старые раны II

      Мы прилетели под вечер. Сначала Сидней мне показался сильно похожим на Мельбурн: те же высотки в центре, те же трамваи, те же пляжи, только всё какое-то предсказуемое. Улицы, по которым мы шли, были все разные, пёстрые и многолюдные, но я, например, прекрасно понимал, что сейчас мы повернём налево и за углом будет так же. Потом же Сидней и Мельбурн ощущались мной, как Москва и Санкт-Петербург, хоть: в Сиднее больше мест, где погулять, зоопарк, лунапарк, океанпарк… океанариум, — и всё в разы больше, чем в Мельбурне, но какое-то оно не настоящее. Сидней казался ужасно рабочим городом, и количество небоскрёбов это подтверждало. В Мельбурне тогда было несколько высоток, да и темп в городе не сносил крышу, хотелось всегда отдыхать и никуда не торопиться. Ещё Мельбурн напоминал мне Питер необычно одеваюищимися людьми и своим постоянным ветром, более холодной погодой, — порой я даже в январе чувствовал, что нахожусь на севере, а в июле и подавно. В Сиднее я не надел куртку, которую взял с собой.       Мы недолго гуляли, но всё же больше, чем обычно в Мельбурне, а главное — наедине. И хотя опасность из прошлого миновала, ты продолжал оглядываться по сторонам, хватать меня на пешеходных переходах и совсем не позволял отходить от меня дальше, чем на метр, даже в Сиднее. Когда я так, вскользь бросил в диалоге, что хочу сдать на права, ты очень грубо дал понять, что против, что мне, столько лет ездящему по правой стороне, будет сложно и опасно переучиваться. Я тогда обиделся и не разговаривал с тобой примерно до моста, ведущего к нашему отелю.       Гуляя, ты то и дело собирал волосы в хвост, но не крепил их резинкой, а как-то перекручивал так, что они рассыпались, и ты бесился. В очередной раз, когда подул ветер и снова разметал твои волосы, я посмотрел на тебя с вопросом и забыл, что обижался. — По привычке волосы в пучок пытаюсь убрать, а не получается, — объяснил ты с улыбкой. Ты недавно второй раз отстриг волосы и ходил с каре. Меня радовало, что ты уделяешь внимание таким мелочам, будто нет проблем посерьезнее. Мне в это верилось.       В номере ты отмыл меня, запретил мне даже целоваться и объяснял это тем, что мои опухшие губы никто не оценит, контракт разорвут и я никогда не поеду в Париж на неделю моды. Спать пришлось ложиться нецелованным, таким же нецелованным завтра ехать на съёмку. Если бы только не твои обещания зацеловать и затрахать меня вечером, если я перенесу этот рабочий день без истерик и угроз никогда больше не вставать перед камерой, я бы ушёл оттуда, как пришел. Когда ты приезжал ко мне на работу в Мельбурне, тебя узнавали, ты влиял на поведение всех в помещении, перед тобой боялись вести себя, как… как обычно ведут. В Сиднее тебя знали не так хорошо и один раз позволили себе полукриком меня оскорбить. — Ничего, Шурик, не ругайся, мне и правда нужно скинуть килограмм десять, — отмахнулся я на русском после очередного замечания. — Я тебе дам щас десять килограмм! — пригрозил ты приглушённо. Тебе выделили место на кресле в углу комнаты, подливали постоянно кофе и в целом игнорировали. Ты без конца печатал кому-то смски, периодически поглядывая на меня. — Тогда двадцать скидывать надо будет, — пожал плечами я повернулся обратно к фотографу.       Ты хотел ругаться со всеми подряд, защищая меня, и смог даже высказать кому-то своё недовольство, но особо ничего не поменялось, и это тебя разозлило. Ты ушёл курить, и мне стало легче позировать, так что и комментарии в мою сторону пропали. Курил ты долго, но снимались мы ещё дольше. Я подумал больше никогда тебя с собой не брать, долго не мог с тобой заговорить — уже после, в машине, я смотрел в окно и продолжал стыдиться. Ты ещё сразу же повёз нас в ресторан, не спросив, хочу ли я — а я, конечно, не хочу, — и даже не обратил внимания на мою обиду. Я долго придумывал, как бы тебе съязвить, но ничего не придумал, а, покурив у дверей и порассматривав тебя, оставил обиду до следующего раза.       В отель вернулись уставшие: ты устал повторять, что все они — то есть агентство, — пидорасы и что ты им всем ещё покажешь, как меня оскорблять, поэтому ты оставил им везде свой номер и пригрозил, что разговаривать они будут только с тобой. Я неловко смеялся с тебя и пытался это пережить, в номере сразу же ушёл в душ смывать с себя весь макияж, грим и прочую грязь сегодняшнего дня. Я удивился, что ты выбрал нам номер не с прозрачной душевой прямо у кровати, не с круглой ванной так же у постели, не с миллионом разной мебели, где можно потрахаться. Это был просто большой, двухкомнатный (видимо, чтобы закрыть меня в одной) красивый номер с просторной ванной, гардеробной и балконом. Даже как-то, опять, обидно: мне хотелось побыть твоей шлюхой хотя бы в такой подходящий момент, когда мы приехали в другой город и никто нас не знает.       Мокрый и отмытый, я сразу же упал в постель и завернулся в мягкое одеяло, взял в руки телефон и стал долгими нажатиями на кнопочки писать сообщения всем, кому была интересна моя сегодняшняя поездка, то есть одному другу из Питера и Ростиславу. Друг из Питера был занят на студии, а Ростислав тут же стал звонить, и я, сначала вслух раздражившись перспективе разговора с ним и закатив глаза, ответил на звонок. Он, конечно, заставил рассказывать во всех деталях, но совсем не слушал, перебивал и задавал неуместные вопросы. Я считал секунды до твоего возвращения и, как только заметил отрывающуюся дверь ванной, бросил трубку, не прощаясь.       Ты из душа вышел с капающими волосами и в белом халате. — Шурка, — с улыбкой я подбежал к тебе, почти вприпрыжку, и взял тебя за руки. — Ты в белом.       Ты осмотрел себя, подняв брови, и ответил с улыбкой. — Я не заметил. — Тебе красиво, — я приподнял наши руки и подошёл ближе. Вода с твоих волос стала капать мне на руки. Я целовал твои пальцы и кольцо, чувствовал, что ты от чего-то смущался. — Спасибо.       