старые раны II

      Мои опасения насчёт Мэттью Пергера подтвердились: ты уже начал называть его Мэттом, а в кофейню ходил только в дни его смен, и я это знал, потому что подвозил тебя каждый раз и, к сожалению, тоже заходил. Проверить. И проследить. Нет, конечно, я понимал, что, наверное, ты правда заинтересован в нём только, как в работнике, — ему всё-таки шестнадцать, но мне иногда казалось, что я не знаю, что ты за человек, поэтому… В общем я был на страже.       Зачем-то мы всегда ездили утром, и если поначалу я был не сильно раздражён утренним подъемом, то позже, когда эти поездки стали рутиной, а особенно в дни, когда у меня были съёмки, я начинал тебе отказывать, просил поехать на такси или позже, и продолжал спать. — Лёвчик, надо ехать утром, пока они не заёбанные, пока весёлые, пока нет людей и они не успели всё засрать. Вечером они не будут улыбаться и будут косячить, а я буду на них ругаться, а ругаться я не хочу, — объяснял мне ты.       Нет, иногда мы всё же приезжали по вечерам. Что тогда, что утром, это выглядело всегда одинаково: я парковался прямо напротив дверей, чтобы ребята заметили машину и стали суетиться, мы сидели какое-то время внутри, потом выходили курить и только минут через десять после нашего приезда заходили в кофейню. Ребята за это время успевали всё прибрать и натянуть улыбки. Я сразу же садился за наш столик — он был в углу и имел доступ к розетке. Ты проектировал эту позицию с самого начала. Я вставлял в эту розетку зарядку для ноутбука, доставал его самого, подключал и ждал. Ты быстро болтал с работниками, делал им маленькие замечания, которые только успевал заметить, брал кофе — либо два флэта, либо два фильтра, а обычно всё вместе и по очереди, — и шёл ко мне. Я в это время обычно уже был занят книгой или своим блокнотом. Ты открывал ноутбук, заходил на почту и работал. Иногда я подглядывал, когда мои хобби мне совсем надоедали. Чаще всего ты читал отчёты о проверках и, если находил что-то совсем критическое, записывал это отдельно либо на ноутбуке, либо в свой блокнот — они у нас были одинаковые, с одинаковыми ручками, чтобы ты не забывал обо мне. Ещё у тебя всегда были открыты какие-то таблицы, графики, длинные письма с фотографиями. Ты часто выходил говорить по телефону. Потом возвращался, не договорив, и всё ещё с трубой у уха ходил по кофейне, искал пыль или до чего ещё доебаться. Заканчивал разговор, доёбывался, где-то за что-то хвалил и снова садился ко мне. Примерно на этом этапе мне становилось скучно.       Раз в месяц ты на неделю улетал в Мельбурн. Тогда приезжать в кофейню и наводить там суету приходилось мне. Сначала мне это не нравилось, я был не уверен в своем английском и в целом не сильно-то разбирался, до чего можно доебаться. А потом вошёл во вкус. — Лёвчик, ты в этот раз не переборщи, — смеялся ты, когда утром в очередной раз передавал, что нужно сделать в кофейне. — Ребята тебя уже боятся. У них при виде твоей машины инфаркт, они номера твои выучили, в кошмарах сниться будешь. — Я так и знал, что Мэттью сразу побежит жаловаться, — я закатил глаза. Я сидел в машине напротив кофейни и курил. — Заметно, что ему шестнадцать. Я всего лишь указал на грязный потолок. — Можно подумать, ты не жалуешься. А тебе тридцать. — Мне можно. У меня жизнь несчастливая.       Я посмотрел в зеркало, поправил чёлку. — Давай, несчастный, иди работай. — Если бы мне ещё за это платили. — Хочешь сказать, я тебе мало денег даю?       