старые раны II

      После Рождества и Нового года я не планировал оставаться в Мельбурне надолго, наоборот, я хотел вернуться в Сидней как можно раньше и наконец заняться водительскими правами. Наслушавшись страшилок от тебя, Катерины, Вадима, Дарела и вообще всех вокруг, я долго не решался даже поинтересоваться, как и где сдавать, что учить и как много, но в Новом году мне очень хотелось самому сесть за руль и хотя бы в Сиднее возить себя самому. Оказалось, что в каждом штате действует своя лицензия и получать её нужно по месту жительства, а потом переоформлять. Я долго думал… где моё основное место жительства. Решил получать в Мельбурне.       В Мельбурне — а это значит, рядом с тобой, а это значит, что нужно как-то тебе объяснить, где я пропадаю и почему постоянно. Я думал заняться этим тайком, но тут же догадался, что у меня не получится. От тебя сложно было что-то скрыть, а теперь, после пяти месяцев жизни на два города, ты стал ещё внимательнее ко мне. Ты замечал вообще всё: сколько чашек кофе я выпил, сколько раз перелистнул страницу книги, сколько раз уронил карандаш со стола и, конечно, сколько и каких ложек съел. Скрыть от тебя посещение автошколы было просто невозможно, даже если бы я и начал врать, что и в Мельбурне нашёл себе танцы, так что однажды мне пришлось тебе рассказать. Возможно, ты хотел бы услышать что угодно, кроме этого и, наверное, самый грязный мой поступок принял бы легче. — Я знаю, что ты против. Но я хочу. Я уже сказал тебе это, когда накричал. Сейчас спокойно говорю.       К счастью, до меня почти сразу дошло, что если начну говорить о собственной независимости, о том, что я в праве сам решать, что делать, чем заниматься и на каком транспорте ездить, я бы всё испортил и совсем уничтожил твоё доверие, так что начал говорить осторожно. Я чувствовал себя словно на переговорах или на минном поле, при том, что мы даже не ругались — просто я знал, что одно неверное слово про запреты, давление или контролирование — и ты вспыхнешь, и это плохо закончится для нас обоих: для меня — чувством вины, а для тебя — новой кровью и ещё несколькими днями беспрерывного сна. Я пристально смотрел за тем, как ты ведёшь себя перед ответом. Ты вздохнул, потёр глаза пальцами, вздохнул ещё раз и, не глядя на меня, тихо согласился. — Хорошо. Тебе нужна помощь?       Я улыбнулся и почувствовал себя гением переговоров. Учился у лучших. — Нет. У меня большой стаж. И вообще всё то, что вы мне рассказывали, это всё неправда. Да, мне с моей визой нужно переполучать права. Но у меня такая лицензия и такой стаж, что мне даже экзамены сдавать не нужно. Только вождение. Я потренируюсь и сдам. Не волнуйся.       Для тех, кто получает права впервые, действительно придуманы ужасно сложные правила, испытательный срок с ограничениями, где первый год можно кататься только с опытным водителем на переднем сидении и никого другого провозить нельзя… Перевод иностранных прав освободил меня от этого унижения. — Я очень волнуюсь. Ты же… — ты теперь вдруг смотрел на меня прямо. Я стоял перед тобой, оперевшись спиной о стену, а ты сидел за компьютером и крутил в руках очки. — А вдруг, ты забудешься, задумаешься о чём-то и забудешь, что движение левостороннее? И вылетишь на встречку. Ну вдруг? Я очень боюсь, я видел однажды такую аварию. Я только поэтому против. — Шурик, ты просто никогда со мной не ездил. Я, может, в жизни кажусь раздолбаем, но на дороге я самый внимательный в мире. У меня ни разу аварий не было.       Я, конечно, слукавил. В Израиле, когда я впервые осваивал собственный мотоцикл, мне удалось совершенно жалко с него упасть и раздробить колено так, что потом пришлось ложиться на операционный стол, чтобы снова уметь ходить. Я часто смотрю на шрам и вспоминаю день операции, лица врачей… — Мне однажды, очень давно, снился сон, — начал ты после небольшой паузы. — Будто бы мы мелкие, ну, лет семнадцать в общей сложности. И ты меня из дома, из-под носа у матери забираешь и везёшь в Минск. Только до Минска мы не доехали и разбились. Я хорошо помню тот сон.       Я заметил, что в квартире стало намного светлее. У нас всегда были раскрыты занавески, включено несколько источников света, частенько горели свечи на высоте, где их не могла достать кошка. Музыка играла всегда и не только на кухне: теперь ты всегда находил силы подойти к проигрывателю и перевернуть, поменять пластинку или вставить другой диск, а в совсем редкие времена ты включал радио. Ещё я заметил, что в комнате появились живые цветы. Короткие, обглоданные кое-где Сьюкси, они стояли в глиняных горшках на полках рядом с моими фотографиями. Твоих фото в рамках до сих пор не было. — Поэтому ты думаешь, что я разобьюсь? — я опомнился и сел на кровать, поближе к тебе. — Не только. Я в целом привык думать о худшем исходе, — с усмешкой сказал ты. — Я двадцатилетний бы себя возненавидел за эту осторожность. Потом думаю, да пошёл нахуй тот двадцатилетний ребёнок, ради риска готовый сесть к кому попало, с кем попало лечь в постель… Жаль его, но не хочется ему угождать. — А ты разве больше не рискуешь? Это же твоя работа. — Нет, Лёвка, я каждый день рискую остаться опять один, когда ты уходишь, уезжаешь, улетаешь, — ответил ты с лёгкой улыбкой, пересаживаясь ко мне на кровать. — Каждый раз кажется, что навсегда. Ладно, забудь. Ты меня убедил. Получай права. Тебе денег дать?       Я отказался и посмотрел на тебя с прищуром. Ты почему-то улыбался после того, как съязвил мне и вспомнил то, чего явно не хотел доставать из памяти. — Чё ты? — Да у тебя глаза горят, когда мы про машины говорим. Ты такой мальчишка.       Я тоже улыбнулся и поправил чёлку. — А ты дядька, серьезный и взрослый. Педофил, получается, — с прищуром сказал я. — Это ты так заигрываешь со мной? — произнёс ты низко, придвинулся ближе и запустил руки мне под майку. — Я всегда заигрываю с тобой, — я выгнулся от касаний твоих рук — тёплых, это было редкостью.       В конце января вышел мой альбом. Я не ожидал от него ничего, я даже не надеялся, что его кто-то купит, однако он не был лимитированным. А его покупали! И я не знаю, что ты сделал для этого, но с гордостью рассказывал мне, что какие-то песни даже крутят по радио и в России, и в Австралии, — и я тогда почувствовал, что… с твоей помощью могу вообще всё. Могу быть кем угодно, в какой угодно отрасли, писать всё, что придёт в голову и выглядеть, как захочу — это всё равно продастся, потому что ты это продашь, а я тебя потом хорошенько отблагодарю.       