Ты закрыл глаза и прислонил свой лоб к моему, не целуя, а просто находясь так рядом. Мы простояли в таком положении, прижимаясь друг к другу мягкие, отмытые, пока я не скользнул одной рукой тебе под халат и не стал ощупывать твоё горячее, распаренное тело. Насладившись, я вновь взял тебя за руки и попятился, ведя тебя за собой, к кровати, улыбаясь ненавязчиво — обычно это у меня получалось ещё навязчивее, чем просто. Ты улыбался уголками губ и покорно шёл со мной, вспомнил, кажется, что обещал мне вчера вечером. Твои руки перешли мне на плечи, и ты держал меня, целуя, а когда я икрами столкнулся с кроватью, ты надавил и заставил меня сесть, и я послушался. Я одним движением распустил узел, сдерживающий твою одежду, и прижался губами к твоему животу, руками держал тебя за талию и массировал твою кожу, заходил на спину, растирал поясницу и, заигрывая, спускался ниже. Немного тихих вздохов из твоего рта — и в щёку мне утыкался твой обнажённый и возбуждённый член. Халат на твоих плечах всё ещё висел, напоминая что-то, что нас пиздецки заводило. Я уже успел разогнаться в этом безжалостно глубоком минете, когда тебе позвонили. Мне было всё равно, и я продолжал тебе отсасывать, не отвлекаясь, лишь с довольной улыбкой, ведь сейчас ты мой, а ты… Ты невозмутимо достал звонящий телефон из кармана халата, прищурился, читая номер, нажал на кнопку и поднёс телефон к уху. — Алло? Нет, не занят, — ответил ты на английском, глядя мне в глаза. Я остановился на секунду и продолжил, уже хмурясь и представляя, сколько тебе будет стоить этот манёвр. Что, опять дела? И ты думаешь, что сможешь выстоять и ни разу не застонать в голос от удовольствия?       Я воспринял твой жест как личное оскорбление и стал смотреть тебе в глаза, пока ты говорил по-английски и тоже смотрел на меня, придерживал за волосы или гладил скулы большим пальцем. Конечно, я делал всё, чтобы заставить тебя стонать, и у меня это получалось. Ты то и дело отводил телефон от уха, прикрывал микрофон второй ладонью, когда закрывал глаза и тяжело дышал или тихо выстанывал. Мне казалось этого мало, и я стал массировать твой вход, всё так же глядя и слушая, как ты стараешься сохранять себя в разговоре. Я ввёл в тебя палец на половину фаланги, всего на мгновение, а ты вытянулся, и тело покрылось мурашками, и волосы на нём встали дыбом, а я прижался щекой к твоей руке, которой ты одёрнул меня и оттащил на небольшое расстояние от себя. — Блять, придурок, я про карьеру твою разговариваю, — ты, кажется, специально не называл меня по имени, чтобы собеседник не слышал, что ради этой карьеры мне приходится делать. — Быстрее разговаривай, — я говорил, неспособный скрыть своё довольство, так что хитро ухмылялся. — Ты отвлекаешь! Продолжай, — ты той же рукой, которой оттолкнул, прижал меня обратно, а я и продолжил, улыбаясь и глазами, и уже натёртыми губами, — Yes, what did you say?       Когда я задыхался или слишком сильно хлюпал, ты оттаскивал меня и шикал, как шипят коты, но получалось это у тебя очень сбивчиво и сильно меня радовало. Так мы работали каждый по-своему, пока я не услышал, как разговор подходит к концу, и стал двигаться медленнее, а потом и вовсе прекратил. Я пересел на кровати на колени, чуть подальше от тебя, чтобы рассмотреть тебя получше. Ты положил трубку и ещё какое-то время смотрел в экран телефона, игнорируя мой взгляд. — Ну и чего ты там наговорил? — я спросил, прищуриваясь и вытирая губы настолько пошло, насколько мог. — Что я заслужил? — Всё самое лучшее, давай, ложись на живот, я тебе покажу, — ты вдруг откинул телефон и набросился на меня, залезая на кровать и роняя меня, резко и даже грубо, как будто ты пытался отомстить мне за мою выходку, как будто бы я не знал, что тебе пиздецки понравилось. Твоё наказание мне тоже пиздецки понравилось, и я не стал скрывать этого и стонал, не стесняясь, а когда ты кончил мне на лицо, я влюблённо слизал всё, до чего дотянулся языком и проглотил то, что попало мне в рот. Я, в общем, был доволен.       Как только вернулись в Мельбурн, мы продолжили писать альбом. Он в целом получался сумбурным и не совсем таким, каким я хотел бы его видеть, и, хоть я и бесился из-за этого и пару раз хотел бросить, я понимал, что такова его судьба. У меня было много материала разных лет, и все эти песни были как похожи, так и непохожи друг на друга, и я с трудом смог собрать их в один альбом, отобрать лучшие: мне нравились они все, и никого выкидывать я не собирался, пока ты не заставил. Да, я заранее знал, что это будет мой первый и единственный альбом, ведь, выпуская альбом в Австралии, я вряд ли получу огромную известность где-то не в России, а в Россию возвращаться я не собирался; выпускать альбомы, которые никто не будет слушать, просто так, для себя… Я не хотел бы знать, что мои песни никто не хочет слушать. Да, альбом получался не слишком цельным, но я относился к нему серьёзно и всё своё время работал над ним: даже на съёмках я уходил в свои мысли и придумывал новые мелодии, запоминал их и потом уже, не помывшись и не отдохнув, ехал на студию воплощать свои идеи в жизнь. Именно после такого раза мы с тобой сидели на кожаном диване в углу аппаратной, глядя, как звукорежиссёр собирает в одно целое все мои мысли. Ты был уставший после офиса. Я гладил твою ладонь и вдруг заметил, что наощупь она какая-то… другая. Мои пальцы не спотыкались ни об какой металл. Тогда я испугался. — Шурик, ты кольцо потерял? — Нет, снял, — спокойно ответил ты. — Почему? — На гитаре играть неудобно.       Гитары мы записывали неделю назад. Я улыбнулся. Ты всё-таки врал мне иногда, хитрил и лукавил.       Тот разговор в отеле действительно был про мою карьеру. Я перешёл на работу в Сидней и бросил Ростислава. Он был, конечно, недоволен, но потом передумал и обрадовался, что, вообще-то, потом, когда я стану всемирно известным, он всем напомнит, что я начинал у него. Я был рад, что теперь буду проводить меньше времени с ним.       