Я стал рассуждать, что вообще-то, да, мало, и ты мог бы давать больше, и вообще, ты давно мне уже ничего не дарил, и что, что у меня недавно был день рождения и ты подарил мне часы, уже третьи, а я хочу ещё одни, другой модели, поновее и дороже, а ещё, я вообще-то давно намекаю, что хочу картье, а тебе всё равно. Ты молчал почему-то, а потом оказалось, что ты давно сбросил. Я цокнул и кинул телефон на панель, скрестил руки на груди, посмотрел в окно. Посидел так две минуты и подобрал телефон. Вот не пошел бы тебе назло, да надо немного Мэттью помучить.       В Мельбурне твои пекарни работали какое-то с утра до ночи, чего нельзя было найти больше в Австралии. Кофейня в Сиднее закрывалась раньше, в семь часов вечера, но это все равно было позднее, чем другие кофейни. Мэттью работал с открытия до четырех часов, сколько ему было положено по закону. У тебя раньше никогда не было несовершеннолетних сотрудников, и это логично: первое время ты просто боялся, а потом руководствовался техникой безопасности и теми же законами. Малолеткам не стоит работать на производстве в пекарне с травмоопасным оборудованием. В баре им тем более не место. В кофейне же самым опасным оборудованием была кофемашина, и если даже я обжёгся об нее всего пару раз, и после этого у меня даже не осталось шрамов, то и любой другой подросток сможет с ней справиться. Мэттью не был любым другим подростком. Он был до ужаса трудолюбивым парнем, который загорелся кофейной индустрией, как ты когда-то. А ещё у него, как и у тебя, оттопырены уши, только он этого не скрывал, а носил короткую стрижку. Это всё, в чём вы были похожи, потому что его, казалось, вообще не волновал внешний вид: на нём всегда были рубашки, белые или серые, совсем редко — голубые, но, неважно какого цвета, они всегда сидели по размеру и подчёркивали его фигуру, что также делали узкие голубые или серые джинсы. Ещё он носил серо-розовые конверсы, иногда — коричневые туфли. Украшений у него не было никаких. Так противоположно вы выглядели: ты, маленький, весь в чёрном, с серебряными серёжками и браслетами, снова осветлённый в блонд, накрашенный, и он, высокий, одетый во всё светлое, не носящий ничего лишнего, с тёмными короткими кудрями. Нет, вы вообще не смотрелись. Мы с тобой выглядели куда гармоничнее.       Когда ты заходил в кофейню и видел, как криво расставлены стулья, ты сам их двигал, а если на столиках где-то оставалась посуда и ребята не успевали выйти в зал, чтобы её забрать, ты приносил её им сам. Они здоровались и благодарили, а ты ничего не говорил про то, что они не справляются, но потом ребята не позволяли грязным тарелкам простоять на столе и минуты после ухода гостя, пока ты в помещении. Я же, если видел подобное в зале, когда приходил один, шёл сразу к бару и делал замечание тому, кто не говорит в этот момент с гостем. Этим человеком всегда был Мэттью, потому что он больше любил готовить, чем стоять на кассе. Сделав замечание, я здоровался. Мне в ответ наливали фильтр и целый стакан апельсинового фреша. Я садился за наш столик так, чтобы смотреть за бар, включал ноутбук и делал вид, что очень им занят, пока на самом деле следил за Мэттью. В свободное от заказов время он постоянно что-то варил и вообще не садился отдыхать. В этот раз тоже. — Пыль на цветах протрите и свет потолочный выключите, — начал я, подходя к бару со стаканчикам того же фреша. — И лёд мне киньте в стакан. Что делаешь? — Зерно новое провариваю, — ответил он с улыбкой, когда отдавал мне мой же фреш, теперь со льдом. — У нас в городе новые обжарщики появились, хочу их попробовать, сравнить с нашим. Вы будете? — Если вкусно сделаешь. Хотя сомневаюсь, что чужой кофе будет вкуснее нашего, — говорил я так, будто понимал в этом что-то. — Это другой регион, у нас такого в продаже нет, — пожал он плечами. — Значит, если будет вкусно, то добавим. А если нет — значит не просто так у нас его нет. Пыль на люстре протрите. И музыка у вас громкая такая, оглохнуть можно.       