашина, кофемолка, как пользоваться весами, как правильно мыть холдер, от чего зависит вкус кофе и всё, всё, чему обычно твои бариста обучаются несколько недель.       Я взял в руки холдер, осмотрел его, смог даже вспомнить, как он работает и как устроен, но дальше — смотрел на тебя в ожидании команды, и ты так по-доброму стал объяснять, словно и не был никогда раньше тем самым злобным управляющим, отчитывающим за каждый косяк. Ты говорил, что делать, но я быстро вспомнил и уже нажимал на кнопки кофемашины, весов и кофемолки раньше, чем говорил об этом ты. — Я сто лет не взбивал, у меня не получится нихуя. — Получится. — Давай в четыре руки? Как когда ты меня учил. — Нет, сам давай. И рисунок, обязательно, из четырех элементов.       Я посмотрел на тебя недовольно и нажал на рычаг, чтобы шум выходящего пара заглушил мой посыл нахуй. — Нет, чуть-чуть по-другому, ты что, реально забыл, что-ли?       Ты лепетал мне под руку, двигая мои кисти и таким образом управляя движением молока в питчере. — Стыдно должно быть, — с улыбкой произнёс ты, когда я показывал тебе получившуюся пену. — Ещё одно слово, и этот молочный кипяток на тебе окажется, — с такой же улыбкой ответил я. Как же сильно я скучал по этим рабочим колкостям, как бы я хотел снова работать с тобой в пекарне! — Давай, вливай, а то всё остынет и осядет.       Если для того, чтобы приготовить эспрессо и взбить молоко, мне хватило памяти и твоих комментариев, то для того, чтобы красиво влить, мне нужно было не только правильно поставить руку, но и правильно думать, а с этим… У меня всегда были проблемы. В итоге я нарисовал какой-то молочный хуй. — Ваш плоский белый готов, приятного аппетита, — я с дурацкой ухмылкой протягивал тебе чашку. — Спасибо, откажусь. Красиво. — Хуёво. — Да нормально. Для тебя так вообще ахуенно…       Я ставил чашку на бар, когда входные двери распахнулись с такой силой, что — мне показалось — стекло в ней разбилось. А может быть, оно разбилось, потому что в него выпустили целую автоматную очередь! Я нагнулся сразу, как только услышал выстрелы, и потянул тебя к себе, пряча нас обоих за баром; рядом на пол — пока что сели, а не упали — напуганные до смерти бариста, и тогда я понял, что всё ещё слышу выстрелы, слышу крики людей, а ты прижимаешь меня к себе, защищая… Как будто не я из нас двоих служил в армии!       Я не успел увидеть, кто стрелял, но по звукам шагов было понятно — это один человек, и ходил он тяжело, топал, так что представлялся мной реальным террористом с плакатов, от этого становилось ещё неприятнее, и мне казалось, что меня вот-вот стошнит — до того сильно кружилась голова, и я даже не чувствовал свои конечности, и чувствовал только отвратительной силы тошноту и тебя, твоё теплое, защищающее тело…       Вскоре я перестал чувствовать и его. Не знаю, насколько скоро ты решил отпустить меня, подняться на ноги и выйти лицом к лицу к этому человеку, который ходил кругами по танцполу, стуча своими тяжёлыми ботинками, но ты успел шепнуть мне слова, от которых я готов был зарыдать во весь голос, но вместо этого лишь тихо ответил: — И я тебя люблю…       Я слышал, как человек обернулся на тебя, едва ты вышел из укрытия; а как только он обернулся, ты стал говорить с ним на английском — громко и почему-то очень уверенно… Я слушал, глядя на работников бара, видя в их глазах такой же страх, который видел… у сослуживцев на границе. А мне тогда было не страшно — я тогда только и мечтал, чтобы меня поскорее убили, до первой встречи с военными на границе. Хотел ли я этого сейчас?.. — Я знаю, что ты меня ищешь, так что я облегчу тебе задачу, — мне не хотелось представлять, как ты стоишь там один на один с преступником, но я представлял, и от частого сердцебиения у меня уже закладывало уши. — Ты же за мной пришёл. Вот я перед тобой. Стреляй? Ну же! Почему ты не стреляешь?!       