В один из вечеров, когда в комнате горели только свечи, из колонок играла симфоническая музыка с тяжёлым органом и томным вокалом, а ты нависал надо мной, лежащим на кровати и уже полностью раздетым, раздался звонок. Теперь на мой телефон. Ты цокнул и попытался продолжить целовать мою шею. — Ну, Шур, подожди, вдруг кто важный звонит! — я отпихнул тебя и пополз в сторону звенящего телефона, — Ну, я говорю! Это Курылёв. Мы с ним не общались сотню лет! Ты же тогда ответил, вот, моя очередь! — Я по работе твоей ответил, придурок, — недовольно ответил ты и потянул на себя одеяло. — Всё, отстань, не трогай меня. Алло, Вадик?       Я обнял одной рукой колени, второй держал телефон у уха и смотрел на тебя, разговаривая, смеясь и почему-то ещё и робея перед Курылёвым. Он поздравил меня с выходом альбома и стал почему-то рассказывать, что в России о нём говорят и говорят почему-то очень много. Кто-то помнит меня ещё как гитариста ДДТ, кто-то — как приглашённого музыканта Сплина, кто-то слышал только «Скользкие улицы», кто-то вообще понятия не имеет, кто я такой и как это я выпустил в Австралии альбом на русском. — В общем, Лёва, — на вздохе сказал Вадим, — Тебе бы вернуться и свою карьеру музыкальную возобновить. У нас фестиваль будет в июне, наш фестиваль, питерских групп, но если ты хочешь, я поговорю, с кем надо, и тебя тоже запишут.       На этих словах я прокусил губу до крови. Ты прошёл по комнате и задул свечи, включил обычный свет, музыку сменил на какой-то обычный нью вейв, который я даже не знал. — Нет, Вадик. Спасибо. Правда спасибо, что позвонил и рассказал, но я этот альбом выпустил для себя. Для меня музыка — это хобби, и группы у меня нет, мне не с кем и не за чем возвращаться. Да и я уже неплохую свою карьеру тут построил. Спасибо. — Ты уверен? Я помню, как ты выступал. И группу мы тебе соберём. — Да, я уверен. Я не вернусь в Россию, — я посмотрел на тебя, надевающего всё тот же шёлковый чёрный халат. Ты не дёрнулся. — Ну, как знаешь, но если что, я придержу для тебя местечко на фестивале. Если, вдруг, на один концерт захочешь приехать. — Спасибо. Ты как? Что Артём?       Когда я стал спрашивать у Вадима про его младшего сына, ты вообще вышел на балкон курить. Ты всё ещё оставался там, когда мы договорили. Я нашёл на полу какую-то свою одежду и пришёл к тебе. Ты не обернулся, ты стоял, уже без сигареты, просто смотрел на открытый пейзаж. Где-то слева, за крышами домов, перед небоскрёбами был виден парк, где мы гуляли недавно. Ты смотрел в ту сторону. Я прислонился к твоему плечу и взял твою руку. — Когда самолёт? Уже нашёл группу себе? — произнёс ты охрипшим голосом, не в мою сторону. — Шурик, я же сказал, что не поеду. Я нагулялся уже. — Ага, повтори это через пару месяцев. — Да с хуя ли ты думаешь, что я собрался ехать в Россию?!       Я закричал и спугнул тем самым птиц на соседнем балконе. Они разлетелись с криком. Ты не двигался. — Потому что это ты и твоя мечта. — Шурик, я не понимаю. Ты сам помог мне стать моделью и обижался, когда мне пришлось остаться в Сиднее. Ты сам записал мне альбом и теперь обижаешься, что я уеду в Россию, хотя я прямо Вадику сказал, что не поеду! Если тебе не нравится меня отпускать, нахуй ты мне тогда помогаешь?       Ты повернулся ко мне и оглядел с ног до головы. Я был наскоро одет собой же в узкие серые трусы и огромного размера, растянутую и выцветшую футболку жёлтого цвета с какой-то дебильной надписью и цветком ромашки. Волосы, коротко постриженные, пушились, а чёлка раздувалась на ветру. Косметика на глазах, которую я нанёс вчера на прогулку и до сих пор не смыл, наверняка размазалась и виднелась проплешинами, а ещё лак на ногтях облупился. — Я люблю тебя. И хочу, чтобы ты был счастливым. Но я и сам хочу в кои-то веки быть счастливым, Лёв. Я не обижаюсь, я просто хочу, чтобы ты был рядом, чтобы я мог тебе, если что, помочь. Я тебе из другой страны никак не помогу, ты сам знаешь. — А мне кажется, ты ревнуешь, — сказал я с прищуром. — Конечно, я ревную! Ты очень сексуальный, красивый, тебя каждый второй трахнуть хочет, и не обязательно гей, а ты такой легкодоступный… — Я?! По-твоему, легкодоступный? — я скрестил руки на груди и отошёл от тебя. Конечно, я это понимал, но слышать от тебя было оскорбительно. — Блять, да, Лёв, ты такой, когда ты ебёшься со всеми подряд, это так называется. Дело не в этом, я не против, что ты можешь отдаться кому попало, я боюсь, что этот кто попало сделает с тобой что-нибудь. Всё, забудь, дай мне слово, что ты не поедешь в Россию и давай спать, — ты махнул рукой и повернулся в сторону двери. — Нет, Шурик, никто с балкона не выйдет, пока мы разговор не закончим. Ты не сбежишь, как обычно. — О чём нам говорить? Будем разбирать посекундно твою жизнь и искать доказательства, что ты не легкодоступный? — Блять, Шурик, при чём тут это? — закричал я, но ты тут же набросился на меня и закрыл мне рот рукой, да с такой силой, что я попятился назад и упёрся спиной в перила. Я отпихнул твою руку и продолжил кричать. — Ну давай, толкни меня так, чтобы мы оба с балкона свалились нахуй! Тогда не за кого переживать будет! — А ты ори побольше, чтобы тебя вообще на всю Австралию слышно было!       Перила больно впивались мне между позвонков и я боялся, что, ещё чуть сильнее ты на меня надавишь, и мой позвоночник просто сломается пополам, так что я стал пытаться отпихнуть тебя, а ты схватил меня за руку и потянул на себя, но я споткнулся о тебя же и упал на колени. Теперь они тоже болели. — Давай, вставай, в комнате поругаемся, — ты стал протягивать мне руку. — Не хочу, чтобы в газетах писали, что я тебя, придурка, избиваю. — Вот так ты не любишь насилие, да? — я прошипел и не взял твою руку, сам поднялся на ноги и перешагнул порог в квартиру. — И беспокоишься за меня вот так, что на балконе швыряешь меня, и похуй тебе, что со мной случится, главное, чтобы в газетах про тебя не написали и не испортили твой образ!       Ты прошёл за мной и хлопнул дверью, стал наступать на меня — и тогда мне впервые стало страшно. Я увидел тот взгляд, которого боялся, которым ты тогда испепелил своего работника. — Замолчи, ради бога, — ты довёл меня до кровати и толкнул на неё, а я не успел даже ничего сказать. — Ты сам упал, прости! Я просто хотел тебя в комнату завести, я не понимаю, что ты устраиваешь, но ты меня бесишь! — Что, хочешь ударить, а не можешь? — я лежал на кровати и ждал твоего следующего действия, и не замечал, что трясусь, а из глаз текут слёзы. — Боишься меня тронуть?       