старые раны II

      Мы прилетели в Сидней и сразу же поехали домой, отмываться и отсыпаться. Ты по дороге без конца болтал: сначала с таксистом, который нас забирал, потом — со всеми подряд по телефону. Я тоже печатал кое-что в ноутбуке, но, к сожалению, мы быстро приехали, так что пришлось срочно убирать его в сумку. У подъезда мы ещё какое-то время курили, но ты был не со мной, а всё ещё говорил по телефону. Я два раза тебя позвал, прежде чем сам открыл дверь и почти что за руку тебя туда затащил. Меня выводила из себя каждая секунда, которую ты проводил за разговором по телефону. Хорошо было в Японии… Ты наконец-то повесил трубку и уделил внимание мне, спросив, голодный ли я, когда мы уже зашли в квартиру и проходили на кухню. — Нет, Шурик, ты же считаешь, что я у тебя воздухом питаюсь, так что после десятичасового перелёта, во время которого меня всё время тошнило, и отвратительно долгого пути домой, который ты ещё больше задерживал своими разговорами, я совершенно не хочу есть.       Я сел за кухонный стол, закинул одну ногу на другую и скрестил руки на груди. Конечно, я пиздецки хотел есть, а ещё от соседских квартир пахло очень вкусно мясом. Ты открыл холодильник. — Что, там нет ничего? Конечно, мы же уезжали, а твоя работница только в Мельбурне, а здесь ты обо мне вообще не позаботился…       Из холодильника ты достал литр колы и какой-то салатник с тем, что ешь обычно ты, поставил на стол, подал мне стакан, и, пока я сам себе наливал молча газировку, подошёл к духовке, из которой достал жаровню. Вкусно пахло именно от неё, а не от соседей. — Позаботился. Приятного аппетита.       Ты переложил мне это чуть остывшее, но приемлемо тёплое мясо с овощами в непонятном соусе с кунжутом на тарелку, протянул прямо в руку вилку и сел чуть поодаль, взял в руки салатник и стал есть прямо из него, второй рукой держа радио и настраивая его. Я ел долго — то из-под вилки убегали кусочки овощей, то она не хотела протыкать мясо, а ещё почему-то жевать было сложнее, чем обычно, приходилось прилагать намного больше усилий и по-настоящему контролировать этот процесс. Один раз я чуть не опрокинул стакан с колой, но вовремя поймал его, так что она почти не успела расплескаться. Только тогда ты посмотрел на меня — ты уже давно съел свой салат и тыкал что-то в телефоне. Играл в змейку. — Проиграл? — Да, — невозмутимо ответил ты. — Я смотрю, ты тоже не особо выигрываешь. — Я стараюсь. — Если сейчас быстро доешь, пойдём вместе мыться, а иначе я один пойду.       Больше повторять не пришлось, и я закончил раньше, чем твоя змейка случайно съела свой хвост. Мылись мы ещё дольше, чем я побеждал мясо, так мы ещё и реально просто мылись, уставшие, потасканные в дороге, мы отмывали друг друга особенно тщательно, только ты игнорировал все мои намёки и даже поцеловал всего один раз.       В кровати, в чистой и свежей комнате, убранной всё той же работницей, которая приготовила нам ужин к приезду, я гладил тебя по груди, чуть царапал отросшими ногтями, расчёсывал ими длинные волоски, повторяющие рисунок твоих рёбер и спускающиеся вниз. Ты иногда подпевал слабо звучащей музыке и у тебя было сложное лицо, такое, что твоя гримаса не распрямлялась даже от моих поцелуев. — О чём ты думаешь? — не выдержал я. На тебя была закинута моя обнажённая нога слишком открыто и претенциозно, чтобы не замечать, чего я хочу. — О том, что надо моего техника из Мельбурна в Сидней везти.       Я вздохнул и отвернулся на другой бок. Ну и почему ты всегда всё портишь своей работой? И зачем всё усложняешь, неужели, не найти другого человека и не ебать себе мозги? — Спокойной ночи, Лёвик, — ты поцеловал меня в шею и приобнял. Я вздрогнул. Да отъебись.       На следующий день ты проснулся рано, уехал в кофейню, а около полуночи уже улетал. Я проснулся в часа четыре вечера, так что успел только отвезти тебя в аэропорт. — Шурик, а я с тобой полечу сейчас. Пойдём билет купим.       Я держал тебя за руку в огромном здании аэропорта и не отпускал: почему-то очень сильно расхотелось расставаться. — У тебя послезавтра съёмка, ты не можешь со мной полететь, глупый, — с улыбкой ответил ты. — Ничего страшного. Перенесу. Не хочу без тебя оставаться.       Ты взял меня за подбородок и легонько поцеловал. — Через недельку прилетай. Как раз успеем соскучиться. Всё, любимый, я побежал. Знаешь, как будет Сьюкси злиться, если я опоздаю и не заберу её от Евы? — Привет передавай, — только и успел ответить я.       Домой я вернулся не скоро: катался по Сиднею, выехал загород, вернулся, проехал по набережной. За это время ты уже приземлился и написал мне. Давно пора была ложиться спать, но я был ещё очень далеко от дома, и на работу завтра совсем не хотелось, потому что после поездки в Японию я стал весить на шесть килограмм больше, а всё потому, что ты водил меня постоянно по разным ресторанам и кормил… всяким, а я не отказывался, хотя планировал наоборот — не есть рядом с тобой, чтобы в любой момент быть готовым… Теперь нужно было как-то показаться в этом виде на людях, и я был уверен, что съёмка сорвётся, а когда я приду к Дарелу, тот и вовсе меня застыдит и больше никогда не возьмётся за наши занятия — ведь зачем, если я снова перестану танцевать и потолстею? И ты тоже… молчал, продолжал кормить меня, ничего не говорил, а сам теперь меня не хочешь, и только потому, что я набрал, да? Мог бы и прямо сказать… а не игнорировать меня весь вечер.       Съёмку почему-то не отменили, и после неё я, накрашенный и с причёской, поехал в студию, заранее переоделся в свои самые безразмерные спортивные штаны и такую же толстовку, которые зачем-то везде таскал с собой ещё с Питера. Я молился, чтобы Дарел сквозь макияж и мешок, в который я себя одел, ни за что не увидел, как сильно я поправился… — О, привет, Лёва! Ты так свежо выглядишь, хорошо отдохнул?       Дарел при встрече обнял меня, а я застыл, недоумевая, что значит это его «свежо выглядишь» — это он так постебался надо мной? Как и все вы… — Эй, ты чего, не в настроении? — спросил он, когда я отошёл от него и раньше занялся прогревом мышц. — Мы танцевать пришли или трепаться?! — крикнул я на него.       А как ты думаешь, буду ли я в настроении, если все вы стебётесь над тем, как я, едва только стал нормально весить, вновь раскабанел? — Прости. Давай танцевать. — Неужели, — проскрипел я по-русски.       Спустя половину часа нам стало душно, и мне особенно: я глянул в зеркало и увидел, что лицо у меня краснее, чем во время пьянок… Мы открыли окно, но это не помогло, и через ещё полчаса Дарел, как обычно, разделся. Он всегда танцевал либо в майке, либо с голым торсом, и я обычно не рассматривал, не просто держался, а реально не интересовался другими мужчинами, потому что всегда имел перед глазами твоё тело. Сейчас я имел неосторожность подглядеть подольше, не с целью повторить его движения, а чтобы именно увидеть его тело, понять, потрогать глазами все его мышцы… Сравнить с собой.       Я видел тела разных мужчин: героиновых наркоманов, запойных домашних алкоголиков, многодетных отцов, хоккеистов, барабанщиков, теперь вот — танцоров. Почему-то ни одно из них не выглядело хуже, чем моё, почему-то они все были на ощупь твёрдыми и фактурными, и только мне досталось это недоразумение… Я присел на подоконник и взял воды. Пить хотелось не от усталости и жажды, а от злости. — Лёва, тебе разве не жарко в свитере? Ты бы разделся, — посоветовал Дарел, подходя ко мне со своей бутылкой. — Да какая тебе нахуй разница! — крикнул я вновь по-русски, но продолжил по-английски. — Я заболел в Японии и пытаюсь согреться, ясно? — А мне кажется, дело вообще не в этом, — сказал он с прищуром. — Я поеду домой, — резко ответил я и поднялся с подоконника. Он попытался удержать меня за руку, но я увернулся. — Я больной, поэтому быстро устаю, и поеду домой!       Я не стал переодеваться перед ним, только сменил обувь и накинул сумку себе на плечо, я буквально бежал к выходу, а когда понял, что Дарел бежит за мной, остановился. — Что? — Мне кажется, ты очень напряжён и что-то скрываешь. Хочешь, посидим у меня, выпьем. Расскажешь, что тебя волнует. — Нет.       Я продолжил спускаться по лестнице и уже скоро кидал сумку в машину. Это был первый раз, когда я отказал мужчине провести время вместе. Конечно, я ему соврал: домой я не поехал. Я вновь катался по городу, по уже давно выученным улицам, и чудом только ни в кого не въехал, потому что вообще не соображал, где нахожусь, и эти самые выученные улицы смотрелись, как незнакомые, и ехал я на каком-то автопилоте, так ещё и с музыкой настолько громкой, что ей можно было разбудить тебя в Мельбурне. Дарел ещё долго писал мне сообщения и даже звонил, но я его игнорировал. Силы покинули меня неподалёку от какого-то пирса. Глаза уже смыкались, и я понимал, что если поеду сейчас домой, то рискую не доехать, и как бы уже всё равно (кому я такой толстый и уродливый сдался?), но… что-то меня остановило и я остался ночевать в машине на этом самом пирсе. Только наутро я вспомнил твои рассказы, как с этой скалы сбрасывали мужчин на фейковых свиданиях, уничтожали так геев… Я даже расстроился, что проснулся и не стал героем подобного дела.       