Почему, почему я сижу и прячусь, а ты там стоишь один и просишь, чтобы тебя убили?! Это я, я служил в израильской армии, я отдавал присягу, я клялся, что буду бороться с терроризмом! А я трясусь в укрытии и пытаюсь не разучиться дышать, пытаюсь сдержать свою рвоту, потому что на самом деле всегда, всегда до смерти боялся людей с автоматами! — Я знаю, почему. Если ты сейчас выстрелишь, то всё закончится. А тебе не хочется так быстро заканчивать нашу войну, которую мы ведём столько лет. Ты хочешь ещё помучить меня, да? Тебе понравилось в прошлый раз, я знаю!       Ты стоял, закрывая своей спиной бар, и я, слыша твой голос рядом с собой, начал понимать твою логику: этот мужчина, кем бы он ни был, ни за что не будет стрелять в тебя, так что ты прятал меня за собой, зная, что меня он бы пристрелил с радостью, лишь бы сделать тебе больно! И он, кажется, тоже догадался — справа от нас, где бар не был облицован мрамором, насквозь вылетели пули и задержались в стене… Это всё было так похоже на тот майский день, когда палестинские боевики пробрались через границу, которую мы защищали, и устроили стрельбу в кибуце — тогда погибли два моих друга, а я… Я держал автомат и до конца боялся выстрелить. Я нажал тогда, и тела упали, но я не знаю, убил ли его я: вместе со мной стреляли мои сослуживцы, которые потом приводили меня в чувство. После того дня я перешёл в разведку и служил уже за компьютером. Сегодня так сбежать не получится. — Ты куда-то мимо стреляешь, давай, я тебе помогу и сам себя застрелю, — я слышал, как ты сделал шаг вперёд — это каблук твой отстучал… Я не верил, что ты правда готов погибнуть вот так, что ты честно нарываешься, провоцируешь его на выстрел — мне казалось, ты просто так тянешь время до приезда копов, которых ты вызвал, нажав тревожную кнопку в самом начале.       Следующие выстрелы прозвучали… глухо. За ними — звук падения тела. Блять… Я закрыл уши руками и сильно, сильно зажмурился, блять… Шур, нет, ты не мог… Блять… Зачем, зачем ты стал меня защищать, я бы лучше тоже умер вместе с тобой! Ты, ты вообще подумал обо мне, что я буду делать без тебя, ты же прекрасно знаешь, каково это — терять вот так любимого! Как ты вообще посмел обрекать меня на те же страдания, от которых погиб сам?!       Рыдая, закрывая уши и глаза, я не слышал, как все вокруг засуетились, я не видел, куда убежали ребята, которые прятались вместе со мной. Я не хотел видеть ничего, не хотел слышать… А потом я открыл глаза — и увидел перед собой тебя. Ты сидел на коленях передо мной, твоя рука была у меня на плече. У тебя шла кровь из носа. Потом ты меня поцеловал… — Всё закончилось. Его убил полицейский. Всё хорошо, — стал повторять ты, когда я уставился на тебя, когда я стал ощупывать тебя, твоё лицо, чтобы убедится, что ты настоящий, что передо мной на коленях сидит не твой призрак… — Ты ужасный! Не делай так никогда больше…       Я продолжал рыдать, но не от страха, а теперь — от обиды, за то, что только всё наладилось, только ты стал жить привычной счастливой жизнью, так объявился он… Почему сам мир не хочет, чтобы ты был счастлив?!       Ты взял салфетки с бара и стал вытирать ими моё лицо от крови и слёз, а у самого всё так же текли из носа красные ручьи, и я стал бояться, что ты опять упадешь в обморок от переживаний и от давления.       К нам подходили полицейские, пытались поговорить, настаивали на том, чтобы мы вышли на свежий воздух, — это ты перевёл мне его слова, и дело не в том, что я не понимал по-английски, а в том, что я вообще ничью речь, кроме твоей, не воспринимал тогда. Твои слова на английском я понимал прекрасно. Нас всё-таки вывели, а тебя стали допрашивать. Ты говорил бегло, и я слышал, как тебе тяжело собраться с мыслями. — Вы знали этого человека? — Да, — без замедления ответил ты. — Вы новенький?       