Ты набросился на меня, и я завизжал — но ты не стал меня бить или душить, нет, ты схватил за края мою футболку и потянул наверх, но она, старая, ещё питерская, тут же разорвалась от твоей силы. Ты усмехнулся на секунду и стал вытаскивать из-под меня лохмотья, а я и поддавался, всё ещё дрожа, представляя примерно, что сейчас будет. — Хочешь на деле показать, какой я легкодоступный? — глотая воздух и стирая с висков слёзы, я продолжал тебя провоцировать. — Тронуть тебя не могу, а вот трахнуть — да. Теперь могу, — ты разорвал футболку так, чтобы она образовала один длинный лоскут, скрутил его и, соединив мои всегда покорные тебе руки над моей головой, связал их давно знакомым тебе крепким узлом. — У меня так руки затекут, — проныл я тихо. — Ой, блять, не переживай, это не единственное, что тебя сейчас будет беспокоить. Потерпишь.       Конечно, потерплю: я ведь знаю, как тебе нужно сейчас разыграть этот грубый секс, как тебе нужно выплеснуть свою обиду и все те эмоции, на которые я тебя спровоцировал. А я делал это специально, потому что хотел видеть эти эмоции, настоящие, хотел видеть тебя, а не все эти заученные слова и реакции смирения, полного смирения с моим поведением. Только ты не дал мне видеть. Ты перевернул меня на живот и заставил лежать так, с вытянутыми над головой руками, с головой на подушке… нет, подушку ты у меня забрал, за волосы потянув голову на себя. Теперь с вытянутыми руками, головой без подушки и на коленях, которые и так болели после падения на бетон. А сам ты ушёл. Я боялся двинуться, так что не мог посмотреть, куда и зачем, я просто лежал так на подрагивающих коленях и ждал своей участи. Ты вернулся с ремнём, и я подумал, что меня будет ждать порка — ты ещё так многозначительно позвенел пряжкой, но — опять нет. Ты залез ко мне на кровать, поскрёб ногтями мою спину, оставляя на ней красные полосы, так же провёл холодным кожаным ремнём по ней и обернул его вокруг моей талии, затянул как можно сильнее и потянул на себя пару раз, проверяя надёжность. Теперь тебе было, за что держаться, чтобы удобнее трахать меня. Ты скользнул ладонью внутрь моих бёдер, сжал до синяков и следов от ногтей, поднялся обратно и раздел меня полностью. Зазвенел ещё один ремень, и теперь я точно готов был к тому, что ещё несколько дней не смогу сидеть, я сжался и вдохнул поглубже, но снова нет. Я готов был выть от того, что не понимаю, что ты со мной делаешь — ты ведь молчал, и я тебя не видел, и я не знал, чего ждать, а ты… Ты обернул ремень вокруг моих ног и на уровне лодыжек затянул ещё сильнее, чем на талии. Держаться так стало совсем неудобно, и колени заболели сильнее. Ты резким движением поставил меня на место, протирая колени о жёсткий хлопок простыни, и я хотел завыть, но вместо этого выдал какой-то жалкий высокий звук. — Что, ротик нечем занять? Давно в нём ничего не было, что ты так скулишь?       Я чувствовал, что моё тело покрывается мурашками и всё в нём приходит в движение от одних только твоих грязных слов — их ты подбирал всегда отлично. — Сейчас найдём, чем занять, — закончил ты и, сев сбоку от меня, провёл холодной ладонью по моему лицу, пальцами нащупал губы и силой раскрыл мой рот, чтобы вытрахать его этими пальцами — понятно для чего. Я покорно смачивал их слюной, облизывал и обсасывал все три и пытался из такого положения тебя рассмотреть, но моя же рука загораживала мне обзор. — Всё, прекращай, ты и так всю кровать залил уже. И это только слюнями.       Я старался возобновить дыхание, когда ты вынул пальцы из моего рта, зная, где они окажутся теперь. А ты не медлил и, разведя, насколько это можно, мои ягодицы, тут же вошёл в меня и сразу двумя пальцами. Я прогнулся в спине приглушённо заскулил. — Теперь уж можно, не сдерживайся, — усмехнулся ты и в награду за стон, которым я ответил на разрешение, шлёпнул два раза по бедру. Больно.       Как бы обильно я не смачивал твои пальцы, внутри меня всё равно было сухо, и тебя это разозлило, так что ты недовольно и с матом вынул их из меня и уже скоро я чувствовал холодный гель на себе. Ты его не жалел и лил не только на свои руки, но и на мою спину, ягодицы, проход и бёдра, и всё это стекало по мне, и замораживало, и я снова стал дрожать. — Надеюсь, теперь тебе достаточно? — Не-ет… Никогда не будет достаточно, пока ты не войдёшь в меня, — протянул я в своей кошачьей манере. — Блять, вот тебя столько ебали, а ты всё равно пиздецки узкий, — громко возмутился ты. — Спасибо…       Это слово я заканчивал уже в высоком крике, — ты вошёл в меня наполовину и резким движением. Руками я не мог не до чего дотянуться, так что царапал ногтями свою же кожу, кусал губы и сильно жмурился, чувствуя не только боль, но и очередную, теперь огромную волну возбуждения, а ещё я чувствовал, как это возбуждение проявлялось в моём давно стоящем члене, который от каждого твоего движения внутри дёргался и касался головкой моего живота. Что-то мне подсказывало, что это — единственные касания, которые ему светят этим вечером… Так и произошло: ты, не давая мне привыкнуть, двигался во мне так, как хотелось только тебе, так, чтобы я отзывался как можно громче и пошлее, я кричал, звал тебя, матерился и снова звал тебя. Ты держался за этот ремень на талии, и я чувствовал, как он натирает мне, как прорезает эта толстая чёрная кожа мою, желтоватую, покрасневшую. Второй рукой ты держал меня за волосы и, если я кричал слишком сильно, утыкал моё лицо в кровать — в остальное время ты держал мою голову запрокинутой назад, и я понимал, что вообще не могу и не имею сил и права пошевелиться. Потом ты перевернул меня на живот и, держа одной рукой меня за челюсть, заставлял смотреть тебе в глаза и не прекращать стонать. Я кончил без рук и касаний, когда ты посадил меня сверху и снова заставлял смотреть на тебя, потому что ремень с талии перевязал на шее. Да, я кончил без касаний и ещё как всегда раньше тебя, но продолжал двигаться на тебе сверху, чтобы почувствовать, как растекается внутри меня твоя сперма. — Да, я понял, что я легкодоступный, — заключил я, еле дыша, когда ты развязывал меня. — И тебе это нравится. — Замолчи, сволочь, пока не допизделся до второго раунда, — ты угрожающе шлепнул ремнём в воздухе и откинул его. — А есть такая опция? — я спросил заинтересованно, присаживаясь на кровати, и тут же пожалел об этом решении, застонал от боли и упал обратно на спину. — Ладно… мне хватит… — Надо же, — коротко удивился ты и даже не стал надо мной издеваться. Конечно, тебе было не до того: ты ушёл в ванную оттирать кровь со своего халата, рук и лица: я залил кровать слюнями, а ты — кровью из носа, только в этот раз это не выглядело пугающе, а наоборот, добавляло тебе сексуальности. С меня и кровати ты решил оттереть кровь, когда я приду в себя.       