Всю следующую неделю я не ходил танцевать к Дарелу, а занимался дома, а потом, как и обещал, улетел к тебе. Я надеялся, что за неделю скину ну хоть что-нибудь, но я не похудел ни на килограмм, так что взял с собой самые закрытые и тёмные вещи, чтобы не сильно мозолить глаза тебе своими размерами. Как раз похолодало к зиме, и я мог объяснить свой неповторимый стиль тем, что замерзаю. Я пытался вести себя с тобой аккуратнее, осанку держал даже, а ты как будто специально не говорил ничего и постоянно, постоянно меня трогал, вот даже когда мы курили на балконе, ты приобнимал меня, как будто мы не неделю не виделись. Я смотрел вниз, вглубь нашего двора, и не мог понять, что изменилось и почему асфальт такой чистый. — А где мисочки? — вдруг осознал я. Не было мисочек и лежанок бездомных котов. — В приют Еве отдал, — ты ответил тихо.       Я тут же повернулся к тебе и похлопал глазами, не понимая. — Что-то с котами?.. — прошептал я и так и остался стоять с открытым ртом. — Собаки загрызли.       Ты говорил, глядя мне в глаза, совершенно расслабленно, чуть даже не улыбаясь. — Мне жаль, Шурик… — Да блять. Я мог их спасти, — грубо сказал ты, так же грубо потушив сигарету в пепельнице. — Надо было их в приют перевезти, сразу… или домой… Но я подумал, это же общие коты, дворовые, всем домом их кормили, неправильно их себе забирать, а, блять, как только опасность, так мне одному не похуй…       Из тех мимолётных эмоций, которые изредка можно было считать на твоём лице, мне сейчас показались все. Ты хмурил брови и прикусывал губу. Ты всё ещё переживал из-за этих животных… — Ну Шурик, — я попытался тебя успокоить и прижал к себе посильнее, — Ты не можешь спасти всех животных и всех людей. — Не ври мне.       Когда после непродолжительного молчания мы вернулись обратно в комнату и легли на кровать, я заметил у тебя на ноге заживший наполовину след звериных зубов. Тут же поднял на тебя испуганные глаза. — Ты что, с собаками дрался? Ты вздохнул, рухнул на подушку и стал рассказывать. — Я тогда проснулся от такого истошного мяуканья. Сразу подумал, что это что-то с Сьюкси… она в углу у себя сидела и уши поджимала. Понял, что уличные орут, и ещё собаки лаяли, и я как-то не понял, как на улице оказался. Было уже поздно. Ужасное зрелище.       Я пальцем обводил место укуса и вдруг заметил, что стало очень холодно и страшно. — Да чё ты, Лёвчик. Если б я заразился от них, я бы умер уже давно. Забей. Сюда иди.       В один из дней, когда я сидел с ногами на кровати и писал в ноутбуке то, что тебе видеть не следовало, на основную мою почту мне пришло письмо. Приглашение. Я открыл его и тут же позвал тебя посмотреть. — Шурик, объясни. — А что непонятно? Приглашают на свадьбу. — Ага. Это Ростислав. — Да, вижу. Ну, молодцы. — Нет, в смысле молодцы, — я нахмурился и стал смотреть на тебя недовольно. — У нас же запрещены браки! — Ну… — начал ты с грустной улыбкой. — Фактически, закона, запрещающего однополый брак, у нас нет. В определении брака тоже ничего не указано, написано только про… не помню точно… что-то про совершеннолетие и взаимность. Так что на законодательном уровне браки не запрещены, то есть разрешены. Другое дело, что… Этот вопрос постоянно обсуждается в правительстве. Недавно перестали признавать браки, заключённые в других странах. Боюсь, их скоро запретят совсем. — А ты говорил по-другому… Блять, вот они не живут вместе, изменяют друг другу, и вообще… И женятся! А мы? — Ну Лёв, они с первых дней эмиграции Ростислава знакомы, конечно, перед свадьбой они дали свободу своим отношениям. Не тебе их судить. Да и вообще, stranger's heart is a deep well, it's too dark there to see well. — Это ты сейчас со мной на каком уровне английского? — Ну я не помню, как это по-русски. Чужое сердце… нет, там не сердце было… — Чужая душа — потёмки? — Да. Как я мог это забыть… — Шурик, ну это же хорошо. Поговорки ты стал забывать, может, скоро и вообще всё своё ужасное детство забудешь, — я глупо улыбнулся, соответствуя своим словам. — Да вот не забывается, — ты пожал плечами. — У меня очень сильная связь с предками, к сожалению, это звёзды сказали. — Опять всё твои звёзды… Ну что, я пишу, что мы придём? — Да, пиши.       Свадьба у них должна быть очень скоро, через месяц: ты сказал, что они хотят успеть до запрета браков, но я не понимал, зачем они это делают, если его всё равно аннулируют. Только деньги потратят. Вот если бы на их месте были мы…       Ночью мне приснился кошмар. Это был первый кошмар за долгое время, да и вообще первый яркий сон с тех пор, как я стал жить один. Он хорошо мне запомнился: громкий лай, пронзительный кошачий визг, брызги крови, и я с высоты нашего балкона смотрю, как стая собак сбивает тебя с ног, окружает и одна за другой набрасывается, впивается клыками в твои руки, ноги, в живот, как прокусывает тебе половину лица… И тут же весь наш двор осыпало перьями, большими белыми перьями, которые поднимались с земли. Я пригляделся и увидел, что ты лежал поодаль, невредимый, без капли крови, а бешеные собаки терзали ангела, чьи белые одежды давно окрасились в красный. Перья разлетались от него. Я проснулся в ту же секунду и понял: ангел. Вот, что я должен нарисовать для твоей кофейни. И я сел рисовать тут же, посреди ночи, на кухне, чтобы не мешать тебе светом ламп и ноутбука, да и своей вознёй.       Когда-то давно ты познакомил меня с одной австралийской группой, Real Life, и не просто дал послушать песни, а познакомил с самими музыкантами, авторами нашумевшей песни Send me an Angel. В России я слушал её часами, вспоминая о тебе. Я слушал её и сейчас, пока разрисовывал бумагу уже десятой зарисовкой — я так и не мог найти нужное изображение. А ещё меня отвлекали письма, которые приходили мне один за другим, потому что я на них тут же отвечал: в Питере был вечер, около девяти часов, так что у нас наконец-то совпал момент, когда свободны мы оба и можем поговорить здесь и сейчас, а не отправить письмо в пустоту и без конца ждать ответа.       Я спросил его, почему он так долго мне не отвечал. Саша стал рассказывать про плотный гастрольный график, про всевозможные коллаборации с другими музыкантами, про семью… Я спросил у него, не бросил ли он героин. Не бросил. Я вздохнул и хотел уже закрывать вкладку с почтой, но тут Саша спросил, чем я занимаюсь и почему не сплю так поздно. Я улыбнулся: он вспомнил о разнице во времени, смог посчитать… После моего ответа, что я рисую, он предложил созвониться по видеосвязи. Я хотел отказаться, боясь тебя разбудить поисками веб-камеры и, тем более, разговором, но мы с Сашей сошлись на том, что я ограничусь чатом… И вот мы уже смотрели с ним друг на друга через экраны. Два с половиной года не виделись… Я кусал губы, слушая через наушники его голос, глядя на его лицо, искажённое плохой камерой, едва освещённое настольной лампой. Вообще не изменился… — Ты так похорошел, Лёвка.       Я опустил взгляд и стал печатать ему ответ. — Такие у тебя плечи теперо тонкие, фигурные, — заметил он. Я снова уставился в клавиатуру. «Да ну хватит. Лучше расскажи что нибудь еще про Питер»       Под его голос я вернулся к рисованию, но не надолго: я стал показывать Саше ангелов, каждого подносил к камере, надеясь, что в ней хоть что-то видно. Он хвалил каждого и так же, как я, не мог выбрать лучшего. Я отсчитал десять страниц в блокноте и начал новый рисунок. — Лёвка, чё ты так хитро подглядываешь? — спросил Саша.       Я ухмыльнулся и продолжил рисовать. — Секретничаешь?       Теперь он стал заигрывать, а я подыгрывал ему. «Еще рано показывать, не торопись»       И уже минуты через две я повернул рисунок ему. «Я давно тебя не рисовал…» — Как красиво. Мне очень приятно…       Он стал говорить ниже и смотреть с прищуром, когда я убрал рисунок от камеры. Я на всякий случай стал дальше рисовать ангелов и не смотрел в экран… — Лёв, а ты специально передо мной голый сидишь?..       Я тут же поднял взгляд на экран и увидел, что он положил руку на монитор. «Да нет, я спал просто» — Ты заводишь меня так же, как раньше, даже сильнее, такой далёкий и недоступный…       Я нахмурился и замер, не зная, как реагировать: конечно, мне это льстило, и я готов был помучить его ещё, продолжая этот звонок, но что-то во мне напоминало, что я не должен этого делать. «Так ты хотел созвониться только чтобы подрочить на меня?» — Да, Лёвка, в том числе.       