Я поправил волосы и стал довольно улыбаться. Тихую музыку сделали громче. К бару подошли люди, и мальчики стали их обслуживать, так что я вернулся за свой столик, написал тебе пару сообщений и ушёл снова курить. На улице я заметил, что цветы в горшках давно не поливали, а входная группа была вся в пыли. Я закатил глаза. Зато зерно чужое варим, да, молодцы. Я бросил сигарету и вернулся в помещение, и почти тут же Мэттью принёс мне чашку с кофе. На этом все мои планы просто посидеть в тишине и одиночестве, не разговаривая по-английски, обрушились, и я опять закатил глаза, так, чтобы он этого не заметил. Ну вот что он ко мне пристал, я вообще в этом не разбираюсь, дождался бы тебя. — Вот, попробуйте. По-моему, очень круто и необычно. — Что за регион? — Ямайка. Необычно, да? Там вулканическая почва, поэтому он такой, как табачный лист…       Ямайка… далеко лететь. Нет, ты не полетишь, это слишком далеко и долго. Наверное, с пересадками около суток… — А, а я думал, что я покурил просто, поэтому на вкус как табак. Тогда прикольно. Ты хочешь, чтобы этот регион появился и у нас? — Да, почему нет? Он хорош. Необычный. И его почти нигде не достать. Там не только табак чувствуется, ещё лакрица и орехи. — Окей. Я скажу Шуре, но он вряд ли согласится. — А я уже сказал, — улыбнулся Мэттью. — Он обещал, как только вернётся из Мельбурна, попробует и, если это того стоит, то договорится с ними. — А, окей. Окей.       Он ушёл обратно за бар. Я сделал ещё глоток, попытался почувствовать в нём то, о чём сказал Мэттью, но понял, что уже забыл, что за вкусы там должны быть, да и мне тяжело было перевести его слова с английского. Эти ваши вычурные вкусы, Ямайка, Гейша, Гондурас, да меня так в детстве обзывали, откуда вы кофе пьёте. Я вот Бразилию пью. Кофе как кофе. Меня больше волновало, почему это ты ему уже всё пообещал, что съездишь на Ямайку и привезёшь ему этот кофе, а мне даже не отвечаешь на сообщения! Чем ты там так занят в Мельбурне?! Ты ещё и трубку бросил… Мне не хочешь купить часы Картье лимитированного дизайна в честь столетнего юбилея этой модели, а ему обещаешь слетать на Ямайку и привезти кофе! И я ещё ради тебя тут у него сижу, хотя мог бы дома отсыпаться перед танцами!       Я допил кофе, отправил тебе отчёт, сделал ещё пару замечаний ребятам, в том числе о чистоте уборной, и поехал домой. Нужно было покормить Сьюкси перед танцами. Сегодня мы с Дарелом должны были встретиться пораньше, он хотел выспаться перед завтрашним концертом. Я предложил ему отменить тренировку в целом, чтобы он подготовился сам, но он наотрез отказался и весь свой стресс отыгрывал на мне, а мне от того лучше танцевалось, и я даже забыл на время занятия, что ты меня игнорируешь и выбираешь болтать с малолеткой, который на тебя работает. Потом, конечно, я вспомнил, уже в машине проверил, не звонил ли ты. Не звонил… Ну да, тебе ни я не нужен, ни наша кошка, что ты даже не хочешь спросить, как у неё дела и сколько она скушала сегодня. Тебе только мальчики твои интересны и кофе.       Дома мы вместе с Сьюкси сидели и пили чай. Она была несколько избалованной кошкой, ей нельзя было ходить разве что по кухонному столу и по тумбам, но я был уверен, что за нашей спиной она всю кухню излазила. Ты любил её слишком сильно, чтобы запрещать сидеть на каких-то поверхностях, и я думаю, будь у нас собака, ты бы не стал запрещать ей спать в кровати. Да и я бы не запрещал. А Сьюкси после чая нужно было помыть, потом помыться самому, и мне было так лень, что я подливал себе чай, а она и уснула уже на соседнем стуле, где обычно ты сидел. Видишь, она тоже скучает. А ты не отвечаешь… — Ладно, Сью, просыпайся, пора купаться, — вздохнул я, поднимая лицо со стола. Я погладил кошку по голове, и она проснулась.       