Потом, лёжа в кровати, ты крутил в вытянутых руках ремень, которым до этого затягивал мою шею. Я наблюдал за движениями твоих рук, почти засыпал и дёрнулся, как ты заговорил — медленно и, как всегда, приглушённо, но очень неожиданно. — Когда я мелким был, я однажды зачем-то при мамке надел себе, вот так же, ремень на шею, и затянул сильно. Не помню, что мной двигало: желание смерти или наслаждения… Но мать орала на меня пиздец как. Хах, — ты бросил ремень на пол и вздохнул. — Так жалко тебя мелкого, ты же вообще… Ты вообще, — я зевнул, — ничего не заслужил плохого. — Да хуй с ним. Вспомнил просто. Спокойной ночи.       Теперь этот образ тебя десятилетнего, пытающегося задушить себя же, преследовал меня весь сон. Я закрывал глаза и видел тебя, беспомощного, в агонии, такого, каким застал однажды, и просыпался тут же, и видел твоё расслабленное лицо, успокаивался, пытался уснуть снова — и опять оказывался в твоей бобруйской квартире, хотя вообще не представлял, как она выглядела… Уснуть получилось, когда ты уже поднимался с будильником на работу, и утреннее солнце помогло мне сбежать из этого темного видения.       Я обещал, что на твой день рождения буду с тобой, но не уточнял, где, так что уже первого февраля я уехал в Сидней, а ты со мной. Уговаривать тебя не пришлось, извиняться за внезапно объявившиеся дела в городе тоже: ты всё равно не планировал никак отмечать и даже был рад возможности уехать ото всех знакомых и заняться работой — тебя всё ещё поглощало чувство вины за прошлый год, и никто тебя переубедить не мог. Любые разговоры о празднике тебя выматывали и ты отвечал подавленно и коротко. На седьмую попытку узнать, что ты хочешь получить в подарок, я наконец услышал что-то определённое: — Подари мне просто пластинку. Любую. На свой вкус. Мне ничего не надо.       Я знал, что ответ будет таким, и уже заранее купил тебе концертный альбом Kraftwerk, как только он вышел на виниле, и несколько дисков с новинками: третий альбом Muse, дебютные альбомы Fall Out Boy и Interpol, восьмой альбом Ministry и, конечно, расширенное издание Sleeping with Ghosts с десятью каверами Placebo — всё то, что ты уже сотню раз слышал по радио, в интернете и у Белахова в машине, но так и не дошёл до их покупки. Я, конечно, тоже едва дошёл, со списком групп и альбомов, записанным по обрывкам воспоминаний, как ты рассказывал мне об этих всех новинках на своём беглом английском. В общем, над подарком я старался и даже настрадался, но это была только его часть. — В апреле, кстати, не забудь отпуск взять. С двадцатого, — бросил я между дела, пока ты рассматривал новые диски.       Ты совсем недавно пришёл домой и не успел даже переодеться, как я всучил тебе подарок и букет — утром-то мы не виделись. Почти что весь свой день рождения ты провёл на каких-то встречах и в каких-то поездках (на такси, конечно — я получил права, но мне пока не на чем было ездить), — ты во всю занялся своей мечтой открыть кофейню в Сиднее, потому что, в общем-то, только ради этого согласился уехать из Мельбурна. — Это зачем?       Ты спросил, даже не поднимая на меня взгляд: ты листал буклет-вкладыш к одному из дисков, и он интересовал тебя куда сильнее. Я улыбнулся, зная, что не надолго. — А вот, зачем, — я обратил на себя твоё внимание и потряс в воздухе билетами. Ты обернулся и прищурился. В такие моменты мне нравилось наблюдать за тем, как меняется твой взгляд, как ты начинаешь метаться в догадках, что же я для тебя приготовил, и почти никогда не угадываешь. Ты протянул руку, чтобы взять билеты, но я решил с тобой поиграть и не дал тебе сразу. — Ты со мной играться вздумал? Мне тридцать четыре исполнилось, я не собираюсь с тобой, как кот…       Я смеялся, а ты охотился за этими билетами, правда, как кот, приподнимаясь на месте, ты тянулся то вверх, то вниз, за моей рукой; ты, пытаясь у меня их вырвать, даже упал на меня, а я вырвался и убежал от тебя вообще в другую комнату, и ты за мной, и схватил меня в итоге за руку, прижал к стене и прошептал прямо в губы: — А ну, отдавай, — и поцеловал меня так, что я случайно, сам того не хотя, ослабил хватку и позволил тебе забрать билеты.       Ты тут же бросил меня и стал рассматривать, что же на них написано. — А… хуеть…       Ты отошёл от меня, замер и стал перечитывать текст на этих маленьких бумажках, а я улыбался довольно и не мог нарадоваться тому, что смог тебя так впечатлить. — Лёвчик, ну они же не настоящие, да? Мы же не полетим в Токио? Мы же не полетим на Сильвиана? Лёвчик…       Я улыбнулся и протянул тебе руки. На самом деле, я купил только билеты на концерт, а всё остальное — перелёт, отель, прочие бронирования, организовывал и оплачивал ты… но тебя всё устраивало, и я был горд собой.       В Сиднее мы почти не отдыхали вместе, редко гуляли вдали от дома, поэтому твой день рождения решили отметить именно так — фотографируясь, изучая город, заходя в каждое кафе, пробуя разные напитки и очень, очень много куря. Ещё ты привёл меня на улицу, где планировал открыть кофейню и между делом сказал, что уже купил помещение. Ты крутил в руках ключи и наблюдал за тем, как я, замерев, пытался понять, когда ты успел это сделать. — Я ещё и оборудование купил. Там, правда, ещё некрасиво, нет мебели и стены разрисованы прошлыми владельцами, там было ателье какое-то… Хочешь, тоже нарисуешь что-нибудь на стене?       