Он придвинулся ближе к монитору, так, что между его телом и столом не оставалось совсем никакого пространства, а ещё я не видел его вторую руку, вернее, она уходила под стол. Я нахмурился ещё сильнее. «Нет ищи себе кого нибудь другого для этого пока»       И я захлопнул крышку ноутбука. Кожа покрылась мурашками отвращения, и мне казалось, будто меня только что изнасиловал бухой бомж… Я посмотрел на свои рисунки, и даже эти ангелы показались мне ужасно пошлыми. Да бля… Я вздохнул и закрыл лицо ладонью. Через несколько секунд она была уже мокрой от хлынувшего потока слёз. Они капали мне на губы, раздражали солёностью кровоточащие, обкусанные участки… Я рыдал молча, открыв рот, дыша через него, я часто сглатывал быстро собирающиеся слюни, но не успевал, и они вместе со слезами и соплями лились мимо, капали мне на живот и на шорты — я забрался с ногами на стул, пытался скрутиться, уменьшиться, спрятаться в самом себе, но глупо было надеяться, что там будет безопасно, наоборот, сам в себе я сталкивался с такой угрозой для себя же, какая никогда не исходила извне. Оставаться с самим собой было действительно страшно. И мерзко. Вот, отчего я рыдал.       На следующий день ты, как назло, работал дома с самого раннего утра. Когда я проснулся в полдень, увидел твой недвижимый силуэт за рабочим столом. Какое-то время я просто валяся в кровати, перекатываясь и ёрзая на ней, привлекая твоё внимание. Когда это не сработало, я приподнялся, закатунный в одеяло, сел и подал голос. — Доброе утро, Шурик. — Ага, доброе. — Работаешь? — Работаю.       Мы ещё немного помолчали, а как только я открыл рот, чтобы ещё что-то сказать, ты начал спокойным голосом: — Знаешь, Лёв, раз ты настолько пытаешься от меня что-то скрыть, что даже создал фальшивую электронную почту, то не забывай хотя бы вкладку закрывать, я уж не говорю о том, чтобы выйти из почты и Скайпа.       Я испугался и посмотрел на тебя. Мне показалось, что моё сердце отстучало последний раз и больше не собиралось, а ещё я тут же забыл, как правильно дышать. Ты на меня не смотрел и продолжал перебирать бумаги на столе, какие-то из них ты резким движением рук разрывал и выбрасывал в урну под столом. — Или ты это делаешь специально, не знаю… — добавил ты и добил. — Ты… Ты всё прочитал? — робко спросил я. Нужно было понимать масштаб пиздеца, на который я сам себя обрёк, как обычно. — Ничего я не читал. Мне неинтересно и вообще неважно. Важно только то, что ты не держишь обещания и тайком этой хуйнёй занимаешься. — Я не должен был… Он… он конченый… Прости…       У меня уже давно текли слёзы и капали с подбородка на кровать. На моё жалобное мычание ты обернулся. — Что он тебе сказал? Он тебя обидел? — ты тут же включился и как будто больше не злился на меня, ты подошёл ко мне, подсел рядом, снял очки, положил руку на плечо. Я дёрнул им тут же. — Ничего не говорил… наоборот, комплименты одни.       Я отвернулся от тебя, взял подушку, обнял её и прикусил от того, как сильно хотелось заорать, а ещё от того, как не хотелось говорить, потому что стыдно. Стыдно говорить это тебе в лицо. Стыдно вообще быть. — Я думал, мы просто поговорим, а он… — начал я, дёргаясь, вытирая сопли о подушку, шумно вдыхая через слово. — Он заставил меня включить камеру, чтобы он смог на меня подрочить. Вот. Прости. Мне противно самому…       Мне так страшно было увидеть на твоём лице отвращение, так что я не поднимал голову, как будто за каждым моим движением следовал расстрел. — Всё, Лёвчик. Тихо. Он далеко и тебя не тронет. Если ты сам ему не напишешь. Ты понимаешь? — Прости, — задыхался я. Твои слова звучали где-то очень далеко, может, потому, что у меня заложило уши. — Лёвчик, ну я не виню тебя, пойми, а. Он уёбок. Он тобой пользовался и это в прошлом.       Я все же позволил себе посмотреть на тебя, прищурившись. Ты стёр с моих глаз слезы и улыбнулся. Да, конечно, Шурик, ты не винишь меня, просто вместо доброго утра ткнул меня носом, как обделавшегося котёнка, в мой же проёб. Да, не винишь, ты делаешь что-то другое, от чего я чувствую себя ещё больше виноватым.       Я снова зарыдал, а ты оставил меня пускать сопли и выть в подушку. Ну почему, почему ты уходишь, сейчас, когда мне так плохо, когда ты должен обнять и успокоить, ты уходишь от меня, бросаешь, ненавидишь и винишь? Что я сделал, разве я виноват, я же извинился, ну Шурик! — Вот, Лёвик, попей, это кола, — ты протянул мне стакан, от которого пахло сладостью и разлетались, шипя, брызги. Я поднял на тебя взгляд, еле разлепил ресницы и сфокусировал заплаканные глаза. Правда кола… Я взял стакан в руку и чуть не пролил содержимое. Отпил. Надеюсь, кола с ядом. — Пообещай, — начал ты, когда я выпил стакан и больше не задыхался. — В очередной раз, конечно, но не мне, а себе, что ты в этой истории с Васильевым поставил точку. Ладно?       Я закивал активно, и от этого у меня начала кружиться голова. — Нет, ты словами пообещай.       Я прикусил губу, щёку с внутренней стороны, нахмурился, сглотнул и сказал: — Я обещаю. — Я тебе верю, Лёвчик.       В субботу я вернулся домой поздно, хотя в Мельбурне у меня не было ни работы, ни встреч. Ты приветствовал меня, как всегда, в шёлке, готовый ко сну, хотя ты вернулся с работы не намного раньше меня. И всё равно ты сразу заметил мою новую татуировку. — Лёвчик, это что, ящерица? — спросил ты удивлённо. — Ага. Смотри, она в такой позе, она отбрасывает хвост. А я отбрасываю прошлое. Это я тебе даю обещание вот так. Вот. Ну и… ты же тоже так. Смог. Вот. Это о нас татуировка. — Ну и романтик ты, Лёвка.       Ты поцеловал меня. — Пойдем, романтик, я нам ужин приготовил. — Сам? — Ага. — Ого, Шурик. Ты давно не готовил сам…       Я тут же проголодался. — Ну да, тебя же не было, для кого мне готовить? Только попробуй не съесть или выплюнуть. — Да Шурик.       Мне всё-таки пришлось слетать в Сидней, на один день, поторговать, как всегда, лицом ради двух фотографий, одну из которых непременно поместят на обложку, а вторую, дай бог, вообще напечатают. Ты попросил меня заодно отвезти оборудование и элементы декора в кофейню. Я должен был забрать их со склада, и я думал, что речь идёт о двух-трёх вазах и, ну, каком-нибудь чайнике, потому что крупное оборудование уже было давно куплено и привезено лично тобой. Но ты очень любил меня, поэтому в машину я грузил два панно, выполненых, как мне показалось, абсолютно безвкусно, и очередную, маленькую, витрину. Это — только в багажник. В салоне я поставил две коробки со стеклом: я не знал, как называется по-русски тарелка на ножке с крышкой, но на упаковке было написано «cloche». Ты контролировал загрузку по телефону и даже заставил меня пристегнуть эти два cloche. — Только попробуй разбить, они дорогие! Итальянские, — прочитал ты. — Шурик, ну ты не мог нанять грузчика, ну или доставку до кофейни? Я бы там принял. Тяжело, — жаловался я.       С открытием кофейни ты почему-то не торопился, но я был уверен, что ты всё делаешь правильно. Сколько у тебя уже таких кафе, сорок, а то и больше? Разница только в городе.       В остальном Сидней не держал меня, так что в четыре утра следующего дня я уже сидел в самолёте. Я всё ещё не научился на них летать, меня всё ещё тошнило после каждого, пусть и часового полета, так что я никогда не ел перед самолётом. Да и с фотосессиями было то же самое. Встречая меня, ты всегда ждал меня дольше, потому что я полз в конце всей толпы, а то и вовсе один, хотя из самолёта я всегда старался выйти первым.       Ты каждый раз знал, что я задержусь, и знал, почему, но всё равно приезжал заранее, чтобы сразу же поймать под руку и повести меня, слабого и блюющего. Иногда ты напоминал мне, что я хотел стать музыкантом, что я так же летал по России со Сплином, и каждый раз ты задавал вопрос: как я пережил все эти полёты? А я, если честно, и не помнил ни один из них.       В этот раз ты не стал шутить над моим самочувствием и, едва только встретил меня, шатающегося, взволнованно спросил: — Лёвчик, ты видел новости?       Я поднял брови и хотел сначала съязвить. Есть у меня одна новость, я сейчас от твоих самолётов сдохну! — Нет, Шур, мне в самолёт не провели телевидение, я не видел, — ответил я и скрестил руки на груди. Ты забрал мою сумку. — Ты представляешь, они… — тут же ты начал говорить так же быстро, как и идти к выходу из аэропорта. — Нет, мы все знали, что они скоро это сделают, но… сейчас… как будто назло! Ну я так и знал, я говорил, не надо… — Шурик, что случилось? — нервно прикрикнул я. Это ты у меня должен спрашивать, что случилось и почему сегодня я выгляжу бледнее, чем обычно! Ну да, тебе же всё равно, что в этот полет меня стошнило аж два раза. — Закон, — сказал ты и тут же погас. — Его в всех инстанциях поддерживают, скоро подписывать будут. — Запрещают? — Да.       Я нахмурился. Мы вышли из аэропорта и шли к курилке. — Когда? Ребята не успеют? — Не успеют. — Ну и славно. Всё равно развелись бы через месяц, — бросил я и стал доставать сигареты. — Дай зажигалку, а то у меня отобрали. Сто раз летал, а тут отобрали! — Лёвчик, не завидуй, — равнодушно сказал ты, протягивая мне зажигалку. — Я не завидую, — ещё больше нахмурился я и поджёг сигарету. — Конечно, Лёва, ты не завидуешь, я вижу, — ты говорил неразборчиво, держа в губах сигарету, забирая у меня зажигалку. — Давай так. Как только у нас официально разрешат однополые браки, мы тут же поженимся, если ты к тому времени не передумаешь, — ты чиркнул и сделал затяжку. — Договор?       