Теперь мы с тобой жили на два города. Ты не отпускал меня одного в Сидней, но не всегда, вернее даже, совсем редко ходил на съёмки вместе со мной, а вместо этого оставался в отеле: ты совсем недавно купил себе новенький ноутбук Toshibа и приучался работать на нём. Ты говорил, что тебе совсем не мешают эти поездки и тебе даже нравится это разнообразие, ведь ты любишь переезжать, но я с каждым днём больше замечал, что ты считаешь минуты до возвращения домой, — да даже не домой, а на работу. Мне казалось, что ты проводишь за телефонными звонками всё время, и даже на меня перерывы делаешь нехотя, — настолько ты переживал о работе. А ещё, будучи в Сиднее, ты намного быстрее начинал скучать по родственникам и друзьям — и от этого ещё больше хотел вернуться, часто ходил ещё более напряжённый и злой, чем обычно. Я боялся, что однажды эта злость выплеснется на меня, но обычно ты кричал по телефону, когда говорил с кем-то из твоих сотрудников. Я тогда выдыхал и радовался, что в этот раз пронесло. — Скажи честно, тебе не нравится Сидней? Ты не хотел со мной ехать? — спросил я однажды, когда вернулся с очередных съёмок и увидел тебя опять в угрюмом настроении. Я чувствовал, что виноват в этом, но не понимал, почему, я ведь никогда не заставлял тебя ехать сюда со мной. Я просто без тебя тоже не поехал бы. — С твоим контрактом нам теперь часто придётся бывать здесь, — ответил ты мне огорчённо и пространно. — Кстати, про это… Ты, наверное, устал каждый раз переезжать?       Ты спросил и вложил мне в руку ключи. Я сначала подумал, что это ключи от машины, и ты даришь мне транспорт, на котором мы будем ездить в другой город, но я рассмотрел их получше. И раскрыл рот. — Это… у нас здесь квартира?       И правда, я держал в руках связку ключей с брелком в виде серебряного крыла и ещё одним, на котором было написано по-русски «Сидней», видимо, чтобы я не перепутал. — Ну, да. Мне знакомая продала, там ремонт надо сделать, но… Квартира в самом центре. Я б больше домик на окраине хотел, но это неудобно, — ты пытался отмахнуться. Я не понимал, почему не вижу в тебе привычной гордости: раньше ты бы от неё лопнул, показывая или рассказывая мне о чём-то подобном, а сейчас ты говорил словно заученный текст и без тени эмоций. Я поцеловал тебя благодарно и только после этого увидел на тебе улыбку.       Летали мы теперь постоянно, и всегда вместе: если у меня появлялась работа в Сиднее, ты либо отдыхал, либо работал из дома, и всегда этот отдых или работа из дома заканчивались нами в самолёте. — У нас теперь дача в Сиднее, — с грустной усмешкой отметил ты, когда мы забирали чемоданы с ленты в аэропорту. Я уже тогда забыл, какой по счёту это был полёт. — Ты не думал открыть здесь пекарню? — я попытался ухватиться за то немногое, что радует тебя, чтобы найти хоть какой-то компромисс между нашими работами. — Думал, но… это сложно, — ты вздохнул и, оторвав бирку с чемодана, стал объяснять. — У меня же сеть с высокими стандартами. У меня и bakery school и coffee tea academy. Это затратно и в целом тяжело. Либо кандидатов в Мельбурн везти, оплачивать им не только обучение, но и проживание, либо в Сиднее школу открывать, это тоже бред. Ещё с проверками надо будет ездить. Не знаю в общем. Думаю, может просто кофейню там открыть. Тоже сложно, но проще…       Я понял, что долго мы так не протянем, и однажды мне придётся лететь в Сидней одному. Я представлял, как захожу в нашу, ещё не обновлённую ремонтом квартиру, и остаюсь там один, может, на неделю. Сначала я думал, что это невыносимо, но, когда я в очередной раз заметил, что из-за постоянных перелётов и нахождения в городе, который тебе не нравился, вдали от работы, ты становился совсем нервным, я понял, что так будет лучше, иначе, совсем лишённые одиночества, мы просто сорвёмся друг на друга. В сиднейской квартире в мой день рождения мы и поругались. — Ты что, вообще ничего сегодня не ел? — ты стоял надо мной и отчитывал, пока я круговыми движениями чашки перемешивал в неё остывший кофе. — И вчера тоже? Ты вообще когда ел?       Да, я не притронулся к торту с цифрой тридцать один, я не съел праздничный ужин, я никак не отметил свой день рождения: я был на работе. — Ел, когда был голодный. Шурик, отстань. — Нет, не отстану! Мне уже не нравится вся эта хуйня, давай, прекращай это всё, лучше музыкой займись, я так и быть, с тобой хоть десять альбомов запишу, только уходи из этой индустрии блядской. Давай, чтобы завтра же разорвал контракт, и мы возвращаемся в Мельбурн. — Нет, — ответил я с руками на груди. Я на тебя не смотрел. — Лёва, это серьёзно! Ты же убиваешь себя, — ты сел на стул рядом со мной и пытался поймать мой взгляд. Я отворачивался. — Я слышал, чего они там тебе говорят, каким говном поливают, это же… Я не хочу, чтобы ты находился в этой среде, чтобы тебя так мучили и унижали, чтобы издевались над тобой, чтобы ты сам над собой издевался. Прекращай. — А ты прекращай меня контролировать, ясно? Водить мне нельзя, из дома лишний раз выйти нельзя, теперь и работать нельзя! А мне нравится моя работа! Меня только начали признавать, только стали давать большие деньги, как ты говоришь: прекращай! Сам прекращай! Не ходи за мной всюду, я и сам могу, а ты ведёшь себя, как мамка!       Я смотрел не на тебя, пока кричал, а куда-то чуть правее, на стену, потому что боялся пересекаться с тобой взглядом. Я всё ещё держал руки на груди и с каждым словом всё больше сжимался. Страшно было ругаться с тобой, до тряски. А ты молчал, первое время, и мы сидели так, не двигаясь, в тишине, пока ты громко не выдохнул с матом и не встал, чтобы подсесть ко мне ближе, положить руку на колено и заговорить совсем тихо. — В том и дело, Лёв, что тебя стали признавать. Теперь это реальная работа, а не развлечение с друзьями. Дальше будет ещё серьёзнее, если не остановишься. Я волнуюсь за тебя. — А ты помнишь, что это ты сказал мне ехать в Сидней? Это ты уговаривал меня подписать этот контракт, ты говорил, что мне скоро в Париж на неделю моды. Говорил? Так теперь молчи. И права я получу. Получу, а тебя катать не буду. На такси катайся. Или с Вадимом! Возвращайся в Мельбурн и с Вадимом катайся! Да, сегодня же дата, так чего ты не в Мельбурне, а мне нотации читаешь в день рождения, езжай! — я хлопнул балконной дверью, когда уходил от тебя курить. На балконе я увидел тебя, вышедшего из подъезда и уверенно идущего куда-то. Теперь ещё и эта твоя привычка убегать взбесила, но сигареты быстро успокоили меня, так что я разрыдался от своих же слов, пепельным горьким осадком застывших на моём языке.       