Ты открыл дверь, запустил меня внутрь и, как только зашёл сам, запер нас в этом пустом помещении, слабо освещаемом закатным солнцем. В углу стояло несколько коробок, на столе, очевидно, тоже от старых владельцев, были коробки поменьше. С меня ростом была одна коробка, и я, конечно, спросил, что внутри — ты сначала пошутил про установку для пыток, но сразу же объяснил. Витрина. — А ты почему не говорил, что уже так много сделал? Я не знал…       Я читал надписи на коробках, осматривал помещение и уже представлял, какой будет кофейня, основываясь на том, как выглядят пекарни в Мельбурне. — Лёвчик, тебе же это попросту не надо. Ну правда, тебе не обязательно знать каждый этап, да и я боялся сглазить. А теперь я уверен. — А я думал, — я встал напротив тебя и смотрел в глаза. — Что раз я обязан тебе всё рассказывать, то и ты мне. — А я думал, что мы перестали в эти детские игры играть, — ты взял меня за плечи и поцеловал, коротко, но властно, и вскоре с той же силой повёл за угол, толкнул в дверь, и она тут же открылась. Туалет. Теперь мне было понятно, зачем ты меня сюда привёл: протестировать слышимость и удобство этой комнаты для двоих. — Чуть тесновато, — отрезюмировал я, вытирая рот и глядя в зеркало. Ты застегнулся и открыл дверь. Солнце уже село. Давно мы не занимались сексом настолько долго, да ещё и в не подходящем для этого месте. — Спасибо за обратную связь, я приму к сведению и исправлю этот недостаток. Через месяц протестируем снова, — ты говорил спокойно, выходя из помещения будущей кофейни. — Шурик, я тебя обожаю. С днём рождения, — я поцеловал тебя в дверях, коротко, стесняясь чего-то, и быстренько закуривал, пока ты проворачивал ключ в замке.       Я любил февраль, особенно такой теплый, как в Австралии, но в первую очередь из-за того, что после твоего дня рождения всегда следовал наш общий праздник, день всех влюблённых. Никогда и никому мне не нравилось дарить подарки, потому что я никогда не мог прочесть человека, не мог понять, что ему нужно. Тебе я тоже не знал, что дарить, но почему-то всегда находил что-то и как ребенок радовался, если ты радовался тоже. Зато получать подарки я любил всегда. Я постоянно много что хотел и был уверен, что все об этом знают и все точно точно подарят мне всё, что мне нужно, если я намекну, а намекать я обожал и умел. Конечно, каждый твой подарок был особенным и я всегда поражался, как ты их выбираешь, но в этот раз… — Я так много думал о нашей поездке в Японию, что тоже решил подарить тебе японца, — вот и всё, что сказал ты, но я тут же понял. Ты протягивал мне, блять, ключи от машины, и я, конечно, понимал, что рано или поздно это произойдет, но чтобы так скоро и так прямо…       Я подбежал к окну и стал взглядом выискивать свою новую машину. Она была самой блестящей и большой. Я обернулся на тебя и уточнил: — Реально? Это мой Субарик?       И ты довольно кивнул. Я никогда не рассматривал эту марку как свою потенциальную машину, но когда её даришь мне ты, едва переживший даже моё желание водить, ты, бывший против того, чтобы я получал здесь права, ты, ненавидящий машины… Ты теперь доверился и подарил мне машину… Я был готов принять любую. — Ну чего, Лёвчик, ты так и будешь на неё из окна смотреть? Пойдем открывать малышку, — ты подошел ко мне и за плечо прижал к себе.       После благодарного поцелуя мы спустились и я осматривал новую, первую в Австралии мою тачку, на расстоянии миллиметров, я трогал её и едва подавлял нетерпение сесть за руль и кататься с тобой, увезти тебя подальше, туда, где тебе будет хорошо. Я уже открыл дверь, когда ты положил на мою руку свою и остановил меня. — Лёвик, только дай мне слово, что ты будешь аккуратен и не станешь совершать глупостей. — Конечно, Шур, я обещаю. Вот в этом я не дурак, — я поцеловал тебя в щёку и поспешил сесть на водительское кресло. На моё кресло. Даже дышать было сложно от того, как много всего я чувствовал в момент, когда двигал под себя кресло, впервые касался руля, примерял его и педали, когда осматривал и трогал салон…       Ты поставил диск и, когда я ознакомился со всеми панелями и понял примерно, как управлять, разрешил тронуться. Я видел, что ты боялся, хотя думал, что тебе уже ничего не страшно. С первых секунд я почувствовал непередаваемую связь между мной и машиной, я чувствовал, что соединился с ней в один организм, что она понимает меня, а я — её, и управлять ей оказалось ещё легче, чем собственными ногами. Я совершил один короткий объезд вокруг нашего района и припарковался на место, откуда мы начали, чтобы тебя не мучить больше, но самому мне не терпелось объехать весь город и каждому жителю показать, какая у меня тачка и как я умею ездить. — Не страшно, Шур? — спросил я с улыбкой. — Не так сильно, как раньше. Я верю, что ты хорошо водишь. Ты рад? — Пиздец как, Шурик, я самый счастливый. Я тебя потом отблагодарю. — Да, потом отсосёшь, не стоит салон пачкать.       Теперь я сам ездил на работу и на танцы, а в выходные, под вечер, выспавшись и напившись чёрного кофе, катался кругами по городу и выбирался за его пределы. Поначалу я брал с собой Дарела, но поездки с ним быстро мне надоели и я перестал звать его с собой. Где-нибудь в лесу в Северном Сиднее или на каком-нибудь пирсе, на полуразваленной скамейке с граффити, я сидел и часто писал стихи, а ещё чаще рисовал. С тех пор, как ты предложил мне нарисовать что-нибудь на стене в новой кофейне, я только об этом и думал, я перебирал свои старые рисунки, когда приезжал в Мельбурн, я ходил на выставки в поиске вдохновения, в конце концов, я даже полистал альбомы Неа, но всё равно не придумал ничего и из-за этого с каждым днём чувствовал, что виноват, хотя ты не подгонял меня и совсем никак не давил. До середины апреля ты жил в Мельбурне и в Сидней прилетел всего на два дня с половиной, и те — чтобы проверить ремонт в кофейне. Тебя не было дома эти два дня, один раз мы погуляли в Гайд-Парке, а ночевать ты приходил очень поздно и засыпал тут же. Я лежал рядом с тобой, наблюдал, как ты спишь, трогал подушечками пальцев твоё тёплое, спрятанное в шёлке тело, обводил костяшки на руках, очертание скулы, одной, потому что ты спал на боку… Даже эти три дня подряд ты находил время бриться, поэтому и щёки были мягкими, а может, это я всё сам чувствовал, потому что вдруг проснулась во мне сильная любовь к тебе, какая-то особенная. Я провёл большим пальцем по твоей нижней губе. Сухая. Поцеловал. Стала немного влажной. Я облизнул её, и ты приоткрыл рот. Ну нет, Шурик, либо просыпайся и давай целоваться нормально, либо спи уже. И волосы у тебя такие мягкие… Я прижался к тебе, закинул свою ногу куда-то на твоё бедро, накрыл нас одеялом и ещё долго не мог уснуть, размышляя об этом сильном чувстве, будто я снова в тебя влюбился. — Это чё за хуйня?       