Я с удивлением посмотрел на тебя, а потом на полицейского, который от твоего вопроса смутился. — Можно и так сказать. — Этот ублюдок сидел третий год. За убийство. Сбежал. Мы давние враги. Это я его и всю шайку его посадил, вот он и пришёл мстить. Ещё за старые обиды. Понятно так?       Ты смотрел так грозно на мужчину в форме, что даже мне стало страшно, будто бы ты собрался посадить нас обоих заодно. Вместо этого ты прижал меня к себе поближе, второй рукой поджигая сигарету, которую ты давно уже крутил в руках. Я взглянул на тебя, и твои морщины тут же разгладились, ты улыбнулся и протянул сигарету к моим губам. — Понятно, — тихо ответил он и больше не смел ничего спрашивать.       Я стал смотреть в вечернее мельбурнское небо. Когда я улетал сюда из холодного даже летом Питера, я думал, что никогда больше не столкнусь с оружием, с мигалками и допросами. Я поверил тебе однажды, когда ты сказал, что здесь безопасно. Мне хотелось бы и дальше верить тебе, а пока я стоял, освещаемый голубым светом полицейских машин и дрожал. Люди вокруг нас собрались в кучки. Вика вдали ухаживала за кем-то. На скорой увезли охранника и убитого. Я не понимал, зачем мы ещё там стояли.       Домой мы ехали на заднем сидении; Вадим не включал свет в салоне. Ты упирался локтем в панель на двери и закрывал лицо ладонью, а второй — держал меня за руку. Я чувствовал нашу общую усталость. Дома… Дома ты разрыдался. Прямо так, едва переступив порог, ты упёрся спиной в дверь гардеробной и скатился по ней вниз, закрыв опять лицо руками. Я сел рядом, не зная, как себя вести и что говорить — я редко видел тебя таким, страдающим не из-за меня. Да, куда проще было бы тебя успокоить, если бы виноват был я. Теперь я не знал, что делать.       Я взял тебя за запястья, медленно отвёл ладони от твоего лица и — улыбнулся тому, как весь твой макияж размазался по лицу и рукам от слёз. Я поцеловал тебя в щёку. Ты не смотрел на меня, когда набирал побольше воздуха в грудь, чтобы сбивчиво, с новыми слезами и дрожью в голове провыть: — Если… если из-за этого мудака что-то случится с Марианной и с её ребёнком… не знаю, что я сделаю, наверное, с ума сойду в первую очередь. — Шур, он уже умер… — А я, блять, не умер, мне теперь эту всю хуйню расхлёбывать, ты знаешь, как я заебался? Ладно, я сам страдал, окей, похуй, потом за тебя ответственность появилась, ладно, переживём, а сейчас? Я виноват перед столькими людьми за то, что подверг их опасности! Я должен был догадаться, что этот мудак заявится на вечеринку. А о ней знали только мои друзья!       Я молчал, пока ты все свои силы отдавал на то, чтобы говорить, и я слышал, как быстро бьётся твое сердце, моя голова, прижатая тобой к твоей груди, поднималась вместе с каждым твоим обрывочным вдохом. — Сука, я… я, блять, — только и мог сперва говорить ты, — я должен был догадаться, что он ни за что не упустит шанс прийти, когда это так, блять, легко. Ну это же очевидно было, что он придёт, а я, блять, думал только о себе, и ни о ком другом, а я должен был догадаться, что я подвергну всех опасности. Всех! И слава, слава богу, что Марианна не пошла, Господи, я бы не пережил, я бы себя захуярил, если бы она пострадала, блять… Я… я заслужил это всё…       Ты опять спрятал лицо в ладонях, а я поднялся повыше и стал обнимать двумя руками, уже твою голову прижимая к своей груди. Я гладил тебя, как котенка, и успокаивающе шептал: — Шур, всё закончилось. Всё хорошо теперь, я с тобой. Мы с тобой.       