старые раны II

      Ты работал дома за компьютером, а на фоне играли песни Бориса Гребенщикова. Я усмехнулся и, когда вернулся с балкона, покуривший, бросил налегке: — А я с БГ ебался. — И как? — ответил ты, не отворачиваясь от компьютера. — Понравилось? — Конечно. Он вообще необычный какой-то, у него дом весь в таких штуках странных, буддистских, — рассказывал я. — Он тебя домой прям водил? У него ж семья, — ты удивился и наконец повернулся ко мне. — Ну вот так. На Невском квартира. — Нихуя себе. Прикольно. Штуки буддистские… — Ещё с Самойловыми было, — докинул я, когда ты снова отвернулся и занялся работой. — Сразу с обоими?       Ты повернулся ко мне всем телом, поняв, что я этим разговором от тебя хотел. — Нет, — посмеялся я. — По очереди… ну, как. У нас с Глебом было больше что-то платоническое, а вот с Вадимом, да… Но это редко. Он же в Москве жил, а я в Питере.       Теперь твоё внимание завоевал я, но ещё мне теперь нужно было заканчивать рассказ, тот, который я бы не хотел продолжать. Да и вообще лучше бы сел просто тебе на колени, а то придумал тоже — рассказывать… — Да много было… разных мужиков. Я всех и не помню, мы просто в одной тусовке все варились. Под конец это было, знаешь, как принцип… Шевчук про меня как-то сказал, что у меня между ног корпоратив. Мне очень понравилось, — я засмеялся. — Он всё знал? И не сам выгнал тебя? — Да, он всё знал, а ушёл я сам. Я тоже не понимаю, почему он меня не выгнал. Видимо, что-то было во мне такое, ради чего меня стоило оставлять, — я усмехнулся. — Иногда я на посиделках или на студии пел, Юра всегда с отвращением бросал, что я визжу, как мартовский кот, а я ему мяукал в ответ. Мне ужасно нравилось с ним заигрывать таким образом, я даже несколько песен написал, ну, вот, «Мяу кисс ми» и «Против шерсти». — Да? Я думал, это про меня. Про раны, — усмехнулся ты как-то грустно. — Нет, конечно, — я нахмурился. — Это вообще старая песня, про Сашу в основном. Ну, про всех, кто меня обижал. Вот… А вообще мне было прикольно не ебаться, а попадаться Саше. Я же приводил всех домой, а он, если мы попадались, пиздил каждого. Вот просто влетал в спальню, хватал там его… ну и кулаками провожал на выход. Я там наощупь найду хоть что-то натянуть — футболку, там, — он уже вернётся и теперь меня будет пиздить. А пиздились мы постоянно. Вот… Видел клип наш? Вот там у нас не грим, — я посмеялся опять, видя, как серьёзно ты меня слушаешь. — Нет, грим, конечно. Просто мы накануне съёмки были все в синяках, опухшие, так что за вечер переделали весь клип и придумали этот ринг и грим.       Я говорил, улыбаясь, сам не зная, чему: воспоминаниям о Саше или о той боли, что он причинял мне каждый день. — Пиздец, Лёв, — прошептал ты. — Зачем? — Что зачем? Клип? А тебе что, не понравился? — Да нахуй клип. Зачем ты его провоцировал? — Не знаю. Может, я ждал, пока он сам меня наконец выгонит.       Я видел, как ты напрягся, и, хоть и пытался это скрыть, имитируя работу, листая туда-сюда страницу колёсиком мыши, я всё равно видел, как твоя рука покрылась мурашками, как дыбом на ней встали волосы, как ты стал дрожать от злости. С треском лопнула ручка у тебя в руках, ты откинулся на спинку стула и тут же поднялся, снял очки, взял сигареты и вышел на балкон. Я вздохнул. — Не переношу такое, — объяснил ты, возвращаясь и присаживаясь рядом. — Я помню. — Прости. Трясёт просто.       