Утром ты рано уехал по каким-то очередным делам и вернулся только к обеду. Вопрос свой я озвучил громко, почти что крикнул, правда, в ноутбук: это содержимое его экрана меня так впечатлило. Ты подошел, глянул в экран и через секунду отошел, цокая и вздыхая. Была открыта страница электронной почты и крупным шрифтом письмо, начинающееся с оскорблений и пытливых требований объясниться и обратить внимание. — Бля… — тихо протянул ты. — Это придурок твой. Я заебался его письма удалять и в черный список добавлять. Где только не написывает…       Я тут же посмотрел на тебя, настолько хмуро, что, наверное, у меня от этого выражения появились морщины. — Саша? Мне пишет?       Я думал, что скажу тихо, потому что на самом деле испугался, но почти что прокричал. — Ага, и мне, — ты сел ко мне на кровать, подвинулся ближе и обхватил рукой колено, вторую положил мне на плечо. Я на тебя не смотрел. — Как только мы альбом выпустили, он всё. Каждый день писал, на все почты, даже на мою рабочую.       Я почувствовал, как мои щёки и горло начинают гореть. — Ты видел, что он пишет мне, и удалял, даже не говоря? — Лёвчик, ты же его не переносишь, — ты попытался погладить меня по плечу, но я сильно дёрнулся, и ты убрал руку. — Я удалял, чтобы сберечь тебя, чтобы ты лишний раз не читал всякую хуйню… — Это моё дело, что читать, а что нет, и ты не имеешь права вообще решать! И читать тоже! Это мне письма! А ты не дал мне выбора даже! Ты просто нагло влез, куда не надо! Всё, уйди, и не подходи больше, — я отпихнул тебя и взял ноутбук себе, сбежал с ним на кровать. — Окей, — тихо ответил ты.       Я уткнулся в ноутбук и не отрывал от него взгляд, не слышал и в целом не обращал внимания на тебя — настолько я был в обиде. Я перечитывал письмо Саши, начинал писать ему ответ, пытался объяснить по полочкам, отвечал на каждое его предложение и стирал всё написанное, а потом — всё с начала… Так, пока я не заметил, что ты выходишь из комнаты с чемоданом. Блять, ты опять за своё! Ну что за привычка, как только поссорились, сразу съёбывать! — Эй, Шурик, ты куда? — крикнул я тебе в коридор с кровати. — М? В аэропорт. Я за чемоданом пришёл. У меня сегодня последний день в Сиднее, Лёв.       Ты говорил тихо, как обычно разговариваешь, если я тебя задел. Это всегда видно и всегда убивает меня за одно слово. Теперь мне жгло всё тело. — Я забыл, — почти шёпотом произнёс я. — Отвезти тебя?       Я подбежал к тебе и попытался взять чемодан из твоих рук. Ты мне не позволил и сделал от меня шаг в сторону. — Спасибо. Я на такси. Не смею тебя отвлекать от переписки с Сашей.       Мне стало тошно от того, как ты называешь его по имени, и я будто протрезвел, и не мог больше даже думать о том, чтобы писать ему ответ. — Нет уж, я настаиваю, — я подошёл к тебе ближе. Ты не сдвинулся. — Нет, у тебя есть дела поважнее, — отвечал ты, глядя мне в глаза. — Дела подождут.       Две секунды мы смотрели друг другу в глаза, а на третью ты уже целовал меня мокро, кусая губы, держа за шею, впиваясь в неё ногтями, цепляясь за волосы, а я снимал с тебя верхнюю одежду. Самолёт пришлось пропустить и ещё на время остаться в Сиднее. Ответ я так и не написал, а совсем скоро мы полетели в Японию.       Япония сразу не понравилась мне своей однообразностью и серостью, почти что российской серостью. Я, избалованный Мельбурном и Сиднеем, сочетанием их несочетаемой архитектуры, почти сразу устал от одинаковых бетонных зданий на каждой улице Токио. Да, они были украшены неоновыми вывесками и те горели круглые сутки, да, везде висели какие-то картинки, стояли цветы и всё выглядело по-домашнему, но всё было одинаковым! Гулять дольше двух часов ощущалось как ходить по кругу, и даже твои рассказы не могли пробудить во мне интерес, что уж говорить про гидов в музеях и выставочных центрах. Я по инерции восторгался и что-то спрашивал, кривлялся для фотографий, но потому по инерции, что я не слышал ни одного твоего слова, а перед глазами видел только экран ноутбука с открытой электронной почтой. Чем дольше я не писал ответ, тем больше я о нём думал.       Впрочем, ты тоже был не полностью доволен этой страной: у тебя в Японии не работал телефон. Обнаружив это уже в аэропорту, ты разозлился и пообещал выкинуть свой «oldschool телефон дебильный», а на мой приказ сделать это сейчас же резко опустил руку и пробурчал: «У меня на нём все контакты…». Я посмеялся, а ты ещё долго молчал. Потом я заметил, что мой телефон тоже не работает, и удивился не меньше тебя. — Лёвчик, признавайся, это тоже часть твоего сюрприза? Ты хочешь, чтобы мы всё время вместе проводили, да, и телефоны нам поломал, — смеялся ты.       Тебе на самом деле было не смешно. В отеле ты подключил ноутбук к Интернету, написал каждому, с кем у тебя не получилось поговорить по телефону и вдруг обнаружил, что телефоны-то у нас в порядке, а вот наши австралийские сим-карты в Японии не работают. Пока я кормил нас обоих роллами, которые полюбил ещё в Австралии (и это была единственная еда, которую мне никогда не хотелось выблевать обратно, как бы сильно я не ненавидел себя за переедание), ты искал, как подключить японскую мобильную связь. Оказалось, что никак. Я снова позлорадствовал. — Теперь ты не сможешь уходить из диалога, делая вид, что звонишь кому-то, Шурик. Тебе теперь придётся терпеть меня постоянно.       Наличные, которые мы обменяли в Австралии на первый день, у нас заканчивались, а карточки, к которым мы уже привыкли дома, которыми можно было расплатиться практически везде, в Японии не принимали почти нигде. Ближе к вечеру мы ушли искать банкомат. Нашли. На нём не было ни слова по английски. «Да похуй, разберусь,» — сказал ты, махнув рукой, а уже через две минуты готов был разъебать этот банкомат, пока я смеялся рядом. С японскими иероглифами ты не смог разобраться, но примерно понял, что карты нашего банка (очевидно!) в Японии не принимают. — Блять, я был в Африке, и даже там принимали в аэропорту, что за хуйня? — Так в аэропорту, а мы щас в подворотне какой-то. — Ой, нахуй. Пошли в банк.       В банке нас послали нахуй — это я так перевёл их японский ответ на наш вопрос. По-английски там не говорил никто, твоего русского мата тоже не понимали. Я ещё больше смеялся. Особенно, когда нас отвели в отдел работы с иностранными клиентами, где на нас посмотрели… Ну, наверное, посмотреть на нас и водили. А может, послушать, как ты ругаешься. — Блять, ну и нахуй я столько зарабатывал, если даже не могу в Японии эти деньги снять, — ворчал ты. — Сука, никогда бы не подумал, что меня настигнет финансовый кризис в ублюдской Японии! И телефон, блять, не работает, блять, мы в Совке что-ли, ей богу…       Я всё ещё смеялся. Нас отправили на почту, видимо, чтобы нам по почте прислали австралийские доллары из твоего банка и мы обменяли их вживую. Тебе всё ещё было не смешно. Когда мы поняли, что даже не знаем, как выглядит японская почта, я снова рассмеялся, и тогда ты очень нежно сказал мне: «Хули смеёшься? Щас ты блять у меня штаны снимешь и пойдёшь стриптиз танцевать, наличку добывать». Я всё ещё смеялся.       