Звонить я стал почти сразу — боялся, что ты правда улетишь в Мельбурн. Каждый гудок звучал как обратный отсчёт до взрыва. — Лёвчик, я в магазине.       Бомба обезврежена. Ещё можно жить. — Чего? — Ты скоро домой? — проныл я. — Я вернусь, вот только покупки оплачу и вернусь. — Ты на меня не злишься? — Злюсь и очень сильно. Я поэтому и ушел на улицу. Чтобы на тебя не орать. Всё, Лёв, щас я алкоголь куплю и к тебе вернусь. Поговорим.       Ты пришёл домой с двумя бутылками коньяка, опять. Я молчал, чувствовал свою вину и мечтал поскорее напиться, чтобы избавиться от этого противного чувства. Ты был спокоен и даже не показывал своей злости, когда разливал алкоголь нам по стаканам. Меня вообще пугала эта излишняя совестливость, это дурацкое чувство вины, к которым я не привык, и оттого всё ещё не знал, куда их девать и как правильно извиняться. Я просто становился излишне вежливым, молчаливым и никогда не смотрел тебе в глаза, надеялся, что ты посчитаешь меня жалким и простишь. Работало. Так я лежал у тебя на плече, в руке держал стакан и крутил в нём лёд. Вторую мою руку держал ты и гладил большим пальцем. Мы курили прямо в комнате… Я всё ещё не выдавил из себя ни слова, а ты постукивал мизинцем в такт песням, которые включил на колонках, и подпевал иногда. — Ты прав, Лёвка, — вдруг начал ты, когда музыка стихла. — Это я тебя убедил ехать сюда, работать. Это моя ответственность, если с тобой случится чего. И мне отвечать за тебя.       Я закатил глаза и всё ещё не смотрел на тебя. Переубедить тебя было невозможно, и я запил твои слова. — Вот нравится нам в праздники ругаться, — заметил я. — Да и вообще, кажется, у нас с тобой больше года вместе прожить не получается. — Мы всего два раза пытались. Когда-нибудь получится.       Ты развернулся ко мне и буквально заставил смотреть на себя, а у меня, уже давно пьяного, получалось это не очень. Зато целовать получалось очень даже, так что я защищался от твоего взгляда поцелуями, прятался в твоей горячей и немного колючей шее, целовал её и спускался ниже. Алкоголь в крови, плывущая картинка, трепет от близости твоего тела и всё то же чувство вины — всё вместе кружило мне голову, и от этого я всё сильнее заводился и всё больше себе позволял. Раздевали мы друг друга быстро и рвано, а может, мне так казалось: каждое движение тогда казалось резким и от того сильнее срывало крышу. Вот теперь я мог смотреть тебе в глаза и делал это специально, когда сидел у тебя на бёдрах и опускался на всю длину твоего члена. Я и стонал, глядя в глаза, даже не щурясь, и делал это громко, чтобы тебе точно понравился этот примирительный секс и ты точно меня простил. Судя по тому, как любовно ты прижимал к себе меня, бессильного после оргазма, у меня получилось. — Раздельно жить у нас тоже не получается, — сказал ты через несколько минут в тишине. Я тогда уже засыпал и не смог ничего ответить.       Да, жить на два города оказалось сложной задачей для нас. Мне сложнее всего было привыкнуть жить одному, поэтому я часто оставался без еды или чистой одежды. Тебе сложнее всего было перестать обо мне беспокоиться. Поначалу я оставался один в Сиднее на рабочую неделю, а потом, когда съемки прекращались и я не был никому нужен в этом огромном городе, я летел в Мельбурн, где ты заставлял меня без конца разговаривать, где не выпускал из рук, где мы закончили работу над моим альбомом… Где мы, сами того не желая и даже не замечая, начинали ругаться — конечно, мирились тут же и с сожалением замечали, что мне пора возвращаться в Сидней. Наоборот, когда мне было до тошноты страшно лететь эти полтора часа из Сиднея в Мельбурн, летел ты и оставался со мной несколько дней, занятых работой — ты всё-таки хотел открыть кофейню и потихоньку готовился к этому. Потом мы стали летать друг к другу реже, и вот уже два месяца я жил беспрерывно в Сиднее, который во всю был украшен к Рождеству. Я не возвращался в Мельбурн не потому, что у меня было много работы, наоборот: у меня было очень много свободного времени и полное отсутствие контроля с твоей стороны. Я стал больше читать, попал случайным образом в танцевальную студию, сочинил ещё несколько песен и подумал о том, чтобы потом записать ещё один альбом…       Однажды ты прилетел ко мне на четыре дня, и мы оба заметили, что нам пришлось будто бы заново знакомиться друг с другом — так сказались на нас эти два месяца. Ты не раздевался передо мной, как перед чужим — в этой квартире тоже была гардеробная, и ты всегда переодевался в ней, приходил ко мне уже в домашнем. Я не стал ничего спрашивать. Когда же я на кровати расстегнул рубашку при тебе, ты подсел с изумленным взглядом, но ничего не сказал. Когда я снял брюки, ты раскрыл рот, и я сделал вид, что не жду с нетерпением комплиментов моим выпирающим, натягивая кожу, рёбрам, коленям, моим гладким впадинкам на внутренней стороне бёдер. Я думал, ты станешь тут же гладить, изучать заново моё похудевшее тело, а оно обязано было тебе понравиться: ты же любишь фарфоровые полумёртвые тела, облачённые в чёрный шёлк, мой возлюбленный вампир? — Ты почему весь в синяках? — спросил ты вместо восхищения. Я цокнул и накрылся одеялом. — Это не синяки, а засосы. Я тебе изменил, — налегке ответил я. — Покажи мне человека, который будет ставить засосы на ладони. Кто тебя избил? — Никто. Я мальчишку изнасиловать пытался, а он отбивался, — я продолжал выдумывать самые отвратительные вещи, лишь бы ты избавил меня от своих допросов.       