Что-то кроме этого мне показалось в твоём ответе, и я пытался себя переубедить, что — нет, ты злой на Сашу, а не на меня, не на то, что мой рассказ так похоже перекликается с тем, как вёл я себя с тобой. — Ну, у меня и хорошие друзья были, не сплошное быдло, — с улыбкой вдруг сказал я, надеясь, что это как-то исправит твоё впечатление обо мне. — Хочешь, покажу? — А в русском роке есть вообще такие? — Вот если бы ты стал музыкантом, то были бы, — я с той же улыбкой поправил волосы, зная, что комплименты и лёгкий флирт с тобой работают на ура. Конечно, работают: ты на секунду застыл и вот ты уже улыбаешься, ты уже не напряжён и готов сделать всё, что я захочу. — Давай показывай, — тихо попросил ты тем самым низким и едва слышимым голосом, которым ты говоришь обычно комплименты, мурча на ухо, так, чтобы не слышал никто и так, что если бы это кто-то услышал — он бы понял сразу все твои чувства.       Я принёс свой фотоальбом и достал из него одну фотографию. — Вот. Это Ренарс. Он латыш, у него группа, Brainstorm называется. Он три года назад на Евровидении выступал, ты не видел? Это был дебют Латвии на Евровидении, — я говорил, почти хвастаясь, потому что знал: ты любишь людей, о которых можно рассказать с гордостью, о ком можно похвастаться.       Ренарс был очень высокий и очень худой. Он подчёркивал это одеждой, джинсами клёш и приталенными рубашками, которые облепляли всё его тело, чуть приоткрывали прямой животик и ещё больше вытягивали его фигуру. Он, хоть и стеснительный даже больше, чем я, двигался резко, много и размашисто, но это выглядело естественно и не отталкивающе. С ним всегда было весело и по-домашнему, он редко задумывался о чём-то и просто жил так, как получалось, говорил первое, что приходило в голову и звонко смеялся. Мне было тяжело после выходных с Ренарсом возвращаться в квартиру, больше похожую на притон, к Саше, который явно торчал все дни без меня и встретит меня очевидно вмазанным. Как раз после знакомства с Ренарсом я и задумался о своей жизни. — Я знаю эту группу. И Евро мы смотрели, — ты взял из моих рук фотографию, где мы с Ренарсом пели вместе на сцене. — Ты и в его группе был мальчиком на побегушках? — Нет, Шур, ну почему сразу? Он же в Латвии. А я в Питере был. Но он приезжал часто, и мы виделись всегда. Мы дружили просто. Иногда целовались, так, в щёчку. Он правда хороший.       Ты усмехнулся и продолжил рассматривать фото. — А чё поёте? — Мою песню. Мы записали с его музыкантами, — я стал искать ещё фотографии с Ренарсом и показывал, что находил. Вот мы держимся за руки на сцене, вот едем куда-то, вот мы снова на сцене, я обнимаю его, как-то очень нагло липну к нему. — Он правда хорошенький, да? — Ну всё, Лёвчик, прекращай нахваливать его, а то я и заревновать могу, — ты пихнул меня в бок и рассмеялся. — Вы и так на фотках как любовники выглядите. — То есть к нему ты ревнуешь, а к тем, с кем я спал — нет? — Конечно. Я ж знаю, как это работает, — ты ткнул пальцем мне в нос и снова рассмеялся — да и я тоже, а потом ты схватил меня за щёки и поцеловал, так, что мы свалились спинами назад, на кровать.       Через несколько дней, на кухне, когда я пытался осилить одну из каких-то твоих книжек, а ты готовил, заваривал там что-то своё кофейное и вкусное, я услышал, как ты напеваешь знакомый мотив. Я не понимал, откуда я его знаю, потому что ты пел на английском, но у меня было стойкое ощущение: эту песню я знал на русском. Хорошо знал. Настолько, что смог додуматься, что это моя песня. — Шур, какие ещё cars у тебя keep on kissing? — М? — повернулся ты ко мне с непониманием. — Ты песню поёшь. Мою. — А, да. Я её давно, ещё до твоего приезда услышал. Мне понравилось, и я на английский перевёл.       Мы записали эту песню не так давно, незадолго до моего полёта. Нет, я всё-таки тебя не понимаю. Я ни разу не слышал её от тебя до нашего разговора — а теперь ты случайно напеваешь её на английском. Если ты соврал и придумал текст совсем недавно, то зачем тебе врать? Если это правда… ты же меня ненавидел, абсолютно, почему тогда ты слушал все песни, которые я там записал, почему ты поехал на мой концерт? Теперь я думал об этом чаще, чем обычно, я пытался следить за тобой, за тем, как ты смотришь на меня, как разговариваешь со мной, я проворачивал в голове воспоминания о том, как ты вёл себя в первые месяцы, когда я приехал. Ты же никудышный актёр, ты же не умеешь врать так глобально, так в чём секрет?..       