Часа два у меня ушло на то, чтобы помыть и кошку, и себя, и из ванной я вышел недовольный и злой. Но могло быть хуже. Оставаться в кофейне за главного было сносно до тех пор, пока моя работа заключалась в контроле за работой ребят и чистотой. Когда что-то ломалось, заканчивалось, снова ломалось, когда кто-то подводил, не мог выйти, когда что-то не туда приезжало, я мечтал тоже не сюда приехать пару лет назад, а куда-то ещё дальше, чтобы никогда больше не знать тебя и твои кофейни. Ну почему я должен с этим разбираться?! Почему я должен звонить технику, чтобы он починил туалет? Почему я должен платить электрику из своего кошелька за то, что он поменял подсветку бара?! Я не нанимался в менеджеры этой суеты! И ты мне даже не платишь!.. почти. Зато на Ямайку собрался… Ямайка… Если ты и поедешь, то наверняка один, а меня оставишь следить за всеми точками в Мельбурне и Сиднее. Я это не перенесу. Нет, ты сам себе обещал не оставлять меня одного в стране! А если я поеду с тобой… нет, я не могу поехать, у меня уже на месяцы вперёд всё расписано. Вот что этот Мэттью придумал со своей Ямайкой, одни проблемы…       В воскресенье я забирал тебя из аэропорта. Я знал его уже примерно как свой дом, но всё равно поражался, как его вообще построили. Когда я летал сам, мне было страшно от того, что взлетная полоса построена на воде: я каждый полёт был уверен, что именно в этот раз наш самолёт скосит и упадёт в воду. Когда я ехал туда на машине, меня до мурашек пугало проезжать по трассе у самого аэропорта, под мостом, по которому катятся самолёты, так что я ругался на того придурка, который решил пустить шоссе под ебучей взлётной полосой! — Лёвчик, давай я на такси буду ездить в аэропорт, если ты боишься тут ехать, — предложил ты, когда мы возвращались домой. Было уже поздно, солнце давно село, и от этого проезжать под движущимся к терминалу самолётом пугало ещё сильнее, до того, что я даже в руль, который обычно держу одной рукой и снизу, вцепился с ногтями сверху. — Ну ты видел, какой огромный самолёт ехал! Я не хочу, чтобы эта хуйня упала на нашу машину! — Не упадёт, Лёв, такого не было ни разу, — ты пытался меня успокоить. — Ага, потому что эту трассу построили три года назад. Ещё не успели все самолёты наебнуться. Наш случай будет первым и перевернёт мир.       Я опустил одну руку себе на дёргающееся колено, и ты тут же подхватил её, сплёл наши пальцы в замок. Поднёс к своим губам и поцеловал мои пальцы. — Ну всё, не отвлекай. Когда на Ямайку летишь?       Сколько бы ни длилась наша разлука, я переносил её каждый раз тяжело и от первых прикосновений во мне происходил такой взрыв эмоций, как будто мы подростки и это наше первое свидание. Чтобы заглушить этот восторг и довезти нас живыми, я перевёл тему специально, надеясь, что ты взбесишься и уберешь руку. Ты усмехнулся и правда убрал руку, скрестил их обе на груди, сполз немного на сидении, расставил пошире ноги. Ты всегда так делал, когда тебе не нравился разговор. — Ещё ничего не известно, а ты меня уже отправляешь. — Это мне ничего не известно, а все вокруг только это и обсуждают. — Кто все, Лёва? Один мальчик, к которому ты хуй знает почему ревнуешь? — Да! Схуяли он знает о твоих планах, а я нет. Или ты вместе с ним на Ямайку полетишь, на медовый месяц? А меня тут оставишь и забудешь, что я у тебя когда-то был.       Ты рассмеялся. Я поглядел на тебя и увидел, как ты улыбался. Нормальный? — Лёв, если я и захочу купить сырьё из Ямайки, я отправлю туда кое-кого другого. У меня в компании есть человек, который этим занимается, это отдельная должность, я плачу ему за это деньги. Иначе я бы тебя каждые три месяца бросал. — Но раньше ты сам летал. — Ага, раньше я ещё очень много чего делал. А ещё когда-то сам за баром работал. Я уже четыре года не езжу на фермы сам. Вообще-то. — Ладно.       