После этого слова ты выпустил облако дыма и стал смотреть на меня с одной приподнятой бровью. — Хорошо, Шурик, я понял, что с предложением ты решил не церемониться. Мог бы и вообще по телефону сказать.       Я обнял себя одной рукой и отвернулся. — Лёвчик, это не предложение.       Ты обошел меня и заставил продолжать разговор. Я молчал. — Будет разрешение, будет и предложение. — Ага. В Нидерландах есть разрешение.       Я смотрел вбок и курил, глубоко затягиваясь, долго не выпуская дым и держа сигарету на расстоянии. Краем глаза я видел, как ты задержал свой взгляд на мне, а потом достал телефон и ушел в другую часть курилки. Свою маленькую сигарету я докуривал с видом на то, как ты говорил с кем-то по телефону.       До открытия кофейни тридцать первого августа оставалось две недели, так что мы летали из Мельбурна в Сидней и обратно с какой-то невыносимой частотой. Иногда, если поездка была совсем на половину дня ради каких-то мелких документов, я отказывался и отдыхал дома, в Сиднее, а за неделю до официального открытия я наконец показал тебе эскиз ангела, которого хотел нарисовать на стене. — О, Лёвчик, красиво.       Ты сказал очень быстро и вернулся к поиску нужного контакта в телефоне. Я посмотрел на тебя и похлопал глазами. — Ну что, Лёвчик? Правда красиво. Молодец. — Это в кофейню тебе, — пробурчал я. — В кофейню? — ты тут же отвлёкся от телефона и посмотрел на меня. — Ну, ты просил меня нарисовать на стене. — А-а-а… ну да… Да, хорошо, давай. Сколько тебе дней надо? Мы просто ту стену уже закрасили, я забыл, что тебя просил. Ты к открытию успеешь? — Успею, — тихо ответил я, глядя на рисунок. Теперь он показался мне самым отвратительным на свете. — Окей, скажи, что надо купить, я куплю всё. Напиши мне список, — ты нажал кнопку вызова и поднес телефон к уху. Наверное, ты уже забыл. Конечно, забыл: когда я принёс тебе этот список, а принёс я его тем же вечером, ты удивлённо взял его, прочитал до конца, посмотрел на меня, снова прочитал… и только потом понял. Конечно, сказал «А-а-а, да, Лёвчик, список, спасибо» и убрал во внутренний карман кожанки. Пообещал, что купишь тем же вечером, только вот магазины были уже закрыты, часы пробили одиннадцать, а ты почему-то ходил в кожанке по квартире. Едва я обратил на это внимание, ты её тут же снял, повесил на вешалку у двери, хотя в этой квартире у нас тоже была гардеробная, а эти комнаты ты очень любил… Когда я ложился спать, всё ещё обиженный на то, что ты забыл про рисунок, ты не отрывался от ноутбука и что-то усердно записывал, да так агрессивно, что мне пришлось надеть наушники и включить плеер, чтобы уснуть.       Последние два дня перед открытием я рисовал этого проклятого ангела на стене. Так как время поджимало, ты постоянно находился в этой кофейне, что-то всегда делал, решал, смотрел, чтобы я не испачкал краской мебель, прятал её под плёнку и газеты, суетился, приводил разных людей, и все вы постоянно мне мешали. Сначала ты включил мне музыку в колонках, но она была слишком тихой — тогда я прибавлял, но тут же ты приводил какого-нибудь поставщика бумажных полотенец и наклеек на раковину, с которым вам невъебенно срочно нужно было обсудить условия договора, и ты просил меня убавить. Ещё каждый из твоих этих мужчин останавливался около меня, наблюдал, пытался как-то оценить мою работу и даже взять у меня визитку. Как только я открывал рот, чтобы послать их нахуй, всегда появлялся ты, и чудесным образом от меня отъёбывались. Меня наконец это заебало и я надел наушники.       Ангел падал вниз, так что мне нужно было динамично нарисовать и его крылья, и его развевающиеся одежды, и перья, разлетающиеся по стене. Я бы заставил позировать тебя, но тебе очень крупно повезло, что у меня была фотосессия в похожей светлой струящейся мантии, снимки с которой я взял себе в качестве образца. Рисунок покрывал всю стену по ширине, вдоль которой стояли столики. Рядом, на соседней стене, висело вертикальное зеркало в резной деревянной рамке, куда я постоянно случайно поглядывал и злился из-за этого: мой вид в старой футболке, кепке с пятнами и рваных шортах не очень-то меня заводил.       Второй день я провёл в кофейне почти полностью один, поэтому стал рисовать быстрее, хоть и отвлекался на танцы под громкую музыку. Я бы танцевал ещё больше и чаще, потому что в помещении было много места и отличный пол, но меня останавливали огромные окна: кто-то постоянно останавливался подсмотреть за моей работой, и если поначалу я убеждал себя, что скоро я привыкну и перестану это замечать, то чем чаще у этих окон останавливались, тем неприятнее мне было. Ещё, из-за громкой музыки и большого потока людей на улице, мне постоянно казалось, что кто-то зашёл и стоит у меня за спиной, поэтому я часто дёргался и оборачивался, вспоминал, что дверь закрыта, успокаивался и продолжал. Пока однажды не закричал, потому что за моей спиной из ниоткуда появился ты! От страха я так дёрнулся, что чуть не упал, выронил кисть и готов был тебя ударить. — Ты чё, Лёвчик, я же громко зашёл! — смеялся ты, держа меня в руках. — Я не слышал! А если бы я на стремянке стоял! Я бы упал! — Не упал же. Всё, Лёвчик, спокойно, — ты обнимал меня одной рукой, потому что второй держал что-то.       Я отошёл от тебя и стал всё ещё обиженно тебя рассматривать. В руке у тебя была какая-то странная золотая статуэтка. Я кивнул на неё. — Это чё у тебя? — Да приз. — А-а-а, в конкурсе «Доведи своего парня до сердечного приступа»? — Нет, в конкурсе «Проживи один день с Бортником и не сойди с ума». Награждают ежедневно. Второй год уже получаю.       Я цокнул и закатил глаза. — Да ладно тебе. Это с чемпионата по завариванию кофе. — Такой есть? — удивился я. — Ага, уже несколько лет проходит, мы в ASCA придумали. Я раньше не участвовал, ну, потому что, это нечестно, я один из учредителей этой академии и как бы спонсор, но в этом году я отказался от этого и от членства жюри, решил принять участие, вот чтобы статуэтку выиграть и в кофейню поставить, для красоты, ну и чтобы знали люди, что у нас вкусно.       Я смотрел на тебя с поднятыми бровями. Мне бы никогда в голову не пришло, что можно быть настолько погруженным в… кофе, чтобы устраивать чемпионаты, настоящие чемпионаты, выигрывать их… — А ASCA — это… — Australian Specialty Coffee Association, Лёвчик, я же тебе рассказывал. В две тыщи первом году мы основали, я и мои знакомые, обжарщики и всякие разные люди, связанные с кофе. — А-а-а. Ладно. Молодец. А много участников было? — Вообще да, и я очень этому рад. Надеюсь, в следующем году будет ещё больше. — Ага, только если они не посмотрят победителя прошлого года и не поймут, что на этом чемпионате всё куплено. — Да почему, не ты же победил. Тогда было бы куплено да ещё и через постель. — Ой, блять. — Я кемекс заваривал, который ты мне подарил, — бросил ты в конце и ушёл искать место для награды.       Я вздохнул и продолжил рисовать. Времени оставалось не много, да и я уже переходил к последнему этапу, который оставил на десерт — прорисовку крыльев. Когда я учился в школе, на тех редких уроках, которые я посещал, я только и делал, что рисовал крылья. Везде: на полях тетрадей, на обложках тетрадей, в учебниках, на партах, даже на спинках своих стульев! В учебнике биологии не осталось ни одной птицы, чьи крылья я бы не изучил и не перерисовал. В художке у нас стояло штук десять чучел разных видов птиц, и их я тоже научился рисовать, ведь всегда, если был выбор между обычной постановкой и постановкой с чучелом, я выбирал вторую. Рисование крыльев на стене напоминало мне, как я рисовал их на спине своей кожанки. Это, кстати, тоже было причиной, по которой меня дразнили педиком даже те, кто не знал, что я правда педик. Да, знали бы они все, что моим парнем будет самый главный педик Австралии. — Вау, Лёвчик. Очень красиво…       Я вытирал испачканные в краске руки о старый фартук, который ты мне дал специально для этой цели, чтобы поставить в подпись: Б Е Л, три буквы, которыми я привык подписываться с детства, означавшие мою фамилию и два имени, написанные внахлёст. Ты сначала очень долго рассматривал рисунок, словно не видел его последние два дня, а потом подошёл ко мне, ногтями сколупывающего краску с лица у зеркала, повернул к себе и за плечи подвинул к себе близко-близко. Ты улыбался той самой своей улыбкой, когда уголки губ у тебя проваливались очень глубоко, а впадины под скулами пропадали и щёки становились объёмными и мягкими. Я давно не видел у тебя этой улыбки, и обычно она появлялась, когда всё твоё лицо было расслабленным, но сейчас оно не было таким.       