В каком-то помещении, похожем на банк, нам удалось снять деньги, возможно даже без огромной комиссии, но спустя два с половиной часа блужданий и нам, евреям, уже было всё равно на потерянные проценты. — Блять, уволить вас всех мало, — бросил ты какому-то японцу, пока пересчитывал деньги. — Учите английский!       После борьбы за деньги мы купили две бутылки, конечно же, сакэ, сыр, апельсиновый сок и вернулись в отель, где ты, пьяный, ещё долго обсуждал прожитый день.       Один раз мы прокатились в метро и уехали хуй знает куда, попали на рынок, нашли те самые твои порномультики, взяли один… Долго пытались попасть домой и решили больше не пользоваться метро. Такси было поймать невозможно. Ты в итоге арендовал нам машину с навигатором — в Японии, слава богу, тоже левосторонее движение. Права… австралийские, конечно, не принимают, требуют международные, но ты как-то урегулировал эту проблему, протянув полицейскому что-то подозрительно похожее на пачку денег. Я продолжал посмеиваться.       В день концерта нам повезло никуда особо не ездить и ничем не заниматься: мы поспали подольше, красиво оделись, даже накрасили друг друга — так, легко, чтобы ещё больше не выделяться в этой престарелой Япониии. Концерт проходил в, блять, университете! В женском университете. Куда мы, блять, приехали… Наконец-то: мы сидим в партере, до начала концерта минуты, у тебя на коленях цветы для Сильвиана, и ты смотришь в ожидании. О чём ты думаешь? О том, что сейчас исполнится твоя мечта с детства — увидеть Дэвида Сильвиана вживую? О том, как он повлиял на тебя, как ты стал собой благодаря ему? О том, что ты сейчас, в такой важный момент, со мной? — Люблю тебя, Лёвчик, — тихо произнёс ты, на секунду повернувшись ко мне. Сильвиан вышел на сцену.       Я не увидел никакой мистики, декаданса, о которых ты всегда рассказывал, никакого андрогинного короля синти-попа с подведёнными глазами, на которого ты всегда старался быть похожим, которым восхищался, чьи песни знал наизусть. На сцене за синтезатором сидел обычный мужчина в чёрной кофте и с волосами чуть выше плеч, пел что-то очень тихо и уныло. Музыки почти не было. Ты говорил обратить внимание на экраны, на шоу — но даже мы с ДДТ шоу делали более психоделическое, чем просто… мерцающие звёзды. Я посмотрел на тебя. Ты смотрел на сцену. У тебя горели глаза, ты улыбался и пел что-то себе под нос, хотя я не был уверен, что это вообще можно было назвать песнями. Я тоже посмотрел на сцену и потом опять на тебя. Ты снова несколько дней назад отстриг каре и обновил каштановый цвет волос. Я вернул взгляд на сцену, на Сильвиана с каштановым каре, закатил глаза и усмехнулся. Ты на самом деле такой ребёнок…       Нет, кое-что мне нравилось в Сильвиане: его тонкость. Он был настолько худым, истончался так стремительно, что сливался с фоном, со сценой, и если бы не белый воротник-стойка и, пожалуй, бледное лицо, то обозначить границы его тела было бы невозможно. Ты любил его… конечно, он красивее и стройнее меня, и вот с этим смириться было сложнее всего. — Лёвчик, ну ты что. Он уже давно бросил нью вейв, он сейчас работает в японском авангарде, — пытался объяснить мне ты после концерта, восторженный. Я имел неосторожность вскользь сказать, что не понял, где в выступлении Сильвиана хоть кусочек группы Japan и был теперь обречён слушать твою лекцию. — Он, знаешь, сменил эпатаж на высокий экспериментальный андеграунд. Ну, ты же слышал! Это магия, это гипноз настоящий, то что он играет.       Мы шли к нему в гримёрку знакомиться. Ты нёс цветы — конечно, ты обожал дарить мужчинам цветы ещё больше, чем получать самому. Я нёс небольшой пакетик чёрного цвета, в котором лежал подарок, опять же, от тебя. Немного непривычно было после пяти лет беспрерывного обитания в гримёрках в качестве музыканта идти туда украдкой, ради кого-то, надеясь на удачу встретить этого кого-то, и хоть в нашем случае воплощением этой удачи был ты, твоя красноречивость и самоуверенность, ну и, возможно, деньги, мне всё равно казалось, что мне снова шестнадцать и я пытаюсь пролезть за кулисы к Аукцыону. Тогда у меня не получилось, а я очень хотел увидеть их танцора, поговорить с ним, да и только потому, что он заявлял тогда повсюду о своей ориентации, а мне ужасно хотелось получить поддержку кого-то взрослого. Получил я тогда только удар под рёбра от охраны.       Лично Сильвиан показался таким же, как на сцене — тихим и почему-то всё же загадочным, а потом я понял, едва он взглянул на нас своим холодным оценивающим взглядом и неохотно протянул руку, словно мы какие-то малолетки, непонятно как к нему в гримёрку пробравшиеся. У него были фигурные строгие брови, всегда задранные внешними концами, и расслабленное лицо, а ещё он всегда улыбался зубами и часто излишне приподнимал верхнюю губу. Я ни в ком никогда не видел такого количества самовлюблённости, никогда раньше не видел похожего высокомерного взгляда, да так, чтобы это всё сочеталось с общим его привлекательным образом. Нет, у него была красивая, можно даже сказать, очаровательная улыбка, с которой он принимал от тебя цветы, но равнодушные глаза всё равно говорили больше. Они перестали такими быть и даже блеснули только после того, как ты представился, бросил пару слов про себя, Австралию и свою работу: ты подарил ему кофе и предлагал коллаборацию. Я перестал вас слушать и присоединился к курящему клавишнику. Со стороны вы смотрелись изящно.       Конечно, пока мы возвращались в отель, ты спросил меня, понравился ли мне Дэвид Сильвиан. Я знал, что если назову его ебанным нарциссом и скажу, что у него не музыка, а два эффекта на тринадцать минут песни, то ты как минимум постебёшься надо мной за то, что я не разбираюсь в музыке, а как максимум… я, в общем, побоялся тебя обидеть. — Необычно, — промямлил я. — В смысле, я не слушал его последние альбомы, так что был немного не готов… — Ну как не слушал, я же включал тебе, — ты задумался, наверное, стал вспоминать, и я надеялся, что у тебя не получится, потому что я уснул тогда. — Не помню, — я пожал плечами. — Ну все равно, услышать вживую — это другое. Хороший концерт, всё равно. Ты рад? — Спасибо, Лёвчик, — ты улыбнулся и быстро поцеловал в щёку, прижимая за плечо, буквально на секунду, потому что мы, конечно, боялись консервативного общества Японии.       