Мы редко выбирались куда-то из дома, а если это случалось и было не поездкой к Кэмпбеллам, то длилось очень недолго, а за нами всегда обязан был ехать Вадим. Я долго уговаривал тебя провести время вместе, только вместе, вдвоём, без никого, сейчас, когда нам ничего больше не угрожает, а ты… ты сдался наконец. Мы гуляли по заказнику вдали от нашего дома, в месте, где нет деревьев, где только равнина и наполовину утопшие валуны. Мы провели там почти половину часа, пока ты не сказал, что пора ехать домой. Это больше, чем мы гуляли обычно. Я держал тебя за руку и улыбался, зная, что в следующий раз мы погуляем, может быть, на две минуты дольше. Обратно мы ехали через пекарню, ту, первую, где мы работали. Я морально готовился к ужину и уже выбирал: черный кофе, от которого на голодный желудок у меня закружит голову и я, наверное, буду блевать, или латте, который утолит мой голод, но за калорийность которого я буду ещё долго себя винить. И тоже блевать. Я не заметил, что уже давно сидел и высасывал трубочкой молочный кофе из высокого стеклянного стакана. Ты выбрал за меня. Я вздохнул и посмотрел на тебя — ты разложил свои вещи на нашем столике и тут же вернулся к бару, где стоял тот самый парень, на которого я жаловался. Я подумал, что ты будешь командовать, и захотел посмотреть. — Привет, Райан. Ты уволен.       Трубочка выпала из моих рук, и теперь я смотрел за вами ещё внимательнее. — Почему же?       Он смотрел на тебя сверху вниз, но всё равно как-то задрав голову, как будто бы в нём и без того не хватало высокомерия. А ты отвечал ему холодно и даже не кричал. — Ты хамишь гостям и своим коллегам. На тебя составлено уже больше трёх докладных за один месяц. Более того, у тебя на футболке запрещённый принт, — ты ткнул его пальцам под ключицы, чуть выше фартука, из-под которого торчала надпись, — Который содержит оскорбления, а это противоречит принципам компании.       Я видел, как Райан стал трястись от злости, и он даже перебил тебя, воскликнув: — Не принципам компании, а вашим личным!       Ты рассмеялся. — Так это моя компания, логично, что и принципы будут мои же, — говорил ты, смеясь. По-злому смеясь. Это был момент, когда я видел, сколько в тебе власти и как ты ей рад, и меня это пугало до мурашек. Я был рад тому, что никогда эта злость не выплёскивалась на меня — на меня ты злился по-другому, — и я также боялся, что однажды встречусь с этим холодным безразличием лицом к лицу. Даже то, как грубо разговаривал ты со мной в первую встречу, не могло сравниться с тем, как ты сейчас увольнял этого парня. И я, кажется, ещё больше в тебя влюблялся. — Вы обязаны выплатить мне зарплату за шесть недель, как за сокращение, — не унимался он. — Нет, — ответил ты и достал из внутреннего кармана пиджака бумажку, которую вскоре развернул и отдал Райану. — Ты уволен за проступок, и вот уведомление, которое я передаю тебе лично. Всё по трудовому кодексу и нашему трудовому договору. — Я подам на вас в суд, — бариста пытался говорить так же холодно и уверенно, как ты, но даже я слышал дрожь в его голосе, я видел, как он мнется и перебирает пальцы. — На меня? Мальчик, я за последние три года в судах был чаще, чем во рту у твоего папочки. А там я бывал частенько, — ты же говорил это очень спокойно, как будто эта фраза была тобой выучена, и не сводил с него свой стальной взгляд. — Давай, снимай фартук, значок мне в руки. Зарплату из кассы. Взял? Теперь пиздуй, — закончил ты по-русски, когда он отдал тебе форму.       