Мы выехали с этой проклятой трассы и уже двигались к центру города. — Погоди, если ты так боишься, нахуй ты всегда по этой трассе ездишь? Там же другие въезды в аэропорт есть. И они короче. — Ой, иди на хуй со своими вопросами.       Так мы встретили две тысячи пятый год. Меня даже пригласили сняться в в каком-то короткометражном фильме про вампиров, а я играть не умел и планировал было отказаться, но потом мне озвучили сумму, и вот уже этот небольшой фильм с моим участием находится на стадии пост-продакшена. Вот, Шурик. Картье я и сам себе могу купить. Можешь не стараться и продолжать дарить мне цветы каждый понедельник, каждый свой отъезд в Мельбурн и каждое своё возвращение, чтобы я продолжал думать, что ты остаёшься мне верен в своих этих командировках. Да, конечно, ты будешь мне верен, когда твой обожаемый Мэттью в Сиднее, под моим контролем.       А в две тысячи шестом, в конце января Мельбурн горел. Нет, конечно, не сам Мельбурн, а пригород, да и пожары для Австралии — вещь нередкая, каждый год что-то где-то горит, но тогда мы перепугались оба, я — из-за того, что ты в эти страшные дни был в Мельбурне, а ты — из-за всех твоих близких, живущих там. Огонь не подходил близко к городу, но угрожал как с запада, так и с востока, а вот на востоке жили все твои друзья, на востоке стоял особняк, окружённый деревьями, и за него ты, конечно, переживал больше всего. В эти страшные дни ты никогда не был на связи, и только через кого-то я узнавал, что ты волонтёрил днём и ночью. Иногда приходили от тебя короткие отчёты: никто из наших близких не умер, здания рушатся, огонь не успокаивается, но ближе не подходит. Трубку ты не брал почти никогда. Мне оставалось надеяться, что ты не сам лезешь в огонь, а просто руководишь, как вложенные тобой деньги помогают спасать людей, как купленный тобой для пожарной части вертолёт тушит лес, но я всё ещё не знал, что ты за человек, поэтому ожидать мог всё, что угодно. Чтобы не думать о плохом, я приезжал в кофейню и срывался на ребятах, а дальше в два раза больше времени проводил на танцах. Работы вот не было, а жаль — моё измученное от переживаний лицо можно было бы поместить на обложку какой-нибудь твоей готической группы.       На твой день рождения я прилетел к тебе — просто посмотреть, живой ли ты. Сам город не изменился вообще. Ты рассказал, что западный горный парк Грампианс, где мы с тобой гуляли в те дни, когда ты стал потихоньку выбираться на прогулки, сгорел наполовину. На востоке пожары ещё не были локализованы. Ты всё ещё помогал пожарным, жертвуя деньги, и пострадавшим, точно так же. Ты приезжал помогать сам. Ты, привыкший за каждое несчастье брать на себя ответственность, привыкший спасать всё и всех, тяжело переживал то, что из заповедника не смогли спасти десяток птиц и какое-то количество мелких животных. Да, животные: ещё из-за пожара в город набежали кролики, спасаясь от огня, те самые кролики, которые признаны вредителями, о чём ты мне рассказывал тогда, на одном из наших первых свиданий. Теперь они правда путались под ногами и пожирали все цветы и растения на своём пути, но я ещё с детства обожал кроликов и не мог относиться к ним иначе. Один из кролей, белый с чёрными ушами, увязался за нами, и я думал уже забрать его домой, но побоялся, как они поладят с Сьюкси. Впрочем, я слишком поздно об этом подумал, да и я не стал бы, если бы не… — Лёва, прости, но это не декоративный кролик, — заметил Вадим. Он вёз нас домой, когда мы с