Я заметил, как ты побледнел, и твои глаза будто бы стали ещё темнее. Неужели, ты мне поверил? — Тебя изнасиловали? — ты по крупицам собирал эту фразу, а ещё держал меня за руку. — Да нет! Просто синяки. Просто на работе ударился. Я неуклюжий, — я отодвинулся от тебя дальше и спрятал от тебя свою руку. — Не придумывай ничего! — Это ты хуйню придумываешь, вместо того, чтобы прямо сказать! У меня и так нервов никаких нет, пожалей старого и больного. Ты не мог так много ударяться.       Ты стянул с меня одеяло, еле сильно обхватил мое плечо ладонью и невесомо коснулся пальцами посиневших мест. Они идеально совпали. — Это от пальцев следы. Они по всему телу у тебя. Это на работе с тобой так обращаются? — Нет. Я на танцы хожу, там падаю часто. Вот и синяки. Поэтому я так похудел, потому что танцую много, — я даже произнес это вслух, чтобы ты наконец заметил то, что надо. — Всё? Ты свои потребности в контролировании удовлетворил? — Это забота, Лёв, — тихо ответил ты и ушёл курить. Конечно, ты мне так и не поверил, и я заранее готовился к очередному допросу.       Синяки на мне действительно появлялись после работы, ты угадал. Меня хватали, двигали грубо, специально щипали, чтобы показать, что лишних килограмм у меня ещё много. Мне эти синяки не мешали, на фото их всегда ретушировали, да и я не мог жаловаться: такое обращение со мной было полностью оправдано, я ведь так и не научился сразу красиво позировать, я так и не похудел до ста тридцати фунтов… Мне нравилось быть в центре внимания и особенно таким образом, да и до ста тридцати фунтов я был близок, и меня ужасно злило то, что ты это игнорировал.       Образы мне всегда подбирали самые дерзкие и в самых неожиданных локациях: меня фоткали в рваном свитере под мостом, в полупрозрачной рубашке на асфальте, в военных ботинках на детской площадке. Меня каждый раз красили и подбирали мне акцентные серьги, хоть я считал это лишним. Все фотографии висели на баннерах крупных магазинов на главной улице Сиднея, в торговых центрах, на обложках номеров, на баннерах в Интернете. В журналах мой стиль называли жестоким видением гламура — «hardscrabble vision of glamour». — Очень сексуально, Лёвчик, — говорил ты, когда я показывал тебе фотографии. — Сколько ты голодал перед этой фотосессией? — Достаточно, чтобы быть сексуальным, — отвечал я с обидой и больше не показывал ничего, пока ты не начинал упрашивать, приставать и целовать. Я мог бы дальше воротить нос и обрекать себя на мучения, проводя последние дни перед твоим отлётом в обиде, но тебя я любил больше.      Приходилось сдаваться тебе и принимать твои ухаживания.       Ещё я был обижен на то, что ты не впечатлился сразу же моим занятием танцами, и только в последний день спросил у меня. Я сперва не хотел отвечать, но ты, как всегда, настоял, и я, пока пилил ногти, будто бы невзначай начал: — Я, в общем, познакомился с мальчиком, он в балете танцует.       Ты сел передо мной и забрал пилочку у меня из рук. Я посмотрел на тебя недовольно. — Гей?       Ты взял мою ладонь и стал сам делать мне маникюр. — В балете нет геев, Шур, — тихо ответил я, боясь выдать, что мне нравится. — Как это? — ты поднял на меня взгляд. — А ты нет что-ли? Или ты не балетом занимаешься? — Не балетом. Это он сам в балете танцует, а меня он позвал просто так танцевать, в студию, разные всякие танцы. — Ну слава богу, а то я подумал, что ты себя не только модой, но и балетом уничтожить решил. Тебе подлиннее оставить или под ноль спилить? — Подлиннее, — ответил я загадочно. — Ну, я же не знаю, чем ты тут без меня занимаешься, — довольно бросил ты. Я пихнул тебя ногой и рассмеялся. Потом ты покрасил ногти в чёрный, а через несколько часов я провожал тебя в аэропорту.       Сразу после аэропорта я поехал в студию и протанцевал там до глубокой ночи. Я не всегда находил в себе силы ехать туда, но едва я переступал порог, всё менялось, и танцевал я, прерываясь только на редкий перекур, после которого я задыхался, но продолжал. Дарел, мой друг и по совместительству тренер, никогда не курил и даже настаивал, чтобы я бросил, но всегда ходил вместе со мной и стоял рядом, каждый раз ворча: — Я пришёл в балет, а там все курят! Я никогда не пойму, как так можно. У меня в голове не укладывается! В балете, и курят, причем каждый! Я когда однажды взял сигарету в руки… Меня потом у окна откачивали.       Дарелу было на три года меньше, чем мне, он был высоким и фактурным, но с тонкими руками, ногами и талией. Прямые чёрные волосы, отросшие чуть выше плеч, он всегда собирал в хвост и каждую минуту смотрел в зеркало. Ещё всегда держал осанку и говорил очень размеренно, непривычно для австралийца, так что мне удавалось без труда его понимать. — И ты, наверное, ещё и не пьёшь? — спросил я как-то, с усмешкой выдыхая дым. — Мы в баре познакомились, — ответил он с каким-то прищуром. Я кивнул и задумался. — Так ты тогда газировку с соком чередовал, — вдруг вспомнил я. — Ага. Вот и ответ на твой вопрос. — А-а-а, так ты ни капли в рот и ни сантиметра в жопу? — спросил я по-русски и засмеялся. — Что?        Я махнул рукой и продолжил смеяться. Конечно, я знал, что это не про него. Дарел любил сильных женщин и строгих мужчин — неудивительно, что он выбрал балет, да и его самого выбирали частенько, так что он вполне справедливо предпочитал пьянкам с друзьями свидания с какими-нибудь известными танцорами и танцовщицами. В свободное от работы и свиданий время он приходил на студию, где отдыхал — то есть танцевал свободно, а теперь и меня учил. Что он тогда делал в баре? Отмечал день рождения сестры, впрочем, он был очень рад уйти оттуда пораньше, а я тогда так напился, что он, знавший меня три минуты, отвёз домой. —Ты опять допоздна, Лова? — он не мог правильно произнести моё имя, а может, специально говорил вместо него слово, созвучное с lover, но это всегда вызывало у меня улыбку. — Да, я планировал остаться, а ты раньше хочешь уехать? — я потушил сигарету, закинул бычок в карман кожанки и открыл дверь, пропуская друга вперёд. — У меня, так скажем, планы на эту ночь, так что я поеду уже.       