Райан пристально и всё ещё грозно посмотрел на меня, выходя из-за бара, и я успел испугаться, что он меня запомнил. Ты же вернулся ко мне вполне спокойно и ну очень самодовольно. — Ты не думаешь, что ты перегнул? — робко спросил я, глядя, как бариста собирает свои вещи по всей пекарне. — Нет. Он ещё, оказывается, к девчонкам на смене приставал. У нас в стране за такое мгновенно увольняют, даже без разбирательств. Так что он тот ещё мудила.       Мы ещё немного пробыли в пекарне после того, как Райан ушёл. Я мешал трубочкой остатки пены в стакане, ты говорил, снова, о работе. Мне это наскучило, и я захотел скорее вернуться домой, туда, где наконец-то я буду твоей самой важной заботой, важнее, чем бизнес и окружающий нас мир. — Ну, вот, одним ублюдским парнем в моём окружении меньше, — радостно заключил ты на улице, поджигая сигарету. — Как раз на его место девчонка одна хотела долго. Давно его надо было уволить.       Я закурил тоже и долго молчал потом, собираясь спросить тебя то, о чём давно уже думал. Я выбрал самый лучший момент, когда ты прикрыл глаза и прислонился своим плечом к моему. — Шур, а почему ты себя девчонками окружил? Я думал, что они тебя не привлекают. — Не привлекают, — ответил ты на выдохе и прижал меня к себе, приобнимая, отворачиваясь, чтобы не выдыхать дым мне в лицо. — Меня мужчины привлекают, но так вышло, что я их ненавижу, — ты говорил так легко, словно это не касалось напрямую нас обоих. — А от девчонок я ничего не жду, так что они меня никогда не разочаруют. — Это из-за меня? — спросил я, глядя тебе в глаза. Ты долго молчал, и я уже успел подумать, что ты никогда не ответишь. — Ты, Лёв… Блять, — снова вздохнул ты. — Не из-за тебя, ясно? Я не хочу тебя щас загружать, просто знай, что я в жизни любил троих мужчин, всех остальных ненавижу. — Раньше ты так не говорил. Я просто думал…       Я вспомнил свой сон, после которого я долго считал, что ты грубый только из-за того, что мстишь всему мужскому полу за то, сколько боли тебе пришлось пережить из-за него. Ты не отвечал мне напрямую, но это было очень похоже на то, да и твоё полностью женское окружение, лишь с небольшими исключениями, только подтверждало… — Не думай, ладно? Поехали домой, — ты выкинул сигарету и повёл меня к машине. — Нет, всё-таки из-за меня, — заключил я.       Полгода никто никого не избивал, не убивал, не врывался никуда с оружием, ничего не громил и никому не угрожал. Ты не пропускал работу и стал засыпать без снотворного. Я… я всё ещё не очень стабильно питался, хоть и утверждал тебе обратное, но вернулся в привычный вес и стал чаще фотографироваться: с новыми красивыми зубами, оплаченными тобой, делать это стало приятнее — меня хотя бы больше не тошнило от собственного вида.       Потом родился Мана. Ты рассказал, что это азиатское имя, что в Японии оно означает бесконечность, а на индийском и на языке майори — коренном племени соседней от нас Новой Зеландии — оно имеет спиритическое значение. Я хотел спросить, откуда вы вообще берёте имена, а потом вспомнил, что разговариваю с человеком, у которого фамилия состоит из одной буквы и одной цифры. Вопросы пропали. — Я это знаю, потому что я увлекался индийской культурой, философией, агни-йогой там, — объяснял ты. — Я как-то ещё горел идеей поехать в Ауровиль, даже жить там хотел, или в Ашрам, — но тогда не вышло, это был девяносто пятый год, я тогда все деньги в бизнес вкладывал. Потом прошла эта любовь к оккультизму, решил не разбрасываться и заняться работой. Но я иногда думаю… Мне, наверное, было бы жить намного комфортнее в общине типа Ауровиля, чем здесь. Хотя Мельбурн я обожаю. — А что там? — спрашивал я тихо, наслаждаясь твоим голосом. — А там… знаешь, такая, ну, по сути — коммуна. Это интернациональный город, огражденный от всего мира, где не важно, какой ты национальности, религии, ориентации, где нет денег и частной собственности, где все любят друг друга и занимаются творчеством. Там одна на всех кухня… — Ты реально похож на Курылёва. Он тоже о таком мечтал, только в России. Он настоящий анархист… — Это у тебя типаж такой, — с какой-то обидой ответил ты.       