ним сразу после аэропорта забрали тебя из больницы, где ты общался с пострадавшими. Быстро заметил. Как раз в тот момент, когда кролик стал пинаться и вырываться из моих рук. — Как это, не декоративный? Вон какой красивый. Как декорация сойдёт, — я говорил глупости, как в детстве надеясь, что меня сочтут за дурака и всё простят. Ты говорил по телефону и смотрел в окно, сидя на переднем сидении, так что ещё не скоро планировал заметить кролика на моих коленях. — Это дикий. Зачем ты его подобрал? — Это мой кролик. Он сам меня подобрал. — Шурик, ты в курсе, что у вас ещё один питомец? — Вадим спросил тебя громко, и ты отвёл телефон от уха. — Чего? Он у меня уже четыре года, — невозмутимо ответил ты и продолжил слушать собеседника по телефону. — Шурик, обернись.       Ты нехотя повернулся назад и застыл, наверное, от того, как мило мы с кроликом смотрелись. — Лёвчик, нет, — ласково сказал ты. — Он дикий. И возможно бешеный. Они заражены вирусами! — Он не бешеный, — отрицал я, гладя кролика по голове и чуть задерживаясь на его бархатных ушках. — Смотри какой спокойный. — Вадик, тормози, прям тут, мне похуй, — ты перестал вдруг быть добрым и стал говорить со мной грубо. — Лёва, открывай дверь и выпускай зверя. Блять, ну как в детском саду, ёбаный в рот, я на три минуты отвлёкся. — Ты хочешь бросить на улице нашего ребёнка? — спросил я жалобно. Твои слова правда обидели меня до глубины души, словно ты был против всего меня, а не этого кролика.       Вадим действительно остановился, когда это стало возможно. Он молча слушался твоих приказов. — Не могу утверждать, но ты вряд-ли смог бы родить, да ещё и кролика, так что это не мой ребёнок.       Ты говорил, скрестив руки на груди, и глядя вперёд, не на меня. — То есть ты бы не принял меня с ребёнком?! — С диким кроликом — нет! — А чем он хуже нашей лысой кошки?! — Она не лысая, а породистая! — ты обернулся, чтобы прокричать мне это в лицо. — А этот дикий и заражённый вирусом смерти! — Ты не знаешь даже! Это вообще… тебе на день рождения! Подарок! — Сделай подарок получше, выпусти кролика и заткнись! — Ну и пожалуйста! — со слезами на глазах я открыл дверь и опустил кролика на землю. Он тут же побежал в сторону ближайшего парка. Мы поехали дальше в абсолютной тишине. Я беззвучно плакал от обиды.       Дома мы тоже сначала не разговаривали. Я сидел на кухне и пытался разобрать слова в книге. Ты на той же кухне готовил ужин. На подоконнике у тебя стоял ноутбук, с которого ты смотрел мультфильм, без наушников, чтобы свободно передвигаться по комнате. Небольшую вечеринку в честь дня рождения ты отменил. Мы пили пиво, хотя в холодильнике был алкоголь покрепче. Я посмотрел на тебя испуганно, когда ты поставил мультик на паузу. — Какой тебе кролик, если ты кошку нашу бросил одну в другом городе? — спросил ты резко, оперевшись бедром о кухонную тумбу, скрестив руки. — Она не одна. Она с Дарелом, — тихо возразил я. — Прекрасно. Просто, блять, прекрасно. У тебя, Лёва, одна, блять, работа, следить за кошкой и кофейней, пока я в Мельбурне, а ты бросаешь и то, и то, и уезжаешь. — Но у тебя день рождения. Я уехал к тебе. — Тридцать шестой раз у меня день рождения. Мне похуй на него. Просил же… — ты вздохнул и провёл ладонью по лицу.       В этот момент я понял, что мы оба давно пьяные. Интересно, что будет, если ты случайно спалишь квартиру, так и не приготовив ужин? — Я не хочу больше жить в Сиднее, — признался я, когда картинка перед глазами уже плыла, тарелки опустели, а в стаканах было совсем не пиво. — Мне не нравится этот город и никогда не нравился. Я его ненавижу. — У тебя контракт продлён, — кратко ответил ты, запрещая мне тем самым даже подумать о переезде. — Нихуя! Я разорвал его давно. Нахуй он мне не сдался, я слишком жирный и уродливый. Видеть свои фотки не могу.       