Ты вырвался из моих объятий и бессильно откинулся назад, из-за чего ударился затылком о дверь, выругался и вздохнул. Мы сидели так дальше молча: я целовал тебя в ушибленное место, ты гладил кошку, не моргая глядя ей в глаза. — Меня тошнит от самой мысли о насилии, понимаешь? — вдруг сказал ты. — Я никогда никого не бил, я в детстве не дрался даже. Хотя меня избивали только так, а мне что, до их уровня падать и тоже всё кулаками решать? Меня и мама била, мне что, ей тоже надо было силой отвечать? Сука, мы все люди, живые существа, «I can't understand what makes a man hate another man», я вырос на этом, блять. — Мне немного стыдно, — признался я через какое-то время. — Я же в детстве тем ещё драчуном был. Гопником настоящим. В Израиле мечтал военным быть. Я только живодёром не был, я животных очень люблю. А пацанов, и старше, и младше меня, похуй — постоянно избивал, если ко мне вопросы какие были. А вопросов много было. — Ты же не со зла, — вздохнул ты. — Ты защищался. — Нет, я первый лез, обычно. — Я не про это. Чтобы тебя не обижали, не били по больному, ты первый лез. Потому что ты знал, что ты слабый, и что тебя задеть легко.       Я задумался. — Тебя травили когда-нибудь? — вдруг спросил ты. — За любовь именно. Знали, там, в школе, в художке? — Конечно, — с улыбкой ответил я, так, словно я не пытался забыть эту чась жизни. — Я из школы из-за этого ушёл, вечернюю заканчивал. Оттуда тоже ушёл. У меня в подъезде все стены были исписаны: «Лёва шлюха», — я сам не заметил, как мои губы расплылись в довольной улыбке после этой фразы. — Больше всего мама переживала. Ей стыдно было. Отец из семьи ушёл. Но это хуйня. Я всё время на улице проводил и в художке, там… как-то полегче было. — Мне Юра рассказывал… не самый надёжный источник, я понимаю, — добавил ты, увидев, как я нахмурился. — Что ты… что у тебя много парней было. Именно в Беларуси. — И что «через меня вся художка прошла», да? Он любит это повторять. Шур, у него шизофрения и какая-то мания. Он ревнивый. Да, может, я принимал какие-то грубые ухаживания, но я ни с кем, кроме него, не спал. Правда. И надписи эти, про то, что я шлюха, тоже пиздёж. Ты же помнишь, каким я был неопытным? Он просто нагло врал, я не знаю, зачем. — Ты тоже врал часто, — заметил ты. — Я, конечно, хочу верить тебе, но ты тоже не самый надёжный источник. — А тебе… ну, тебе это так важно? — я вдруг расстроился: нет, я правда не врал, но даже если бы и врал! Ты недавно говорил, что тебе всё равно на мои сексуальные эксперименты в России, что ты сам провёл молодость, блядуя, так с чего вдруг такие вопросы? — Нет. Я просто часто думаю о словах Юры, о том, что это непохоже на правду. Я хотел убедиться, что ты не такой… В смысле… Что он врёт, и ты…       Я положил ладонь на твою, но посмотреть в глаза всё-таки не смог. — Всё хорошо. Я тебя понял. — Так глупо, что мы не встретились в детстве. Особенно, если через тебя весь Минск прошел, — добавил ты с усмешкой.       Я пихнул тебя в бок, улыбаясь. — Да я шучу. — Я рад, что ты шутишь. Я люблю, когда ты так делаешь.       Мы снова замолчали, все ещё не сдвигаясь с места. Сьюкси, кажется, поняла, что её никто не собирается кормить, и уснула. — Шур, а… ты сказал, что давно знаком с этим… Мужчиной. Что вы давние враги. Ты никогда не рассказывал, с чего всё началось. Ну, в смысле — я помню, что вы были активистами, но почему-то же он выбрал именно вас? Именно тебя…       Ты вздохнул. — Прости. Я понимаю, тебе тяжело, — я попытался встать, чтобы прекратить этот разговор, но ты вдруг остановил меня и вернул на место. — Нет. Мне надо было давно это сказать… — ты устало провёл ладонью по лицу, смазывая уже высохшие чёрные пятна. — Это очень и очень длинная история, и, может быть, я когда-нибудь расскажу тебе её полностью, но… Кратко… Почему я ненавижу наркотики. Потому что в молодости я имел неосторожность связаться с Шоном. Его так звали. — Он был дилером? — Блять, да если бы. Нет… это правда запутанная история. Мне за неё даже стыдно. — Я рассказал тебе, за что стыдно мне. Ты мне не доверяешь?       