Потом я заметил, что ты достал некоторые фотографии из моего альбома и повесил их везде — на холодильник, на стены, в рамки перед рабочим столом. При том, что твоих фотографий в квартире не было вообще. Я подумал, что это хороший знак, и первое время улыбался. Потом увидел, как ты долго рассматриваешь эти фотографии. — Это я только приехал, первый концерт, в гримёрке с ДДТ, — я подошёл к тебе сзади и рассказал о фотографии, поцеловал в щёку. — Красивый? — Очень, — тихо ответил ты. — Видно, что ты только приехал.       Ты взял рамку в руки и помолчал ещё немного, а я сел рядом с тобой и стал непонимающе на тебя смотреть. Только тебя не видно было за шторкой волос. — Что-то не так со мной? — Нет, всё так. Просто очень большая разница… Не пойми меня неправильно, ты сейчас тоже очень красивый, но… Блять, как сказать-то, — ты запнулся, поперекладывал фотографию из одной руки в другую, а когда я убрал твои волосы за ухо, чтобы видеть твоё лицо, мне показалось, что ты ужасно расстроен. — Вот я смотрю на тебя здесь. Смотрю на тебя раньше. У тебя такое нежное, детское лицо. И взгляд такой наивный. Тоже детский. Непосредственный. И это не из-за возраста, я не про это. Просто ты вот такой. Я тебя таким помню. Потом ты меняться начал. Вся эта нежность… пропала. На фотках с Васильевым её нет уже. Блять… Я уничтожу его, если вдруг увижу когда-нибудь. За всё, что он с тобой сделал. — Я и до него… на наркотиках сидел, — я хотел сказать «торчал», но представил, как омерзительно для тебя это будет звучать, и подобрал по-другому. — Это не его вина. — Не вздумай защищать его. Я всё сказал. Забудь вообще. Мы все взрослеем и меняемся. Я просто удивился. Ты и сейчас очень красивый. Просто меньше на ребёнка похож. Иди сюда, — ты поставил фотографию на место и обнял меня.       Я стал чаще смотреть в зеркало и рассматривать свои фотографии, новые, со съёмок. С первой же фотосессии Ростислав сказал мне, что мне нужно ухватиться за мою детскую невинность — так и произошло: до сих пор, почти уже год, все мои образы были построены так или иначе вокруг неё, даже когда меня дерзко красили и одевали в кожаные джинсы. Да, это хорошо продавалось, и условия были не такими строгими, за моим весом и состоянием следили меньше, ведь внезапно появившиеся щёки только помогали добиться нужного эффекта. Только я думал о твоих словах и о том, насколько это правдивый образ. И я решил его переделать. Вместо цветных широких штанов из вельвета и прочих мягких тканей я надевал скинни и кожу, вместо широких рубашек и футболок — майки, открывающие мои татуировки. Я перестал расчёсываться и замазывать свои синяки под глазами — наоборот, я выделял их и свой поплывший взгляд, убирая волосы назад. Я стал чаще появляться в среде модельеров и фотографов разных уровней и направлений, я специально мелькал у них перед глазами, чем раздражал Ростислава. А пока я ждал, что на меня обратят внимание, ты, игнорируя мои внешние перемены, помогал мне реализоваться в другой сфере.       