Ты тяжело вздохнул. Лицо горело от алкоголя так, что я не сразу заметил, как по щекам текли горячие слёзы. — Лёва, я тебе каждый месяц новые штаны покупаю, потому что тебе предыдущие велики. — Отъебись, — сказал я с комом в горле, к которому уже привык. Привык говорить, плача, сквозь слёзы и сопли. — Это не твоё дело. Пошли лучше потрахаемся.       Ты вздохнул и ответил: «Пошли». Я вытер сопли, а слёзы оставил. Наверное, выглядел очень сексуально.       Вскоре после пожара мы вернулись в Мельбурн, как нам хотелось думать, навсегда. Последние месяцы в Сиднее я сидел совсем без работы, но не потому, что мне не предлагали, предложений поступало достаточно, просто я отказывался. Ты определил управляющего кофейней в Сиднее. Конечно, мы взяли Мэттью с собой. Ты аргументировал это тем, что ему нужно развиваться, и ты обязан обеспечить ему все условия для этого развития, а академия в Мельбурне — идеальное для этого место. Ты устроил его в пекарню к Соне, чтобы она ему помогала, но он работал там на полставки — основное рабочее время он проводил в академии и экспериментировал с чёрным кофе. Ты постоянно был вместе с ним и наблюдал, где-то помогал, подсказывал и наверняка флиртовал, нахваливая — меня-то там не было, я понятия не имел, чем вы там занимаетесь. Мне оставалось только надеяться, что варите кофе.       В Мельбурне Бо Лэзенби сразу же взяла меня под своё крыло. Из блондинки она превратилась в брюнетку, отрезала волосы и вообще очень изменилась с нашей последней встречи год назад в Сиднее, стала серьезнее и строже. Она по-прежнему часто брала с собой Джетро на вечера и показы. Если бы мы в Австралии не были так отрезаны от мира, её давно бы уже раскритиковала Анна Винтур за это, — я откуда-то знал, что она запрещает приводить детей на показы, — но мы были в своём модном мире, у нас были свои правила и стандарты красоты, благодаря которым я вообще получил работу. В Европе я бы ни за что не смог быть моделью, да и Джетро со своим несуразным телосложением, ещё более по-детски полным лицом и худым телом, навряд ли смог бы начать без помощи матери. А Бо во многом способствовала тому, чтобы он пошёл по её стопам. Меня это удивило: когда мы познакомились, она совершенно трезво утверждала, что ни за что не позволила бы Джетро быть моделью, да и отец его, Ник Кейв, тоже: не хотел, чтобы его фамилия мелькала.       Джетро было пятнадцать и он уже получил роль в фильме. Нет, не главную, и совсем не со звёздами, и об этом режиссере я не слышал никогда, но его хорошо знала Бо, так что вопросов у меня не оставалось. Меня, кстати, после той короткометражки про вампиров звали сниматься дальше, и я даже согласился на небольшую роль в новом сиднейском сериале с голубым постером: так я его запомнил, потому что на самом деле понятия не имел, как он называется и про что вообще. Зато я близко познакомился с актёром основного состава, Дэниелом. Он был младше меня на десять лет, совсем недавно окончил актёрскую школу в Сиднее и в основном занимался, конечно, активизмом, хотя с тобой лично был не знаком, но он своими глазами видел, как отплывает корабль на тот самый остров, в то самое Королевство, где тебя хотели сделать королём.       