Ты вздохнул. Я понял, что опять давлю на тебя, как раньше. — Лёв, мне было двадцать с хуем, я приехал на другой край света, совсем один, без денег, сошедший с ума от свободы. Я наделал кучу неверных решений и по глупости связался с бандой гомофобных школьников-наркоманов. Шон был их главой. Однажды я не стерпел и сдал их ментам. С тех пор, вот… он мстит мне. Мстил. Уже не отомстит больше. Я надеюсь. Если не восстанет из мёртвых, — серьёзно добавил ты. — Это если без подробностей… Правда, Лёв, я не хочу вспоминать…       Я смотрел на тебя, раскрыв рот, пока не заметил, что у тебя снова потекли слёзы; я вновь потянулся к твоему лицу, чтобы вытереть их. Ты посмотрел на меня как-то очень пусто и в ту же секунду заулыбался страшной улыбкой. — Точно… Он же… Я же победил… ты понял? Я победил его. Я победил смерть! Блять… я победил…       Ты повторял это, смеялся и улыбался, а мне было по-настоящему страшно видеть, как в эту минуту довольство местью берёт власть над твоим пацифизмом, как твои глаза становятся безумными, а из носа опять течёт кровь, капает на костюм, на пол и на мою руку, которой я держал тебя.       Кричащая Сьюкси вернула в тебя человека. Ты рассмеялся уже по-доброму, умиляясь животному, потянул кошку на руки, прижал крепко к себе, вытер лицо… поднялся на ноги. Я всё ещё не мог отойти от того, каким видел тебя только что. — Мне даже котёнка доверить нельзя. Её кормить надо, а я сижу, как пятилетка, сопли развесил, тридцать лет…       С котёнком на руках ты ушёл на кухню. Я поспешил за тобой, боясь, что ты от неловкости и бессилия там что-то уронишь, разобьёшь, поранишься, напугаешь кошку — но ты, уже с ваткой в носу, которую я подготовил для тебя, сидел рядом с кошкой, пока она ела, упирался головой в холодильник и молчал. Я снова опустился на пол к тебе и прижался. Мы так и уснули.       Я проснулся от того, что, сидящие, мы скатились и на полу уже лежали, и я замёрз так, что даже кошка, лежащая у наших ног, не согрела. Конечно, у неё же нет шерсти. Она вообще оказалась намного необычнее, чем я думал. Мне казалось, особенность сфинксов лишь в том, что у них нет шерсти и они вечно мёрзнут, но я ошибался: они ещё и жрут, как в последний раз, орут, требуют внимания в сотню раз больше, чем обычные кошки… А ещё пачкают абсолютно всё, чего касаются. Например, мои брюки или пол, по которому мы ходим. Из-за этого нам приходилось чаще мыть Сьюкси, чему она не сопротивлялась и даже наоборот, чувствовала себя в комфорте в тёплой воде.       Да, как бы ни старалось опасное мельбурнское солнце в феврале, на полу в этом старинном доме было холодно. Я не хотел нарушать твой сон, лишать тебя этого редкого отдыха и состояния, где никто тебя не дёргает, когда тебя не касаются проблемы внешнего мира. Я наблюдал за тобой спящим ещё какое-то время, изучал твоё красивое лицо, замечая, как… как постарел ты за день. Я рассматривал твои искусанные губы с постоянными следами от кофе, твои закрытые, стёртые и опухшие от слёз глаза, и не представлял ни одной секунды, чтобы ты выглядел настолько беззащитным в жизни. Я вздохнул и поднял тебя на руки. Ты оказался каким-то очень лёгким даже спящий. Я перенёс тебя на кровать, прищурился, не веря, что ты со своим всегда чутким сном даже со снотворным действительно не проснулся, улыбнулся такой дебильной улыбкой, что даже обрадовался, что ты меня не видишь. Стал снимать с тебя обувь, твои фигурные каблуки, освобождать твои ноги. Я массировал твои ступни, расслабляя уставшие мышцы, обводя каждый палец и наслаждаясь гладкостью накрашенных пластин ногтей. Я каждый раз сходил с ума, как в первый, когда видел тебя с накрашенными ногтями, а ты с ними ходил всегда. Я, в общем, влюблён был, как глупая школьница, особенно после этого дня. Влюбленный, я взял твои ноги за щиколотки и залез под брюки, сжал с небольшой силой кожу и тут же отпустил, чтобы задрать повыше ткань и открыть себе обзор. Я гладил твои икры, массажировал их и думал только о том, как всё в тебе гармонично: и этот педикюр, и маникюр, и волосы повсеместно, и юбки поверх штанов, и пирсинг, и любовь к мужчинам. Я не встречал никого сексуальнее, интереснее и храбрее тебя.       