Я пожал плечами. Дарел достал из кармана ключи и уже направился в сторону машины, когда мы попрощались. Обычно он подвозил меня, когда мы заканчивали вместе, но иногда я задерживался, как и в этот раз, и мне приходилось ездить на такси, так что я считал дни до того момента, когда наконец получу права.       Танцевать с Дарелом у меня не получалось. Когда я был один, дома или здесь, в полночь на студии, мне удавалось попадать в ритм, я мог удержаться на одной ноге и не кривить осанку, у меня меньше кружилась голова и я не падал — я даже записал несколько видео, чтобы показать тебе. С Дарелом у меня подкашивались ноги, я неровно дышал, краснел и часто падал. Нет, он не ругался, не обзывал и вообще не трогал меня в такие моменты, он всегда поправлял меня голосом или показывал на себе — и тогда, после часового разглядывания в зеркале себя, я видел, как танцует он, и мне становилось куда больнее, чем было от падения или чем было бы, если бы он бил меня по кривым рукам и ногам. Ещё, чем худее и легче я становился, тем сложнее мне было управлять своим телом, в особенности — ногами, и Дарел это видел. Он называл меня — не в обиду, ласково, с доброй улыбкой, — куклой и показывал, как это исправить, как перестать быть дубовым. Я смотрел на него, плавного и тонкого, и долго не поднимался с пола, а потом шёл курить. Если Дарел уезжал, я включал Ultravox и пытался исправиться, танцуя под любимые песни. Если он оставался, то я приказывал быть со мной строже. Однажды мы протанцевали с ним так до утра, а днём мне нужно было ехать на съёмку…       То работая, то танцуя, я совсем редко появлялся дома, ещё реже садился за ноутбук, который ты мне отдал, так что не всегда отвечал на твои письма и сообщения, да и на звонки по телефону тоже. В те редкие вечера, когда тебе удавалось до меня дозвониться, ты всегда сначала спрашивал, как у меня дела, и сразу же, не дождавшись ответа, спрашивал: — Когда приедешь?       Или, например: — Может, мне приехать?       А иногда ты задавал вопрос, в ответ на который я мог только вздохнуть: — Ты что, совсем не хочешь приехать?       Нет, конечно, я хотел, просто я не мог бросить всё то, чем я занимался, а выходной мне совсем не хотелось тратить на перелёт, который я ненавижу. Несколько раз я покупал билеты к тебе и просто просыпал самолёт, а ещё не отвечал на звонки, так что ты как-то даже сам прилетел ко мне, испуганный, отменивший все работы, встречи и бронирования. Мне тогда было стыдно за то, что я заставил тебя бояться, но я радовался, что мне не пришлось никуда лететь. За тот день мы успели пройти несколько улиц, гуляя, вернуться домой, утолить жажду друг в друге, погулять по дороге в аэропорт и долго попрощаться перед твоим отлётом. Это была наша последняя встреча, и теперь ты не спрашивал, когда я приеду, ты уже уговаривал: — Лёвчик, поехали домой, в Мельбурн. Сьюкси по тебе соскучилась, — кошка при этом всегда кричала в трубку, и мне казалось, что ты специально её мучил. — Да все соскучились, и я больше всех. Рождество обязательно надо вместе отметить. Пожалуйста. Тебя два месяца дома не было.       Я вздохнул и улыбнулся, хоть ты этого и не видел. — Сейчас ноябрь, Рождество не скоро ещё. Я приеду. — Мы альбом свели. Выпускать надо. Приезжай, — не успокаивался ты. — Без тебя никак. Ну твой же альбом, Лёв. — Я взял билеты уже, Шурик, не переживай, ладно? Давай спишемся, я устал после танцев, спать хочу. — Хорошо, — ты ответил, вздохнув. — Отправишь мне фотографию? Мне кажется, я забыл, как ты выглядишь. — Ой, не пизди, я тебе ещё в кошмарах сниться буду, — я смеялся. — Ну всё, Шурик, я устал, берегу силы до завтра, мне ещё сниматься. Спишемся.       Я в эти моменты никогда тебе не врал: я правда уставал, правда был занят и правда снимался на следующий день. Я отправил тебе фотографию и в ответ на неё получил твою, на кровати, с красиво упавшими на грудь волосами. Спать после неё стало сложнее, и я снова позвонил тебе, и мы проговорили ещё несколько часов, так что на работу поехал не выспавшийся и из-за этого получил сотню комментариев в свой адрес. Я знал, что заслужил их все, да и фотография твоя всё ещё была у меня перед глазами, и прожить этот день всё же удалось.       За день до полёта в Мельбурн ты позвонил мне, когда я занимался с Дарелом. Он принёс мне телефон и я ответил, как только выровнял дыхание. — Привет, любимый, — произнёс ты нежным голосом, зевая. Я улыбнулся и сел на пол, заткнул второе ухо пальцем и забыл, как скрыть влюблённую улыбку. Твоё обращение всегда заставляло меня таять. — Ты только проснулся? — Да, вот, снотворным закинулся, два дня спал… Проснулся, а от тебя ни одного пропущенного, только с работы.       Ты говорил, почему-то всхлипывая, но твой голос не походил на заплаканный. Нет, конечно, если бы я не выходил с тобой на связь целых два дня, а ты не сорвался меня искать, я бы разрыдался, потому что как ничто другое сказало бы о твоём безразличии. А я… Я думал, ты привык, что для звонков мне нужен особый настрой и желательно, чтобы темы были не слишком унылые. И всё равно мне было стыдно за то, что я не звонил тебе. — Ты не заболел? — почему-то спросил я. — Да не, это кровь потекла опять.       Ты снова вдохнул и вытерся пальцами. — Шур, что происходит?       Я стал кусать внутреннюю сторону щеки, а пальцем ковырнул заусенец на левой руке. — Да забей. Ты скоро? — Завтра, Шурик. Скоро. — Ладно, пойду, заткну нос чем-нибудь, а то щас всё тут залью. Люблю тебя.       Я не успел спросить, всё ли хорошо, почему идёт кровь и почему у тебя проблемы со сном. Я пытался перезвонить, но ты не отвечал, а Дарел уже звал меня продолжить. В тот день я падал больше, чем обычно, у меня не получалось держать спину… так что я уехал домой на такси раньше.       