Ты снял с моей головы кепку и положил на ближайший столик, до которого можно было дотянуться рукой. Уложил мои растрепавшиеся волосы, провёл ладонью по щеке. Тебе всё равно было, что у нас горел свет и через окна видно, чем мы занимаемся. Я опустил глаза. — Спасибо, Лёвчик.       Ты поцеловал меня совсем легко и очень нежно, обнял и простоял так несколько секунд, отчего я как-то излишне расслабился, и зря: ты тут же отпустил меня. — Так, по делу. Завтра большой день, давай уберем твой беспорядок и проверим, всё ли готово…       Я вздохнул. Мы здесь явно допоздна… И мне очень повезло, что я не испачкал своими красками ничего лишнего, потому что я и без того видел, что ты волнуешься перед открытием, а если бы ты вдруг заметил пятно белого акрила на темном кресле… Ты бы из меня сделал новое кресло.       На открытии было удивительно много людей, большинство из них, конечно, — твои знакомые, коллеги из SCAA, журналисты и активисты, но и обычных жителей Сиднея пришло немало. Ты включил свои самые любимые песни, предлагал всем попробовать авторские напитки, раздавал детям шарики с логотипом, рекламировал мерч и советовал съездить в Мельбурн, чтобы посетить и пекарню. Да, дегустация была бесплатной, однако люди всё равно шли на кассу, купить полноразмерный напиток, значок с логотипом или диск с нашим альбомом, который ты тоже решил использовать в качестве мерча. Твои коллеги из SCAA проводили краткий экскурс в кофе небольшим группкам гостей, которые присаживались за столики, а я… я ходил везде следом за тобой, кривлялся на фотографиях и иногда говорил одно-два слова, да и те — про альбом. Я чувствовал себя отвратительно лишним в этой вашей кофейной тусовке и считал минуты до окончания. Ты, спасибо тебе огромное, обещал вести это открытие не весь день и освободить нам вечер, и я ждал пяти часов так усердно, что даже присоединился к твоим разговорам, чтобы время ускорилось.       Конечно, в пять часов ты не ушёл, вернее, ты вышел покурить с бариста на прощание, и вы правда покурили, попрощались, и я готов был уже за руку тебя потянуть к машине, но что-то завело тебя обратно в кофейню, и ты… сел за барную стойку. Я закатил глаза и сел рядом, закинув одну ногу на другую. Мальчика за баром звали Мэттью. Вы что-то очень увлеченно обсуждали, и меня это волновало: в твоём близком окружении давно не было мальчиков, да таких, чтобы ты говорил с ним несколько часов подряд и без фальшивой улыбки. Я не слушал, о чем вы говорили, потому что ещё в самом начале разговора понял, что речь идёт о кофе, зато я видел, как вы смотрели друг на друга. Мэттью выглядел, как типичный австралиец европейского происхождения, чем-то даже походил на Кэмпбеллов, наверное, высоким ростом и короткими кудрями, а ещё он говорил ужасно неразборчиво. У вас у обоих горели глаза, вы постоянно использовали незнакомые мне слова, а когда он отвлекался на работу, ты продолжал за ним наблюдать, приложившись щекой к руке, и совсем не смотрел на меня. В какой-то момент мне это надоело и я ушёл на улицу, снова курить, а потом и вовсе сел в машину и уткнулся в телефон. Игра в змейку лучше тебя, она хотя бы не флиртует с подчинёнными на моих глазах. А я ради тебя свои танцы отменил.       Спустя полчаса ты подошел к машине, дёрнул ручку… но открыть у тебя не получилось. Двери заперты. Ты медленно убрал руку от двери и так же медленно подошёл к моей стороне. Я опустил стекло и сказал, не глядя на тебя: — Пускай тебя твой Мэттью домой везёт. — Лёвчик, ему шестнадцать, — со вздохом ответил ты. — А, то есть ещё не может водить сам, да? — я скрестил руки на груди. — Или ты вздыхаешь, что он слишком маленький, чтобы его трахнуть?       Ты наклонился ко мне и положил руки на открытое окно. — Лёва, ты с ума сошёл, так говорить? Ты за кого меня принимаешь? — За того, кто прямо передо мной заигрывает с малолеткой. Хотя, чё это я, тебе же всегда нравились помладше.       Ты громко и очень злобно выдохнул, махнул руками и, на ходу доставая телефон, отошёл на полшага от машины. Я слышал, что ты послал меня и сказал, что поедешь на такси. Я открыл двери, и ты, едва услышав этот звук, открыл заднюю дверь и сел за мной. — К вашим услугам, такси для педофилов. Куда поедем? В школу? В детский сад? В твою кофейню? — спросил я и начал ехать. — В тюрьму, потому что я тебя сейчас задушу и сяду, — процедил ты. — Блять, Лёва, ты можешь хоть когда-нибудь думать мозгами, а не членом, и не видеть везде сексуальный подтекст, ты что, подросток недотраханный? — А ты можешь не общаться с маленькими мальчиками так активно и заинтересованно, как никогда не общался со мной? — Я со всеми одинаково общаюсь. — Не пизди. — Кроме самых близких. — Он стал тебе самым близким! — Мы коллеги! Я руководитель! И я впервые вижу, чтобы кто-то в таком раннем возрасте так сильно был увлечён этой работой! — Шура, тебе тридцать четыре, ему шестнадцать, ты в два раза старше, даже больше! — Какого хуя я перед тобой оправдываюсь вообще?! — ты перестал меня слышать. — Хочешь ревновать и думать, что я сплю с каждым, с кем разговариваю, думай, только заткнись и веди машину!       «Без тебя знаю», — отвечал я про себя. «Веду, если не видишь», «А чё ты тогда так реагируешь? Не было бы правдой, ты бы не психовал» — ругался я сам с собой и вслух ничего, конечно же, не произносил. Первое время я даже не смотрел на тебя в зеркало, а когда поднял наконец взгляд, увидел, что ты надел наушники и закрыл глаза. Ясно… — Лёвчик, заедем в круглосуточный, — минут через десять, когда до дома оставалось два поворота, ты вдруг подал голос, спокойный, полушёпотом.       Я открыл рот, чтобы вздохнуть и съязвить, но вдруг заметил, что очень быстро разобиделся, и смысла продолжать с тобой ругаться не было. — Окей, Шурик.       Я улыбнулся тебе и посмотрел в зеркало, надеясь, что ты улыбнёшься в ответ и так мы помиримся, но ты продолжал смотреть в окно, опершись на него виском.       У магазина мы припарковались спустя десять минут, потому что в Австралии все нормальные магазины закрывались, и чтобы найти круглосуточный магазин, даже самый маленький, нужно хорошо знать, где искать и как они выглядят. В магазине я шёл за тобой по пятам, потому что не знал, что ты хочешь купить, сам ты мне не говорил, а мне и не нужно было ничего. Что-то мне подсказывало, что ты хочешь алкоголя и крепкого, как всегда после наших ссор, и, когда я на секунду отвлекся, заглядевшись на холодильник с газировками, потерял тебя из виду, решил идти именно в отдел с алкоголем. Странно: тебя там не было…       Нашёлся ты в отделе с водой и показался мне каким-то… странным. Ты смотрел на бутылку, не двигаясь и не моргая, где-то около минуты, а потом делал шаг, переводил взгляд на другую, замирал так снова и повторял. — Шурик, ты чего? — спросил я, когда ты обошел так всю витрину в пятый раз. — М? — ты медленно повернул голову на меня. — Да английский забыл. Не знаю, что хочу взять. — Шурик, это просто вода. — Да нет, я не знаю, может, я не воду хочу. Не знаю, что хочу. Я кофе перепил… штормит… — В машине была вода, — вспомнил зачем-то я. — Я выпил уже. И ту, что из кофейни забрал, тоже выпил.       Тогда, рассматривая тебя такого заторможенного, я заметил, какие же глубокие и тёмные у тебя синяки под глазами. Я удивлялся до этого, откуда у тебя силы, а сейчас увидел, что их и нет, просто ты не можешь иначе. Если ты сейчас остановишься, ты ещё не скоро заведёшься заново, если вообще сможешь это сделать… — Ладно, — вздохнул ты и взял бутылку воды в одну руку, а во вторую — какой-то непонятный напиток из Японии, который ты уже пробовал в самой Японии. — Пойдем.       На кассе ты добавил сигареты для нас обоих, оплатил всё, и мы вышли на улицу, чтобы тут же эти пачки открыть. В свете уличных фонарей было ещё лучше видно, как напряжены все твои мышцы. Я смотрел за ними, нахмурившись от жалости, такой, которая появлялась у меня в самые исключительные моменты и только к тебе.       Курили мы недолго. Хотелось домой, да и было прохладно: по австралийским меркам весна только начиналась завтра, первого сентября. Ты подошёл к задней двери, где сидел всю дорогу, и уже потянул руку, чтобы открыть. — Шурик, садись вперёд, — осторожно попросил я, тоже подходя к машине. Ты завис на пару секунд, смотря не на меня, а куда-то под колёса, чуть дёрнулся и шагнул в сторону переднего сиденья. Я улыбнулся и сел тоже. Мы продолжали ехать молча, но я уже не чувствовал агрессивного напряжения, и стало казаться, что в этот раз в грядущий мой день рождения мы обойдёмся без ругани.       Дома, в душе, куда мы пошли не из-за того, что грязные — мы мылись утром, — а чтобы побыть максимально близко и открыто друг перед другом, глядя на твое беззащитное, мокрое и напряжённое обнаженное тело, я всё же не справился со своим непонятным чувством жалости и сказал тебе то, что не ожидал из нас никто: — Тебе нужно отдохнуть.       