Я пришёл в себя, когда заметил, что не могу задрать штанины ещё выше. Я собирался просто переодеть тебя для сна, тем и продолжил заниматься, стал расшнуровывать твои брюки до того, чтобы легко стащить их с тебя. Снять куртку и рубашку, не разбудив тебя, было сложнее. Я справился и уже скоро лежал рядом с тобой, чувствуя тепло наших обнажённых тел. Я следил за тем, как размеренно поднимается твоя грудь, как дёргаются у тебя губы и иногда мизинец на правой руке. Я бы хотел, чтобы так ты спал каждую ночь.       С трудом я оторвался от тебя, встал посреди комнаты и осмотрелся. Бардак, который мы оставили, уходя, никуда не делся, и я почувствовал острую необходимость быть хоть в чем-то полезным, обрадовать тебя. Расставил по местам косметику, сложил твой костюм, убрал за кошкой, отмыл её от скопившейся грязи, помылся сам. Три часа ночи. Спать не хотелось…       Потом я проснулся один, даже без кошки, которая растянулась на подоконнике под солнцем. Я редко видел тебя спящим рядом, как только открывал глаза, но почти всегда обнаруживал на кухне или где-то в гардеробе, собирающегося на работу. Я думал, так будет и в этот раз, и позвал тебя громко. Прислушался. На кухне не кипит чайник, не льётся вода, не шумит сковородка. В коридоре не играют ни Мадонна с кнопочного телефона, ни радио. Я глянул в сторону балкона — и там тебя не было. Я прождал ещё несколько минут и тогда понял, что ты не дома.       Я взял в руки телефон и прочитал сообщение от тебя. Вздохнул. Прочитал ещё раз и снова вздохнул. Ты извинялся, просил не беспокоиться и объяснял, что тебе нужно побыть одному. Как всё, сука, банально и неприятно. «Береги себя, я тебя люблю» — написал я ответ. Не доставлено. Я попробовал ещё раз — и вновь не доставлено. Ясно… Я постарался убедить себя, что ты всё сделал правильно, я поухаживал за кошкой, покурил, посидел за компьютером, ближе к ужину позавтракал йогуртом и невкусно сваренным кофе, постарался даже почитать. Потом кошка дала о себе знать, я поиграл с ней, прогнал её с балкона, чтобы покурить и не стать свидетелем её суицида. Так по кругу: кошка, сигареты, кровать, кошка, сигареты… А вечером — звонок в дверь. Я взял кошку на руки, чтобы она не выбежала в коридор, и с недоверием пошёл открывать. На меня вылетела Вика. Прямо вылетела: с руками вперёд, и набросилась, обняла, прижала к себе так крепко, что я чуть не оторвался ногами от пола, а кошка с криком выпрыгнула из моих рук. — Прости меня, ладно? — говорила она тихо, и я слышал, что она делала это, рыдая. — Вика, — тихо позвал её я. Ещё вчера она готова была убить меня, а сейчас — рыдает у меня на руках, на пороге нашей квартиры. — Не говори ничего, — перебила она меня, чуть отпуская от себя. — Ничего не говори! Я знала, я так и знала, что будет плохо!       Вчера на этом полу сидели мы с тобой, и я вытирал твои слёзы — теперь с ней. И это при том, что из нас всех главная плакса — это я! Мои-то слёзы кто-нибудь вытрет? — Он трубку не берет, не отвечает, мне ни слова не сказал, я что думать должна? Он обещал, обещал предупреждать меня, если что-то случится, обещал, что будет обо всём рассказывать, а сейчас, после того, как его чуть не застрелили, после того, как он буквально поговорил со смертью, он исчезает и не говорит мне ни слова! — Тише, Вик. Он мне сказал. Он сказал, что хочет побыть один. Мы ему пока… — Конечно, тебе сказал! — перебила она меня снова. — Ты кто? Не говори мне про вашу великую любовь, я всё знаю. Сколько у него таких, как ты, было? И, может, будет ещё столько же. Никто не знает. А я лучшая подруга. Где ты был три года назад? Ебался с музыкантами в России? А шесть лет назад с кем? А где ты был, когда к нам в Австралию его родители припёрлись? Я, я была с ним всё это время, я была на похоронах, я была на судах, я была везде и всегда, ни разу от него не отворачивалась, как бы глупо он ни поступал, и что в итоге?       