В Мельбурн я приехал под самое Рождество. Я правда не хотел затягивать, но накануне была запланирована вечеринка, которую почему-то очень хотел посетить. Там, конечно, я пробыл недолго, но успел завести несколько полезных знакомств — о них я тебе и рассказывал, хвастаясь, показывал фотографии, когда мы ещё даже не приехали домой из аэропорта: мы сидели в пекарне. Вика, которая зачем-то поехала с тобой встречать меня в аэропорту и даже искренне обрадовалась, что я прилетел, а не разбился, всё-таки держала какую-то тайну, а потом вовсе отказалась идти с нами в пекарню и уехала домой. Я не расстроился. — Смотри, — я передал тебе фотографию, где я на диване рядом с красивой женщиной в черном платье и с красивым светлым каре. С нами же сидел её ребенок. — Ты знаешь, кто это? — спросил ты с улыбкой и вернул мне фото. — Конечно. Я поэтому сфоткался. Это Бо Лэзенби, мы познакомились, я ей понравился, — гордо ответил я. — А это её сын Джетро.       Бо была известной в те времена австралийской моделью, много кому покровительствовала и вообще производила впечатление очень доброй женщины. — А ты знаешь, кто отец Джетро? — спросил ты ещё раз и спрятал хитрую улыбку, допивая кофе со дна кружки. — Нет, — неопределённо ответил я. — Ник Кейв, — ответил ты со вздохом и отвёл взгляд. — Ого. Она не говорила. — Ой, бля, никто из его женщин об этом не говорит. Иногда кажется, что, если есть выбор между связаться с Кейвом или не связаться, лучше выбрать второе, — ты наконец посмотрел на меня и улыбнулся. — Мы однажды сотрудничали с ним, и это было пиздец как невыносимо. Мы послали друг друга нахуй и больше не общались никогда. — Поэтому мы записывали альбом на его студии? Ты мечтал, чтобы он послал тебя нахуй ещё раз? — смеялся я. — Нет, надеялся, что в этот раз это будет твоя участь. Сам же я тебя нахуй послать не могу, — ты тоже посмеялся.       Мы ещё немного посидели в пекарне. Вместо Райана там теперь работала русскоговорящая девушка, Соня, твоя фанатка, одна из первых, кто устроился в компанию, когда она начинала расти. Ты много говорил про неё и даже познакомил нас. Я спросил, почему она столько лет работает в пекарне, как ей это удалось и не хочет ли она переходить в офис. — Шура предлагал мне повыситься, да и я хотела, только не в офис, я ненавижу сидячую работу. Я думала попробовать себя в роли шефа-технолога, ну или просто где-нибудь в отделе производства, может тренером. Но потом передумала. Я обожаю работать за баром.       Она очень гостеприимно общалась с гостями и быстро готовила. Ты прощал ей, что она ходит без фартука, показывая всем красивый серый свитер, прощал, что она ходит с распущенными длинными розово-жёлтыми волосами, разрешал ей носить маникюр и часто ходить курить. Ещё у неё было много татуировок, пирсинга, а сама она жила с девушкой. — С переходом Сони в эту пекарню дневные выручки здесь выросли, и на десятки тысяч, — хвалился ты уже в машине Вадима. — Выросло количество чеков. Её скорость в разы увеличила пропускную способность этой пекарни, а это же первая точка! Она и так вся обросла постоянниками, тут несколько лет был стабильный поток. А теперь денег стало ещё больше.       Ты говорил громко, активно жестикулируя и переминаясь на сидении. В зеркале заднего вида я заметил, как Вадим хихикает над тобой, и тоже заулыбался. Всю дорогу домой ты говорил о работе с тем же энтузиазмом, а я только гордился тобой и изредка поддакивал.       Дома Сьюкси встретила меня не особо довольно. Она узнала меня ещё по взгляду, а когда обнюхала мою руку, которую я ей протянул для знакомства, недовольно фыркнула и всё же потёрлась лбом о неё. На руки она далась мне не сразу. — А ты говорил, она скучает, — обижался я. — Скучала! Это она злится на тебя, что ты нас обоих бросил. — Ты ей сказал, да? Подговорил? Мне стоит оглядываться?       Ты посмеялся и поцеловал меня, потом ещё, и ещё… Потом приказал мне ждать на месте и ушёл в спальню, откуда вернулся с чёрным квадратным пакетом, маленьким, украшенным белым бантом. Пакет ты вручил мне и отошёл на шаг назад. — Это подарок тебе, — тихо и с улыбкой ответил ты на мой вопрос «Что это?».       Я потянул за ленту и развязал бант. Внутри пакета оказалась небольшая бархатная шкатулка, в которой обычно лежат кольца. Я достал её, открыл и — тут же посмотрел на тебя, как ты, скрестив руки на груди, улыбался довольно и спешил уже рассказать: — Это белое золото, ну и бриллианты, — объяснял ты, когда я уже крутил в руках серёжки. — Это не алмазы, конечно, но к твоим глазам тоже должны подойти. Нравятся?       Я оторвался от рассматривания белого золота и бриллиантов и теперь смотрел на тебя, улыбаясь так сильно, что даже щёки свело. — Конечно, — я немного помялся на месте и протянул тебе руки, чтобы обнять, поцеловать благодарно и снова помяться, рассматривая украшения. — А за что? — Просто, за то, что люблю тебя, — ты положил мне руку на плечо, посмотрел долго в глаза. — Спасибо. И я тебя люблю.       Я поцеловал тебя ещё раз и, последний раз взглянув на серёжки, положил их обратно в коробку, — я знал, что иначе потеряю их тут же. Ты взял Сьюкси на руки и повёл нас на кухню. Мы поужинали, напились кофе, я наполовину съел всю свою порцию, примерил серёжки… Когда мы доели, убрали посуду и ты даже вымыл её, мы просто так сидели за столом — разговаривали. Мы говорили несколько часов про работу, про знакомых, друзей, про Кэмпбеллов, ты рассказывал, что каждые выходные проводишь у них, что ты буквально влюбился в Ману и если бы не был евреем, то обязательно бы стал его крёстным. Я, конечно, не понял, что тебя останавливает и к чему все эти крещения, но спрашивать не стал и продолжил слушать. Потом, наконец, стали говорить про себя. — Ты надолго приехал?       Я чувствовал, как сильно ты хочешь задать этот вопрос, с первой секунды, как встретил меня в аэропорту. Я откинулся на спинку стула, дёрнул плечом и не глядя тебе в глаза ответил. — Не знаю. У меня пока ничего не запланировано по работе. Может, до февраля не уеду, а может, придётся и после нового года ехать. Не знаю, Шур, не задавай таких сложных вопросов.       