Ты тут же поднял на меня свои большие покрасневшие от трения и воды глаза, которые сейчас казались просто огромными из-за мокрых и длинных ресниц. — В смысле? — тихо спросил ты, и поток воды почти заглушил твой вопрос. — Я отдыхаю. Прямо сейчас. — Нет, Шурик, ты меня понял. Ты слишком много работаешь. — Я работаю, как обычно…       Ты сидел на дне ванны и поджимал колени, потому что ещё недостаточно согрелся в этой бане для того, чтобы найти в себе силы помыться. Я сел на колени напротив тебя. — Шурик, ты у меня на глазах сгораешь, любимый. Ты совсем недавно перестал выглядеть заёбанным, а сейчас, ну, ты как будто сорок лет не спал, правда, Шурик, хватит столько работать. Отдохни.       Я видел, с каким трудом ты, моргая, поднимаешь веки. — Да просто время сейчас такое, надо было кофейню открыть, вот я открыл, сейчас раскачаю… она сможет сама существовать, без моей помощи… И нормально всё будет…       Ты стал смотреть вниз, на то, как вода, капающая из душа, ударяется о дно ванны и утекает к сливу. Я взял твою руку. У тебя не было сил даже посмотреть на меня, но при этом мне казалось, что ещё секунда, и ты взорвёшься от того, как каждая клетка в тебе была на пределе. — Позволь мне помочь тебе расслабиться?       Я заметил в твоих глазах секундный испуг, а за ним — ничего… — Ладно.       Я бы никогда не подумал, что скажу тебе это: «Ты слишком много работаешь». Как будто бы это было само собой, ты же любишь работу, она любит тебя, поэтому ты проводишь на ней всё своё свободное время. Ты любишь деньги и делаешь всё, чтобы их было как можно больше. Ты даёшь деньги мне, работаешь в первую очередь для того, чтобы я мог позволить себе всё, что я захочу. Такая простая схема, которой были довольны все. Почему-то начала рушиться.       Ты попытался встать, но я остановил тебя. — Сиди, Шурик. Я тебя помою.       Даже в горячей воде твоё тело не размякло, и я не мог представить, что вообще возможно его расслабить. Я гладил тебя мыльными руками, тёр твою кожу мочалкой, смывал горячей водой, целовал. Ты сидел с закрытыми глазами и двигался лишь тогда, когда я просил протянуть руку, ногу или выпрямить спину.       Обычно ты никому не позволял трогать твои волосы, и даже я мог получить от тебя за то, как слишком неаккуратно с ними обхожусь, слишком сильно тебя за них хватаю или сминаю, даже когда я делаю это случайно, в порыве страсти. Сейчас я сидел у тебя за спиной и выливал шампунь на твою макушку, распределял его по корням, вспенивал и мыл так твою голову плавными круговыми движениями, словно кота. Сам я сполоснул с себя прошедший день за те пять минут, которые нужно было держать средство для твоих волос. Ты сидел и держал, всё так же, поджав колени, только уже на краю ванны, уступив мне больше места. Я думал, ты будешь хотя бы наблюдать за мной, но ты положил голову на колени и пытался хоть как-то закрыться от меня. Ничего, Шурик, в этот вечер я научу тебя не стесняться твоей наготы. — Шурик, я тебя жду, ладно?       Закончив с собой, я поцеловал тебя в мокрую скулу и вышел из ванной. Чуть-чуть оделся в шорты. У меня было какое-то время подготовить комнату, и я включил очень длинный плейлист спокойной музыки с компьютера, расставил свечи… Гребенщиков когда-то подарил мне одну из своих пахучих палочек, благовоний, и шесть лет я хранил её, возил везде с собой, как трофей — а теперь зажёг. Мне не очень нравилось, но ты рассказывал, как у тебя вся квартира была ими обставлена, и я подумал, что она сможет помочь тебе расслабиться.       Ты вышел из ванной в своём чёрном шёлке и тихо, почти на цыпочках, пришёл ко мне, не поднимая взгляд. — Ну, всё. Ложись.       Я пытался говорить нежно, но получалось почему-то приказывать. А вот ты мог произносить приказы так, что от них всё внутри таяло… Ты лёг на спину и посильнее укутался в халат, согнул сведённые вместе ноги в коленях. — Нет, Шурик, — промурлыкал я, боясь тебя спугнуть. — Так не пойдёт, снимай. — Нет…       Я вздохнул и улыбнулся. — Закрой глаза и представь, что меня нет.       Ты рассмеялся. — Закрой. — Не могу.       Я встал с кровати и, нежно причитая, стал рыться в вещах. — Шурик, любимый, сколько мы друг друга знаем. Тебе незачем передо мной стесняться… и вообще, это жестоко по отношению ко мне, прятать от меня твоё прекрасное тело. Я без ума от него.       Конечно, тебе было тяжело: ты и так доверил мне самое ценное, — лидерство, — а теперь тебе нужно ещё и раздеться передо мной. Я надел на тебя маску для сна. — Я так усну, — произнёс ты равнодушно. — Ты уснёшь? Да ну, тебе будет не до сна.       Я поцеловал твои губы. Ты вздохнул. — Ну, на первое время. Тебе так будет легче, поверь…       Я оставил тебя, чтобы ты привык к тому, что я постоянно рядом, что ты меня не видишь и никак не можешь повлиять на события. Чтобы ты научился не влиять на события. Чтобы ты доверился. Но так, чтобы ты не уснул.       Указательным пальцем я скользнул между лацканов твоего шелкового халата. Ты был просто завернут в него, не застёгиваясь на пуговицы, и я всё тем же пальцем заставил эту изящную ткань растечься по твоим бокам, создавая рябь, пока скатывается по твоим рёбрам. Как головокружительно сочетались шёлк халата, бархат твоего тела и тепло моих ладоней…       Я встал на колени над тобой, чуть припустился, будто бы присаживаясь на твой живот и икрами обнимая твою талию. Так я нависал над тобой, не садясь всем весом, целовал твои щёки, а ладонями приступая к обещанному. Они легли на твою шею, и большие пальцы стали массировать её, ощупывая, находя кадык, обводя его, растягивая кожу, спускаясь ниже, пока остальные пальцы мяли твой загривок, пересчитывая позвонки. Ты от этого чуть приоткрыл губы, и мне стали видны твои умилительные зубы. Ты тепло выдыхал, когда я перешёл на плечи, облизывался, когда я расслаблял твои руки, а я правда чувствовал, как они становятся мягче. Там, где кожа у тебя была особенно тонкой, то есть на груди и рёбрах, я гладил невесомо, касаясь только вьющихся тёмных волос, заставляя тебя прислушиваться к собственным ощущениям, и я видел, как некоторые пальцы на твоих ладонях вздрагивают. Спускаться ниже живота я пока не планировал. — Ну как ты, Шурочка?       Я спросил, пересаживаясь на кровать. Ты промычал ответ, и непонятно было, в восторге ты или послал меня только что. Как только я слез с тебя, ты тут же стал нащупывать халат, чтобы прикрыться. — Не надо. Переворачивайся. Спинку буду массажировать. — Хорошо… — прошептал ты, то ли согласившись, то ли ответив на мой вопрос.       Сидя на коленях, я массировал твою спину, замечая, какая она у тебя удивительно сильная, хоть и кажется со стороны хрупкой из-за своих размеров. Ты вообще теперь казался мне совсем миниатюрным с твоими мягкими плечами, узкой грудной клеткой, извилистым позвоночником, которому я тоже уделил внимание. Я всегда комплексовал из-за своих больших несуразных рук: относительно ладони пальцы казались короткими, но в сравнении с другими людьми они были огромными, и мне было стыдно выглядеть, как карикатура, а теперь я понял, как этими огромными руками мне удобно разминать тебя. Может, из-за больших рук и длинного языка я пользуюсь популярностью у мужчин?..       Когда я перешёл к пояснице, ты благодарно простонал, и я заулыбался. Ты прятал лицо не только под маской, но и за руками, а на руки ещё и упали волосы, но по звуку твоего дыхания я слышал, что ты дышал через рот, поэтому не сразу реагировал на свои же стоны и не мог их предотвратить. — Шурик, тебе становится лучше?       Я продолжил массировать твою спину, поднялся к шее и спустился обратно, переходя на ягодицы, заигрывая и возвращаясь к пояснице. Я чувствовал, как ты расслаблялся, как ты буквально размокал в моих руках, главное, я слышал тебя. — Да… — ты низко и почти шёпотом протянул мне в ответ. — Будет ещё лучше. Давай обратно на спинку.       Ты снова промычал что-то и покорно перевернулся, сохраняя на бёдрах и животике чёрную ткань. Я не стал поднимать её и скользнул ладонями под, обхватывая твои бёдра, сначала одно, с двух сторон, надавливая пальцами, скользя вниз по ноге, поднимаясь, сминая, как тесто, насколько это было возможно — ноги у тебя тоже сильные, а раньше, совсем раньше, были ещё больше накачанные, когда ты мог этим заниматься. Да, твои ноги… я любил их всегда, я вообще всего тебя обожал, ты просто невероятный… С этими мыслями я перешёл ко второму бедру. — Ай, Лёвчик, синяки оставишь! — вдруг грубо произнес ты, шипя, когда в моменте забылся и не рассчитал силу. Я тут же расслабил руки и перестал давить на внутреннюю часть твоего бедра. — Прости, — прошептал я и погладил тебя. Это к лучшему, что тебе вдруг стало больно от моих пальцев: ты стал чувствовать. Стал мягким и наконец-то снял броню. — Дальше, — тихо попросил ты. И я стал массировать твои ноги дальше, обхватил руками мягкие икры. Они были плотнее, чем бёдра, и их реально можно было помять, чем я и занялся. После икр я пересел на край кровати, чтобы быть напротив тебя, медленно взял твою правую ногу, огладил стопы, провел пальцем по подъёму… Лизнул его. Ты от этого весь сжался, по телу разбежались мурашки, волосы на нем запушились и встали дыбом. Я улыбнулся. — Шурик, ну что ты, я же ещё ничего не сделал.       