Ком в горле мешал мне что-то ответить. Нет, я готов был ответить ей, я даже придумал, что — меня ужасно оскорбляли её слова, и я злился, но каким-то чудом держался. Ты, наверное, не хотел бы, чтобы мы собачились? — Прости ещё раз, — вскоре сказала она, когда уже отпустила меня и чуть отползла назад. — Это вряд ли, — съязвил я. Не хотелось её прощать даже из большого уважения к тебе. — Я просто боюсь, что он что-то с собой сделает. Ты разве не боишься? — Боюсь. Только за него и боюсь. Больше ничего не боюсь, — повторял я. — Вот… И я про то же, — она вздохнула. — Нет, сейчас он ничего с собой не сделает. Я чувствую. — Ты экстрасенс что-ли? — угрюмо спросила она. — Нет. Я правда чувствую. Я не такой, как те, кто был до меня, — я говорил, не глядя на неё, я смотрел куда-то в бок, в глубину квартиры, и почему-то сложил руки на груди. — Может, ты и прав. Я погорячилась. — Покурим? — Давай.       Я стоял у перил балкона, а она сидела на плетёном кресле, и мы курили уже по второй. Молчали. Кошка скреблась в дверь и мяукала, и в какой-то момент Вика открыла и взяла её на колени. Теперь молчали втроём. — Ладно. Наверное, он просто к родителям уехал, — тихо произнесла Вика.       Я с вопросом посмотрел на неё, не понимая: ты? И к родителям? Что, в Израиль? — Просто, а куда ещё. Он явно в городе. Он же не будет бросать работу, кошку, тебя? Просто первый раз такое. Нет, в смысле, он уже делал так. Но предупреждал всегда. Я про это. — Ты думаешь, он у Кэмпбеллов просто? — додумался я. — Ну, да. — Наверное. Вик… Давай его просто оставим? Мы не нужны ему сейчас. Он отдохнёт и вернётся счастливый. И всё будет, как раньше. Мы поговорили вчера. — А если он там сейчас в запое, и как вернётся, снова начнётся этот ад… Как раньше, — повторила она со злобой. — Ты-то не помнишь это «как раньше». — Не начинай, ладно? Я не виноват, — конечно, я знал, что я виноват, просто не мог признаться ей.       Мы больше не разговаривали, а вскоре она вообще уехала домой, и я вновь остался наедине с кошкой. Нет, конечно, я понимал, что этот… теракт? Стрельба? Покушение? Мне не нравилось ни одно слово… Я понимал, что этот день не пройдет бесследно, и Вика, скорее всего, права, но я не верил, что мы правда способны потерять всё, над чем работали эти полгода, что твои три года борьбы прошли зря… Я был уверен, что хватит с тебя несправедливости. Всё определённо должно закончиться. Я убеждал себя; так и уснул в этом одиночестве, а проснулся на следующий день от того, что услышал музыку. Нет, не радио и даже не песня с телефона, я это понимал точно — это был звук гитары, немного приглушённый толстыми стенами, но всё-таки он был. Я поднялся на кровати и оглядел комнату, в которой появился порядок. Посмотрел на часы. Полдень, а по ощущениям — я спал несколько дней. Я сполз с кровати и поплёлся к источнику звука, не скрывая улыбки. На кухне сидел ты с гитарой, и я потерял дар речи, только и мог, что улыбаться, рассматривая тебя со спины. Вернулся. — Доброе утро, Шурик, — тихо произнёс я, когда ты сделал паузу. Ты испуганно обернулся на меня и в ту же секунду улыбнулся. — Я тебя разбудил, да? Прости. Захотелось очень поиграть. — Надо было громче играть, чтобы я раньше проснулся, — я наклонился к тебе и поцеловал. — Я тебя люблю, ты знаешь? — Я догадывался, — всё ещё с улыбкой ответил ты и стал убирать гитару.       Я вместо того, чтобы спросить, как ты, вдруг залепетал: — Нет, нет, не убирай. Поиграй ещё. Я хочу послушать. Я сто лет не слушал, как ты играешь. — Да ну… Я разучился, мне кажется. — Ну для меня. Одну песню, — стал уговаривать я. — Ладно, ладно. Для тебя.       