Ты предложил мне две студии звукозаписи: одна, давно нам обоим известная, где записывались вы с Викой и мы с Кайроном, где работает наш любимый Адам, и вторая, где записывается Ник Кейв. Аппаратура в обеих была одинаковая, единственная лишь разница была в местоположении и в людях, которые там работают. Я выбрал студию Кейва. Ты долго искал мне музыкантов, долго — потому что мне не нравился никто, я никому не доверял и не мог по-английски объяснить, каким я хочу слышать свой альбом. Ты нашёл мне русских, но с ними мне тоже было тяжело сработаться. Я бесился, устраивал истерики на студии и дома, я отказывался снова приезжать на студию. Так было до тех пор, пока ты сам не принял участие в записи. Ты вообще всегда приезжал со мной и контролировал меня и других музыкантов, но гитару в руки не брал и к пульту не подходил. Когда я в очередной раз распсиховался и сбежал курить, едва сдерживая слёзы от обиды, от чувства, что я никогда ничего не запишу и не стану музыкантом, — вот тогда ты взял гитару. Я вернулся с красными глазами и размазанной тушью (я соблюдал свой дерзкий образ и на студии, хоть он и разбивался о мои истерики) и увидел, как ты играешь именно то, что я хотел слышать именно так, как я представлял это в голове. Так я вынудил тебя играть со мной.       В то же время, когда мы записали несколько песен, меня наконец заметили и поместили на обложку Oyster. Сразу после мою почту завалили письмами, а телефон — звонками, так, что я отвлекался на них постоянно: на студии, дома, на прогулке, наедине с тобой. Всегда трубку брал за меня ты, а потом пообещал нанять мне менеджера. Кого-то ты посылал, кого-то просил отправить запрос в письменном виде. И только с одним человеком ты долго-долго разговаривал, а потом сказал мне, что меня приглашают в Сидней. — Это, конечно, не Париж, Лёвчик, но ехать надо. — Нет, я не поеду, — легко сказал я. Мы были тогда на студии, и я курил после записи голоса. — Ты дурак? Скажи мне, что ты шутишь. — Я не шучу. Шур, я однажды уже уехал от тебя, и мы до сих пор последствия расхлёбываем. Я не брошу тебя, я не могу рисковать так, когда тебе наконец-то стало лучше.       Я сам не знал, откуда взялась во мне эта упёртость. Ты вздохнул и подошёл ко мне, сидящему, ближе, коленом раздвинул мои ноги и заставил смотреть на себя, сложившего руки на груди. Я не успел поднять на тебя напуганный взгляд, как ты тут же сказал: — Ты думаешь, я бы отпустил тебя одного? Мы вместе поедем. И это не обсуждается. Тут полтора часа лететь. — Хорошо, я поеду, если ты согласишься спеть со мной в альбоме, — ответил я, тоже складывая руки на груди и язвительно улыбаясь. — Я не люблю петь, — ты нахмурился и отошёл от меня. — Придётся. Иначе я не поеду никуда. — Лёв, переставай капризничать, — ты стал ходить туда-сюда вокруг меня, уже даже не сложив руки, а размахивая ими. — Это такая возможность! Сколько людей тебя там увидит? А потом — и на неделю моды в Париж или Нью-Йорк! — Хорошо! Бери микрофон и распевайся, — я продолжал вжиматься в кресло. — Я не буду петь. — Ну и я не поеду.       Через неделю мы уже сводили песню с твоим вокалом, а я спотыкался каждый раз о собранный чемодан. Перед отъездом в Сидней у меня было ещё несколько съёмок — не личных, а групповых, которые я ненавидел. Я, вообще, любые съёмки по-прежнему ненавидел так же, как и любил, но фоткаться в каком-то потоке, когда перед тобой пять человек, за тобой — десять, и на тебя они выделят дай бог две минуты… Я всегда задерживал очередь и бесил всех, потому что не мог сразу раскрепоститься, не мог смотреть так, чтобы глаза не косили, особенно без зеркала. На меня почти не орали, чем-то помогали, но как только заканчивалось время — гнали с бэкдропа и совсем забывали про моё существование. За всё время работы я понял, что не люблю это больше всего. Хуй с ними с некрасивыми фотками, с мучениями и унижениями. Это безразличие и холодность после съёмки, как после секса за деньги — вот, что было настоящим унижением. Я надеялся, что в Сиднее такого не будет, но представлял, что будет там намного хуже.       