Ты поправил халатик, чтобы он получше прятал от меня твое красивое тело и красивое возбуждение, которое не заставило себя ждать и вообще уже давно о себе намекало. От этого я ещё шире улыбался. — Шурик, любимый, мы расслабляемся, а не напрягаемся, — шутил я, но недолго, потому что быстро нашел своему рту новое, более интересное занятие. Я обхватил губами мизинец твоей правой ноги. Ты в ответ на это шумно выдохнул, а я продолжил: облизнул, посильнее смачивая твой пальчик, чуть пососал, отпустил его с громким чмоком и обхватил губами снова. Потом безымянный, точно так же, заботливо и пошло, настойчиво и громко. Обеими руками я тем временем массировал эту же ступню, проводя большими пальцами от пяточек наверх и обратно, разминая и сами пятки тоже. Во рту уже средний, теперь указательный. Я скользил языком и между ними, а ещё я слизывал и громко собирал свои же слюни, которые стекали по твоей ступне и моим рукам. Во рту уже большой палец. А теперь все. Все они с накрашенными ногтями.       Мне хотелось бы видеть твои глаза сейчас… потому что я слышал, как ты стонешь, я видел, как на твоих ногах волосы встают дыбом, как ты мечешься руками, пытаясь за что-то ухватиться, как ты мотаешь головой, не зная, как справиться с незнакомыми и сильными ощущениями, я чувствовал, как твои ступни и пальцы дрожат, я замечал, как твой член подрагивает, и мне не хватало твоих огромных и красивых глаз. Я выпустил твои пальцы изо рта, и между нами протянулась прозрачной ниткой моя слюна. Вытер. Положил заботливо твою нагретую и размякшую ногу на кровать. Взял вторую в руки, обхватил ступню ладонью, поцеловал пяточку, выдохнул в неё теплый воздух. И снова стал массировать, и снова обхватил пальцы губами, стал жадно их облизывать и засасывать, разводя тебя на реакции, заставляя тебя дрожать и стонать. После хриплого и протяжного стона я остановился, довольно улыбнулся и положил твою ногу отдыхать. Мне хотелось съесть тебя всего, такого беззащитного и открытого передо мной. Уже правда открытого: пока ты метался по постели, твой лёгкий халатик давно сполз с твоего тела. От этого вида тебя с закрытыми маской глазами, подмявшего под себя шёлковый халатик, дрожащего от неизвестности и удовольствия, часто дышащего, ужасно возбужденного, у меня у самого кружилась голова и я чувствовал, как сам ужасно напряжен снизу.       Я провёл языком линию от твоей ступни до самого верха бедра по внутренней стороне и увидел, как от удовольствия у тебя поджимаются яйца и как дёргается член. Я хихикнул и, едва их коснувшись, отпрянул, на что получил в ответ: — Блять… Лёва… трахни меня уже, я не могу…       От радости я издал непонятный набор звуков, растянулся в улыбке и, мурлыча, продолжил гладить твои бёдра, но только для того, чтобы плавно перейти наверх и накрыть ладонями, едва касаясь, твой член и получить за это протяжный выдох. Тут же я убрал руки и пропал с кровати меньше, чем на минуту, чтобы быстро вытереть руки и положить поближе смазку.       Теперь мне не было страшно это делать, теперь не было чувства несправедливости, что это я должен быть там, меня должны ласкать и трахать. Теперь я не бежал от этой роли, мне нравилось делать тебе приятно на всех уровнях, теперь мне было важно, чтобы ты был счастлив и доволен, а судя по тому, как ты не мог найти слова и протяжно мычал, заставляя твою грудную клетку вибрировать, пока я обводил твой вход сначала пальцем, потом языком, смачивая, потом снова пальцем, растирая слюну, — судя по всему, ты был очень доволен. И я тоже.       Смоченные слюной пальцы сменились на пальцы, облитые смазкой. Пока я обводил ими колечко твоих мышц, выжидая перед тем, как войти, второй рукой я гладил твою ногу, согнутую в колене, к которой я прислонился щекой. Приятно было чувствовать тебя горячим, и ещё приятнее было знать, что это я тебя согрел. Тем более приятно было понимать, что я сейчас растягиваю тебя для себя, а ты тяжело дышишь от моих пальцев внутри. Даже смазка быстро согревалась от твоего тепла.       Когда в тебе уже спокойно могли двигаться три моих пальца, а твоя грудная клетка поднималась не так часто и равно, я оставил тебя в покое, вытер руку и стал любоваться тобой. Недолго. — Шурик, ты как? Я могу продолжать? — спросил я, задержав руки на резинке моих шорт.       Я представлял прекрасно, в каком ты состоянии, и ожидал ответ в твоём стиле, что-то вроде звонкого и грубого «Лёва, я лежу перед тобой голый и растянутый, с раздвинутыми ногами, как ты, блять, думаешь?», но вместо этого ты только чуть повернул голову на меня, подвигал губами, тихо и долго шепча «Да» и через небольшую паузу ещё «Быстрее», и чуть приподнял руку, чтобы дотронуться до меня. — Хорошо, любимый, сейчас, чуть-чуть подожди, — залепетал я после этого и засуетился, быстрее снимая с себя единственные домашние шорты. У меня тряслись руки так, что не слушались, и вытирал я их не от масла или смазки, а от пота. Мне самому хотелось уже скорее войти в тебя, чтобы не переживать больше так сильно, чтобы не чувствовать больше этот страх. — Вот так, Шурик, сейчас, — бормотал я, пытаясь как-то обуздать своё волнение, из-за которого я чуть не выронил тюбик, а потом вылил слишком много его содержимого на свой член. Чуть поводив, пощекотав головкой по твоей промежности, пытаясь смягчить и внести улыбку в этот неловкий момент, я наконец вошёл в тебя. — Вот так… Хорошо?..       Ты не ответил словами, ты подарил мне лучший ответ — протяжный стон удовольствия и свою сжатую на моём плече ладонь. — Ты такой красивый, Шурик, ты очень красивый, — шумно повторял я, двигаясь в тебе медленно и обнимая ладонью твою горячую щёку, пальцами чуть забираясь под маску. Вторая ладонь лежала на твоей груди и гладила её большим пальцем, задевая то и дело твёрдый, покрытый мурашками сосок. — Не прячь свою красоту от меня, ладно?       Наверное, я звучал, как маньяк, когда нависал над тобой, улыбался хищным оскалом, двигался в тебе всё быстрее и шептал комплименты. Но ты звучал ещё лучше, и я реально становился маньяком, помешанным на тебе и твоих стонах и дрожащих губах.       Маску я с тебя в итоге снял, чтобы наблюдать, как широко открываются и без того огромные глаза, а ты не хотел показывать мне это, ты жмурился, закрывал их тыльной стороной ладони, а когда было совсем хорошо — прятал их в локтевой ямочке. Я какое-то время убирал твою руку с глаз, но ты всё равно её возвращал, и я перестал, в ожидании, что ты отвлечешься и забудешь. И ты забыл. А может, у тебя были слишком заняты руки держать меня и впиваться в мою кожу ногтями, пока я довожу тебя до оргазма, двигаясь внутри членом и снаружи рукой. Пока ты сдаёшься мне, двигаешься навстречу, прогибаешься в спине и смотришь на меня своими распахнутыми тёмными глазами, в которых изображен такой уровень любви, удовольствия и страсти, который я видел только на картинах.       Ты в этот раз кончил раньше меня, но не намного: поняв, что я могу больше не стараться думать о чем-то отдалённом от секса и расслабиться, я склонился к тебе поближе, насколько это было возможно, чтобы постонать на ушко, и стал наслаждаться непривычным ощущением: я не знал, во всяком случае, не помнил, каково это — кончать внутрь. Обычно это я был тем, в кого…       Я оставил тебя лежать с закрытыми глазами и жадно вдыхать воздух, а сам вытер нас, достал из-под тебя твой халатик, нашёл где-то на полу одеяло. Накрывать тебя не хотелось: сейчас ты, ослабленный, уставший, но счастливый, так открыто валялся на кровати, раскинув руки и ноги, что никогда больше тебя таким застать было нельзя. Я засмотрелся на это редкое зрелище и заметил, что вдохновился. Захотелось тебя рисовать. Да, Шурик, ты реально вдохновляешь.       Рисовать я, конечно, не пошел, и вместо этого лег к тебе, накрыл нас одеялом. Ты к тому моменту уже пришел в себя и смотрел на меня широко и благодарно. Я улыбался тебе в ответ. — Блять… — это было первое, что ты сказал, когда ещё несколько минут пролежал, глядя в потолок. — Лёва… Я никогда в жизни так долго не лежал с закрытыми глазами, ничего не делая и ни о чем не думая… Вообще… ни о чём… Это так странно — ни о чем не думать.       Это признание отозвалось во мне огромной волной радости и осознания, что я всё сделал правильно. — Ну вот, Шурик, обращайся. Я теперь знаю, что это не так страшно, как кажется. — Не знаю, чё ты отказывался, — с улыбкой сказал ты и поцеловал меня в щёку, после чего вздохнул и упал головой на подушку. — Ой, блять, теперь снова мыться… — Я тебе помогу, — хихикнул я. — Ой, нет, я второй раз не готов, спасибо.       