Это была «Every breath you take».Ты спел ещё несколько песен, своих любимых, которые ты обычно напевал, пока готовил, пока одевался, мылся или работал — в общем, ты всегда напевал что-то себе под нос, а я любил подслушивать. — Ты всё-таки не хочешь записать со мной альбом? — с улыбкой спросил я, взял тебя за руку, поцеловал и посмотрел самым невинным взглядом, чтобы ты не злился. — Для тебя, Лёвка, всё, что угодно.       Ты положил руку мне на щёку, погладил, провёл большим пальцем по нижней губе, и всё это — глядя мне в глаза из-под полуприкрытых век. Я боялся спросить, как ты, что делал вчера, когда вернулся — а сейчас понимал, что и не надо. Ты переместил свою руку мне на шею и притянул к себе. Мы не целовались один день, но мне казалось — не меньше года. Этот день в целом ощущался, как целый год. Вскоре у тебя на коленях вместо гитары оказался я, а потом мы и вовсе вернулись на кровать, откуда я совсем недавно поднялся. Ты касался меня нежно, так же целовал, и я дёргался, чувствуя мощный заряд тока во всём своём теле. — Не бойся, — прошептал я прямо тебе в губы.       Ты чуть отстранился и с вопросом посмотрел мне в глаза. — Не сдерживайся, ладно? Я знаю, ты боишься сделать больно. Не бойся.       Ты замер на секунду, изучая моё лицо, а потом толкнул меня так, что я упал спиной на нашу мягкую кровать — ты тут же навис сверху, схватил меня за запястья и, поднимая их выше, стал целовать меня в губы, жадно, мокро, так, что твои волосы щекотали моё лицо. Ты одной рукой держал меня, второй пытался убрать волосы с моего лица, а потом недовольно прорычал прямо мне в губы. Я улыбался, радуясь, что был прав, что угадал, что тебе было нужно. Теперь, когда ты мог не просто заниматься сексом в любой момент, но ещё и мог давать свободу свои желаниям, обращаться со мной, как тебе вздумается и не переживать о том, что ты этим как-то заденешь меня. Да, ты не любил насилие, но ты всегда любил грубый секс, и я был очень рад тому, что больше ты этого не боялся.       Вечером ты занялся работой, сел за компьютер, достал кучу бумажек, стал долго-долго что-то печатать… Я спросил у тебя, чем ты занимаешься и могу ли я тебе помочь. Ты сказал что-то про ремонт в баре, а когда я подсел к тебе, ты листал какой-то сайт с огромными ценами. Я спрашивал у тебя, сколько стоит то или иное оборудование — из интереса и расчёта, что с нами было бы, если бы стрелявший был чуть безумнее. Когда я узнал, что, например, кофемашина стоит не меньше двенадцати тысяч австралийских долларов, — и это только она одна, а, например, печь в пекарне должна стоить и того больше, — в моей голове закономерно появился вопрос: — Шур, а… у тебя же тогда не было денег. На что ты открывал первую пекарню? — У меня были инвесторы, — налегке ответил ты. — Парочка некрасивых, но богатых мужиков.       Я представил этих некрасивых богатых мужиков, подумал, каким образом ты выпросил их стать твоими инвесторами, и засмеялся. — А я не думал, что ты у меня такой, Шур. — Да ладно, — ты пихнул меня в бок. — Мне ещё Кэмпбеллы помогли. — Вы уже тогда были настолько близки? — Я думаю, у них просто не было выбора. Там, знаешь, было что-то типа «Сын попросил купить что-то, сунул чек, я подписал» — а потом оказывается, что чек на несколько тысяч долларов, — ты смеялся. — Потому что если бы к ним вживую пришёл какой-то пацан в джинсах и с выжженой карешкой, стал на русско-белорусско-английском рассказывать про ахуенный бизнес-план и просить деньги, то они бы ни цента не дали. Пришлось слегка схитрить, — ты снова посмеялся и улыбнулся ностальгической улыбкой. — Да ладно. Я им всё отдал. — Я тобой горжусь, Шурик. — И я тобой. Ещё больше, — ответил ты с улыбкой и поцеловал меня в щёку. А завтра у меня должна была быть съёмка.