Перед выездом в аэропорт я наблюдал, как ты одеваешься, и… почему-то не чувствовал того, что чувствовал раньше. Я мог схватить тебя, едва увидев малейшую обнажённую часть твоего тела, я рыдал от нехватки секса с тобой, я был обижен на весь мир только за то, что ты не можешь меня трахнуть, а когда всё закончилось и мы можем ебаться когда и сколько угодно… Я не хотел больше. Нет, я всё так же возбуждался, когда ты трогал меня за шею или целовал как-то особенно мокро, с намёком, но я сам никогда больше не проявлял инициативы, а ты так много времени проводил на работе и со мной на студии, что чаще всего в кровати быстро засыпал. В общем, даже после твоего выздоровления (надеюсь, его можно так назвать), секса у нас почти не было, да и я не помнил, когда дрочил в последний раз. Только мне уже было всё равно, но я не мог понять, почему так происходит и почему ты всё ещё не спросил меня об этом.       Кое-что меня волновало побольше нашей интимной жизни. Твоя жизнь. Я решил обсудить это в самолёте, когда ты ещё не успел надеть наушники — меня обидел этот жест, мы ведь впервые летим вдвоём куда-то! А ты, вместо того, чтобы держать меня за руку и разговаривать — хотел держать меня за руку и слушать музыку. Ну нет. — Шурик, стой, не надевай наушники, поговори со мной. Я вообще-то летать боюсь. Со мной надо разговаривать в полёте, — начал ныть я.       Ты отложил наушники. — Хорошо, Лёвик. Как ты? Переживаешь? — ты сложил руки на откидном столике и посмотрел на меня. Ты ещё не знал, что именно я хочу обсудить. — Мне Вика как-то проговорилась, что твои родители в Австралию приезжали. Это правда?       Я смотрел прямо тебе в глаза. Ты прикусил губу, убрал руки со столика ближе к себе, положил одну себе на колено, помассировал его, глядя куда-то в пол — в бизнес-классе было просторно, так что ты долго мог бегать взглядом по полу. — Правда. Я не хочу об этом говорить. — Шурик, ты никогда ни о чём не хочешь говорить. А надо, — я взял тебя за руку. — Для меня. Я же тебе не враг. — Ну что говорить? Приехали год назад. Чуть после моего дня рождения. Юбилей был просто, десять лет, как я от них съебался. Отметить, блять, решили, — ты говорил по-прежнему в пол и не смотрел на меня. — Они не предупреждали, что-ли? Приехали из Израиля в Мельбурн и надеялись, что так тебя найдут? — Я не знаю, что они думали и что хотели. Но они предупреждали. Звонили, писали. Я не отвечал никогда. Когда я их заблокировал везде, они стали на рабочую почту писать. Тогда я понял, что эта упёртость — её не победить. И я уехал тогда жить к одной старой знакомой. Я знал, что они нашли бы меня дома, у Вики, у Вадима, у Кэмпбеллов — везде. У знакомой я переждал неделю и никуда не выходил вообще. Понимаешь, Мельбурн — большой город, но это не то место, где можно хорошо спрятаться. — Я уже заметил, — тихо ответил я. — Сука, они так меня разозлили тогда. Столько лет прошло, а они всё не успокоятся и не дадут мне нормально жить! — Ты думаешь, они не мириться приехали?       Я гладил твою ладонь, уже сожалея, что начал эту тему. Я думал, ты уже отпустил эту злость на родителей. — Если бы они мириться приехали, они бы начали свои письма с извинений и предложения мириться, а не с факта, когда и во сколько они прилетят. — Я не понимаю, чего им ещё от тебя надо. Ты же буквально… Ну, у тебя есть всё! — Жены у меня нет, вот чего, — хмуро ответил ты. — И детей. Хотя, я думаю, даже с детьми они от меня не отстанут. Найдут новый повод. Блять, Лёв…       Ты поднял на меня глаза. Они не были красными и заплаканными. Просто очень уставшими. Я вздохнул и положил твою голову себе на плечо. — Не переживай. Я тебя понял. Потом это обсудим, ладно?       Лететь оставалось сорок минут, и все эти сорок минут я жалел о том, что вообще начал этот разговор.