Мой день рождения мы планировали отмечать в Мельбурне, в ресторане, куда ты меня привёл однажды в самом начале. Мы позвали наших общих друзей — то есть всех твоих и Дарела, — и все они обещали прийти, а Дарелу ты даже купил билеты и оплатил гостиницу, чтобы он не посмел не прилететь. После ресторана ты обещал мне, что мы поедем гулять вдвоём, но я был готов и просто догнаться дома. Перед рестораном мы зашли в пекарню к Соне, повидаться. Я был не против, но ты меня и не спрашивал. — О-о! Шура, Лёва! — она чуть не выпрыгнула за барную стойку, когда увидела нас и стала махать нам. — Привет-привет, девочки и мальчики, — поздоровался ты с ней и ещё одним бариста, который вряд-ли понимал по-русски. — Фу, почему ты всегда здороваешься, как самый настоящий педик? — смеялась она, отбивая тебе кулачок. — Это твоё «девочки и мальчики», «девочка моя», «дорогая», чё там ещё было, как ты меня называл? — Кисонькой я тебя называл, — напомнил ты, улыбаясь. — Такое помнить надо. — Фу, Шура. Ты очень палишься этим, — продолжала смеяться она. — Нормально бы разговаривал, и никто бы не подумал, что ты педик. Подумаешь, с мужиками спишь и на парады ходишь. — Я смотрю, ты скучала по мне. — Очень. — Ладно, так и быть. Только ради тебя. Не буду так говорить, кисонька. — Да ну тебя, — она наконец посмотрела на меня. — Лёва, здравствуйте. — Привет.       На русском Соня обращалась ко всем на Вы — так ты говорил мне, и я успел ощутить это на себе. Только на тебя это правило не распространялось, отчего мне казалось, что вы не просто коллеги, а давно женатая пара: так открыто и легко вы разговаривали. Наверное, играла роль наша общая сексуальная ориентация, позволяющая так заигрывать по-дружески, не знаю. — Сонь, а вы чё проверку так плохо прошли? Дай фильтр, — протараторил ты. — Давай покурить выйдем, — тихо ответила Соня, протягивая тебе чашку, твою собственную, которую ребята хранили и подавали тебе кофе только в ней. Ты сделал глоток, облизнулся и похвалил ребят. Дал попробовать мне.       Я догадался, что Соня хотела начать жаловаться, но я не понимал, зачем нам выходить: мы же по-русски разговариваем, нас никто не поймёт. Но всё равно пошёл, прикурил с тобой с одной зажигалки. Соня начала говорить, заправив свои длиннющие волосы за ухо. — Да развелось тут ебланов, — начала она грубо и на себя не похоже, выдыхая табачный дым. — Нам какого-то придурка прислали, так он работать не умеет, ничего не запоминает, половину оборудования сломал, посуду перебил, на сменах ничего не делает, сидит рисует и ноет, что устал. — Шурик, это не я, — тут же сказал я виновато и похлопал глазами. Вы оба посмотрели на меня, Соня засмеялась, а ты ответил серьёзно. — Да, а так похоже на тебя.       Потом, конечно, тоже посмеялся. Вот я так и знал, что ты меня не ценил тогда на самом деле. — А чё ты молчишь, — вернулся ты к Соне. — Позвонила бы мне напрямую. Он сам как человек такой или его в академии не доучили? Неужели за месяц обучения они не заметили, что он нам не подходит? Зато нормальным отказывают… Ну я им блять устрою…       Ты мгновенно включился, начал сильно переживать и листать в телефоне книгу контактов, наверное, чтобы позвонить и уволить тех, кто этого работника взял. — Да я подумала, что мы его натаскаем, — Соня стала говорить мягче и, кажется, тоже не ожидала такой реакции. — А он вообще необучаемый оказался. Вот прям… невозможно. Ещё выручку из-за него теряем, потому что медленно, не успеваем всех обслужить. — Да, я заметил, меньше денег стало, подумал, что у тебя чёрная полоса и ты хамишь всем подряд, как обычно. — Не, гостям повезло, я на этого придурка теперь срываюсь. Уже месяц никто меня не бесит так, как он. — А я и не думал, что ты можешь хамить гостям, — удивился я. — Да так, иногда бывает, когда совсем устаю, но тут все постоянники привыкли уже, они на чай побольше бросят, я себе выходных наставлю, отдохну и как новенькая. Вы-то сами как? Как кофейня в Сиднее? — Да вот. Мы только с самолёта. Переезжать придётся туда, думаю, надолго. У Лёвки день рождения сегодня, отмечать вот скоро будем. У тебя до скольких смена? Хочешь, присоединяйся? — А скажите адрес, я если не задержусь, то приду. — Не задерживайся.       Мы помолчали, докуривая, и через полминуты Соня снова начала говорить. — Видели закон? — Видели, — со вздохом ответил ты и начал рассказывать то, о чём даже не знал я, поэтому внимательно слушал. Я вообще не встречал в ваш диалог, я был скорее уличным декором пекарни, ну или тебя, что, в целом, одно и то же. — Ребята ещё на Брисбенском фестивале обсуждали, хотят ответку им бросить. Основать своё независимое государство, королевство, так называемое, королевство геев и лесбиянок. Меня хотят королем сделать, прикиньте? Я им говорю, вы чё, ебанулись, каким ещё королём? Я, конечно, полностью за эту идею, я поддержу чем смогу, но королём уж кого-нибудь другого, пожалуйста.       Ты говорил очень искренне, но по твоим блестящим глазам я видел, что тебе очень льстила кандидатура в короли и ты бы с радостью им стал. — А почему нет, Шурик, по-моему, ты прекрасно подходишь на эту роль, — спокойно сказала Соня. — Ой, блять. Этого мне не хватало. С таким королём королевство ни одну войну не выиграет, — пробурчал ты и потушил сигарету о пепельницу в урне, куда и бросил её. Вообще у твоих пекарен нигде не было урн, чтобы у дверей не курили и не перебивали сигаретами аромат, но здесь она была, потому что здесь постоянно проводил время ты. — Давай не пизди. Одну войну ты уж точно выиграл, а может и две даже, — заметила Соня и тоже потушила сигарету. Моя тонкая закончилась уже давно. — Всё, Сонь, иди работай, очередь уже, — ты сунул чашку ей в руку и отправил в пекарню. — Ну что, Ваше Величество, — я пихнул тебя в бок, — не желаете ли вы отправиться дальше в путь? — Да иди ты, — ты закатил глаза с улыбкой и подошёл к машине. — И свои фантазии в пределах дома держи.       Соня всё-таки смогла прийти к нам, правда, в тот момент, когда мы с тобой были уже пьяные и танцевали и целовались ей на камеру. Ты сначала заводился и сам просил её сфоткать нас, сам лез ко мне, и Соня даже записала несколько видео, а потом ты вдруг разозлился и выдал: — Всё, хватит! Не снимай! Хватит! Снимает она тут…       И ты ушёл от нас, а я остался смотреть, как она закатывает глаза. И смеяться. Когда вечеринка в ресторане закончилась, ты, как и обещал, повёл меня гулять по ночному Мельбурну, взяв перед этим бутылку крепкого алкоголя с собой, хотя запретил мне его брать, ссылаясь на то, что я и так нахуярился, а тебе до моего уровня ещё десять литров надо выпить. Я стал доказывать тебе, что совсем не быстро пьянею, и вообще я не нахуярился, я просто веселюсь и отдыхаю, и доказывал я очень долго, до самого пляжа, куда мы в итоге пришли. А на пляже я рухнул в песок, пока бежал за тобой, и не смог подняться, потому что очень сильно смеялся, и все мои доказательства были аннулированы…       Скоро после моего дня рождения ты покинул Мельбурн: открыв кофейню в Сиднее, ты надолго переехал и даже перевёз с собой Сьюкси, причём ты был абсолютно против того, чтобы она летела на самолёте. В середине сентября, когда я уже вернулся в Сидней по работе, ты решил, что я очень скучаю там один, и придумал мне развлечение: девять часов ехать на машине в Мельбурн и потом столько же везти вас в Сидней. — Шурик, ну ты не мог нанять никого? У меня затекло всё, — проскулил я, потягиваясь, разминая напряжённые мышцы. Мы остановились на заправке в пригороде Канберры, в трёх часах езды до Сиднея. Сьюкси спала в машине, а ты постоянно поглядывал на неё, пока курил. Непонятно, конечно, как она спала, потому что музыка у нас играла без остановки и достаточно громко — чтобы я не уснул. — Лёва, я тебе сколько раз говорил? Я не доверю Сьюкси никому. Ты знаешь, как плохо у нас обращаются с животными? Это наша кошка, и мы сами должны её везти.       Я ничего не ответил и открыл банку колы, которую ты купил на этой заправке. Это была уже пятая за сегодня, и её ты покупал со скрипом, потому что вместе с ней я заказал двойной бургер с тройной порцией сыра, который стоял в пакете на передней панели и ждал меня. — Это какое-то испытание на крепость наших отношений, — в шутку бросил я, садясь в машину ногами снаружи. Я тут же зашелестел упаковочной бумагой, быстро распаковывая свой завтрак, обед и ужин. — А до этого разве мало испытаний было?       Ты стоял рядом и пил из трубочки фреш, состоящий из всех самых отвратительных фруктов и овощей вместе взятых. — Не знаю, это же ты эту затею придумал, — ответил я, пытаясь откусить бекон так, чтобы он не вывалился из бургера и не развалил его самого. — Ну хочешь, я тебе за это прямо здесь отсосу.       От неожиданности я слегка расслабил зубы, и бекон стремительно упал мне на шорты. — Хочу.       Ты кончиками пальцев поднял упавший кусочек и прислонил его к моим губам. Я тут же поймал его и языком протолкнул в рот. — Доешь сначала. — Да блин, — я забрался на сиденье с ногами, отвернулся от тебя, чтобы ещё активнее показать свою обиду, и стал быстрее доедать бургер. Надо было одинарный брать, чтобы не мучиться.       Теперь до Сиднея оставалось три с половиной часа.