В номере я спросил у тебя, идём ли мы мыться, или ты как настоящий безумный фанат теперь никогда не намочишь руку, которой здоровался с кумиром. Ты послал меня нахуй и уже через пять минут ты заливал меня водой в душе, и настроение у тебя было игривое, но не сексуально игривое, и я расстроился. — Шур, ну вы ж одинаковые, — я, завёрнутый в полотенце, сидящий на кровати, смотрел на фотографию тебя и Сильвиана. Я сфоткал вас на полароид, потому что у Japan есть песня «Gentleman Take Polaroids». Это ты так сказал. — Да, я рад что ты заметил… Это не просто так, это звёзды сказали.       Я взглянул с непониманием. — Какие звёзды? — Ну, звёзды и планеты, — ты завёлся и стал махать руками. — У него Венера в Водолее, и у меня Венера в Водолее, у него Юпитер в Скорпионе, и у меня. Мы уже рождены были похожими, поэтому я чувствую с ним такую связь. Я в детстве… мне дядя подарил кассету, и там несколько разных клипов было, и был там один клип, м-м-м, на песню Adolescent Sex, ну не клип даже, а запись с концерта, и Сильвиан там был… у него были такие вишнёвые губы, такие же перчатки, и белый такой укороченный пиджак с талией, и огромные браслеты… Я тогда почувствовал что-то, так сильно, меня даже Боуи не настолько поразил в своё время. Такой вот был глэм. Это уже потом я увидел и Duran Duran, и Моррисси в его женских блузках, и Гурьянова в юбке, и Весёлкина в… в чулках, — замялся ты. Всегда, если ты говорил о чём-то любимом, ты быстро разгонялся, глотал буквы и слова, путал их местами, а потом резко тормозил, думал или мечтал, и снова разгонялся. — Потом, намного позже, уже как ты уехал, я услышал и увидел группу Placebo. Ты то и дело поправлял передние пряди, чтобы они сильнее скрывали твоё лицо. Мне кажется, я не помню, чтобы ты так стеснялся когда-то ещё. — Да, и ты после моего отъезда стал чаще юбки носить. И вообще… изменился. — Ага. Ну, были причины, — ты засмущался со всеми присущими для тебя признаками смущения: стал метать взгляд, быстро, но запинаясь, говорить и искать занятие своим рукам. — Мне нравилось. Я вдохновился. И меня Неа поддерживал, я стал увереннее в самовыражении. — А он что слушал? — Да как и я, всё подряд, только любил он больше техно. У нас вообще постоянно музыка дома играла, бывало, с какой-нибудь барахолки я принесу старинный винил, а он притащит где-то с рук купленный нулевой альбом какого-нибудь британского диджея, и мы будем весь вечер сидеть всё это слушать. Ему, кстати, Шумов очень понравился. «Центр». Ты слышал же?       И следующие полчаса ты без остановки пересказывал мне всю биографию Шумова, напевал его песни, включил одну с плеера и обозначил рейтинг лучших электронных групп времён СССР, где с гордостью поставил его на первое место, после чего я выключил свет. — Лёвчик, нам, конечно, сегодня улетать, но не в такую же рань…       Я дёрнулся, как только услышал твой голос, и резким движением руки захлопнул крышку ноутбука, только темнее в комнате не стало: её уже давно освещало солнце. Ты, завёрнутый в белый халат, пришёл ко мне на кухню. — Ты что, всю ночь тут просидел? — сонно спросил ты, целуя меня в висок. — Нет, недавно проснулся и снова уснуть не смог. Ещё поцелуй.       От твоих пересушеных во сне губ и совсем ранней щетины я чувствовал нежность, словно гладил лицом шёлк. — Ну всё, давай я умоюсь и потом лезть будешь, — ты зевнул снова, утыкаясь мне в затылок. — Я тоже плохо спал. Мне привиделось, что я лежу в гробу и задыхаюсь, там абсолютно нечем дышать, но мне очень спокойно, мягко… Потом крышка приоткрывается, но свет не поступает — конечно, я ж под землёй, — и рука костлявая ко мне залезает и начинает меня трогать, по груди гладит… Я открываю глаза — а это ты во сне на меня руку положил. Ещё спокойнее стало. Уснул…       Ты посмотрел на меня, подождал моей реакции и, не дождавшись, исчез где-то со своими делами. А я замер от стыда, потому что я не во сне это сделал, а вполне наяву, и только чтобы проверить, спишь ли ты, потому что сам вместо сна думал о Саше и всё стремительнее проигрывал желанию всё же написать ему ответ. Я убедился, что ты спишь, и ушёл с ноутбуком на кухню. В темноте и табачном дыму я едва нажимал на клавиши, боясь разбудить тебя, а ещё руки были ватными и не слушались, как и мозг не формулировал фразы — я писал по одному предложению, перечитывал и вдруг обнаруживал, что в ряд поставил три несвязных слова, шептал мат и стирал весь текст. Из большого письма, сидящего у меня в голове, получилось короткое, на три предложения: я был почему-то переполнен чувствами и сам боялся этого, более того, боялся, что он это считает и воспримет как-то не так… Или ты вдруг узнаешь и подумаешь… Нет, я создал поддельный адрес электронной почты и писал с него, ты не должен никак узнать. Да даже если и узнаешь. Я же просто написал ему благодарность за пиар моего альбома! Нет, я не собираюсь с ним снова общаться и, конечно, я его не люблю, просто не хочу, чтобы ты знал, что я ему ответил, я просто тебя оберегаю от лишних забот, поэтому скрываюсь на поддельном почтовом ящике, чтобы ты не переживал. Вот и всё!       До утра я просидел с ноутбуком, листая новости, онлайн-журналы, смотрел на свои фотографии, выложенные в сеть, читал форумы, где обсуждали эти самые фотографии. Как-то мне удалось там зарегистрироваться и… не знаю, может, я и переборщил, отвечая на совсем каждый комментарий, но они сами написали… Вот, почему утром ты нашел меня на кухне. — Подожди, Шурик, — вдруг очнулся я. — Ты же говорил, что уже был в Японии. Почему ты ведёшь себя так, будто ты здесь впервые? — Потому что я ничего не помню, Лёвчик, — не сразу, но признался ты тихо. — Я тогда был сам не свой, я даже думать особо не мог, не то, что деньги менять. Это было почти сразу после… тебя. — Ты сказал, что тебе понравилось, и рассказал про порно. — Ну, это всё, что я запомнил. Правда. Я вообще не принимал активного участия в поездке. Неа меня везде водил, всё организовывал, со всеми общался. И он знал японский.       Не знаю, что меня больше поразило: то, что Неа знал японский, или то, что ты когда-то позволил себе не контролировать… вообще всё. Интересно, а мне ты сможешь когда-нибудь довериться так же?