Ты ничего не ответил, подсел поближе, взял мою ладонь и приложил её к своей щеке. Так ты просидел какое-то время с закрытыми глазами, а потом поцеловал эту же ладонь. — Нет, Шурик, я точно буду с тобой на день рождения, это даже не обсуждается.       Ты, кажется, хотел услышать не это, а я не стал ничего больше говорить. Мы посидели так, в тишине, а потом ты стал расспрашивать меня про танцы, про Дарела, и я наконец-то смог тебе станцевать. Об этом я мечтал с первого дня, когда загорелся идеей научиться танцевать! Я знал, что это будет под песню Alphaville, и я знал, что это будет за танец. Я был уверен, что тебе понравится, я знал, что ты захочешь подойти, что ты и сделал — я знал, что ты захочешь меня трогать, когда я так танцую для тебя под эту эротику, в приглушённом свете выгибаюсь, а ткань струями стекает по моему худому телу. И я знал, что дотанцевать у меня не получится, потому что я уже полностью буду в твоих руках, прижатый к тебе или к стене. Оказалось, что к вам обоим. — В душ. Сначала в душ, я с дороги, ладно? — я пытался отдышаться после того, как ты, держа меня за шею, трахал мой рот в поцелуе. — Хорошо, только быстрее, — ты всё ещё прижимал меня и не отпускал запястья. — Давай вместе? — Вместе мы быстро не сможем, — усмехнулся я тебе в лицо. — Не веришь? Пойдём, — ты подхватил меня и поднял, и я цеплялся ногами за твою талию, хохоча и повторяя, чтобы ты меня не уронил. — Лёвчик, ты как пёрышко, как я тебя уроню? Вот, оставил тебя одного, меньше половины года прошло, а ты! В мире и так мало вещей, которые я люблю, а ты меня самого любимого лишаешь!       Так ты нёс меня в ванную. Я быстро разделся и сразу спрятался под воду, а ты… почему-то не торопился, и я уже выглянул из-за шторки, чтобы посмотреть, что же не так. Ты всё ещё был в водолазке, стоял ко мне спиной и что-то долго рассматривал. — Шурик, ну ты идёшь? Сам же просил быстро.       Ты обернулся, за секунду стянул с себя одежду и присоединился ко мне, но ни разу не дал себя рассмотреть — то обнимал, то целовал, закрывая мне глаза, а потом и вовсе встал за моей спиной, чтобы натереть её и снова обнимать. Если сначала я списывал твоё поведение на то, что мы давно не виделись и ты просто отвык от меня — тебе же всегда сложно было войти в доверие и раздеться перед кем-то, — то теперь я понимал, что ты точно что-то скрываешь. А что — я понял, когда ты забылся и всё же дал разглядеть руки, на которых, ещё под горячей водой, краснели продольные разрезы, по несколько на каждой из рук. Я выключил воду, чтобы ты точно не смог сделать вид, что не услышал меня под этим шумом, и спросил: — Это что у тебя? — М? Это старое, — ты пожал плечами и продолжил намыливать мою голову. — Это не выглядит, как старое. Я не помню их. Да Шурик, — я взял тебя за запястье слишком резко, так, что мыльная пена с моей головы едва не попала мне в глаза. — Ну, ты же давно меня не видел, — ты смотрел куда-то на плитку на стене. — То, что произошло полгода назад, для меня старое. Для тебя новое. — Ты сорвался? — прошептал я. — Нет, просто скучно было одному, — закончил ты и снова включил воду, чтобы смыть с меня пену.       А я думал, почему Вика на меня так недовольно смотрит. Думал, думал, и когда мы собирались отмечать Рождество, я вдруг вспомнил кое-что очень важное, когда рассматривал кольцо на своей руке. Ты подарил мне его в прошлом декабре. Год и два дня назад… В момент осознания я почувствовал, как вдруг стало холодно, и тело покрылось мурашками, и меня едва не начало трясти. В том же состоянии я обнаружил себя в цветочном, где, забыв все языки, которые вообще знал, пытался что-то купить и долго потом ещё собирал доллары по карманам на всей одежде, потому что сумку забыл в спешке. Флорист отпустил меня за десять долларов — он меня узнал, не по профессии, а потому, что мы с тобой постоянники в этом магазине… Я скомкано поблагодарил его и поспешил домой, я на лестнице пропускал ступеньки и один раз даже споткнулся, едва избежал падения — в этот момент моё сердце сжалось так, что я почувствовал это всем телом: упади я сейчас, я упал бы на букет, и раздавил бы его, и разрыдался бы на месте — нет, я представил это и уже заранее расстроился, почти начал плакать, хоть и не упал и вот уже возвращался в квартиру. Перед дверью я стоял, не решаясь, как будто я не жил здесь последний год, как будто чужая была эта квартира. Я осмотрел букет, который чудом остался цел, вытер слёзы и открыл дверь. Из глубины квартиры на меня обернулся ты и тут же поспешил подойти, обеспокоенно спрашивая: — Лёвчик, ты че убеж…       Я набросился на тебя с букетом, чуть не сбивая тебя с ног, и залепетал, путаясь в словах: — Прости, прости, прости, ладно? Мне… мне очень стыдно, и то, что я забыл о годовщине, не значит, что я тебя не люблю! Я тебя очень люблю! Прости!       Я протягивал тебе букет и говорил громко, почти истерично, прикусив язык, с новыми слезами в уголках глаз. Они, блестящие на свету, на самом деле подходили к бриллиантам в моих ушах. Это был подарок на годовщину… на которую я не приехал и даже не пытался вспомнить о ней. Ты положил букет на столик и подошёл ко мне. Мне стыдно было смотреть тебе в глаза, и я смотрел в пол, на свои ноги, на новые кроссовки, которые я уже протёр, когда споткнулся. Ты взял мои руки. — Спасибо, Лёвчик. Я рад, что ты вспомнил, — произнёс ты шёпотом.       Я осмелился на тебя посмотреть и обнаружил, что ты совсем спокоен, что ты даже улыбаешься. — Ты не злишься? — я спросил так же тихо, с надеждой, которая боролась со стыдом. — Не злюсь. Я понял, что ты по-другому относишься. Так бывает, — ты поднёс мою ладонь к своему лицу и поцеловал её. Я скользнул рукой к твоей щеке, погладил её тыльной стороной, перевернул и притянул тебя ближе к себе, чтобы поцеловать виновато и недолго. — Нет, я просто… Голова хуйнёй занята была, и я забыл. Это не потому, что я к тебе как-то не так отношусь. — Ладно, Лёв, я понял. Пойдём цветы поставим?