Джетро… Он меня пугал сам собой. Он был чересчур циничен даже для пятнадцатилетнего подростка, которого бросил отец, а я знаю, с чем сравнивать. Меня пугал его взгляд, его высокомерное молчание и, уж тем более, его слова, едкие и острые, которых он не жалел, если чувствовал своё превосходство перед другим человеком. Ещё у него были очень тонкие ноги, которых не может быть достоин пятнадцатилетний избалованный ребёнок, которому и так всё легко досталось. На совместных вечерах я часто разглядывал его, а он будто бы специально носил шорты или такие штаны, которые либо обтягивали каждую мышцу, либо струились, обводя все неровности на коже. Джетро это нравилось, но не потому, что его привлекало мужское внимание, а потому, что он своим долгом считал при всех закричать, что я педик и хочу его трахнуть. Никто к его выкрикам серьёзно не относился хотя бы потому, что он в этот момент всегда был чрезмерно пьян, а я только смеялся громко и тоже напивался. Так я в тридцать четыре стал враждовать с пятнадцатилеткой.       Да, с Бо моя карьера пошла в гору, да только вот она и требовала от меня в три раза больше: чтобы просто попасть под её крыло, мне нужно было скинуть ещё пять килограмм, с чем я, конечно, справился благодаря беговой дорожке, которую ты мне купил. Ну, и пришлось немного ограничить себя в питании и пить один фреш в день вместо двух. Я готов был пойти на такие жертвы…       Время, когда я отказывался работать за пределами Австралии, а ты боялся меня отпускать, прошло. Благодаря Бо меня стали приглашать заграницу. Сначала в Японию, а потом даже — в Англию, во Францию. Ты везде старался ездить со мной, особенно в Европу, когда выдавалась такая возможность. Из Англии родом все твои любимые мужчины, и ты не мог упустить возможность приехать туда. Возможно, конечно, ты ехал посмотреть на меня, как я открываю показы Рей Кавакубо, Лины Остерман и… ещё кого-то (их имена, я их не запоминаю!), но это вряд-ли. В Лондоне ты снова посетил концерт своего Сильвиана и после него вернулся в отель в семь утра послезавтра, и не с концертной площадки или номера самого Сильвиана, а, сука, из Бирмингема, куда ты спонтанно поехал за ним, вместе с ним, в одной тонированной тачке, как ты мне потом рассказывал, когда ехал со мной на такой же, а я не разговаривал с тобой уже второй день, потому что вместо того, чтобы сходить со мной на репетицию недели моды в третий раз, ты уехал с мужчиной-мечтой детства и вообще всей жизни и был не на связи.       После всех показов мы вернулись в номер из бара, где отмечали их завершение. Ты ушёл мыться перед ночным вылетом, а я посмотрел в зеркало. И закричал. Громко и надрывно, так, как никогда слово «блять» я не кричал. Так, что ты выбежал из ванной. — Что, что случилось? — испуганно спрашивал ты, закутываясь в полотенце, хотя никакой испуг не мог быть сильнее моего настоящего ужаса. Ты попытался меня дотронуться. — Не трогай мое лицо руками! — я схватил тебя за предплечья и вцепился в них с ногтями так, что мои пальцы задрожали от силы и напряжения. — И вообще, не трогай меня, и не подходи, ты! — я оттолкнул тебя, и ты поскользнулся мокрыми ногами, — Это из-за тебя! Я так и знал! Ты мне изменяешь! Суешь свой хуй в кого попало, а потом… потом мне по лицу им водишь, хоть бы постеснялся!       Мне на физическом уровне, до тошноты было противно смотреть на тебя, поэтому я вернулся к зеркалу и продолжил рассматривать этот ужас на моем покрасневшем теперь ещё и от слёз лице. По коже, не оставляя живого места, рассыпались воспаления, волдыри и прыщи, лицо покраснело, но не от алкоголя, и всё чесалось. Мы только что были в баре при отеле, где я ничего не ел, кроме твоей спермы, потому что мы ебались в туалете. Я мало что видел перед собой из-за слёз, но даже этого обзора было достаточно, чтобы понять, что ты съебался. И оставил меня одного! Испортил моё лицо и бросил!       От злости я кружился на месте, то поглядывая в зеркало, то отворачиваясь от него, махал руками, не мог ни за что поверить в то, что опять буду прыщавым, как подросток! Я только от них избавился, от этих прыщей, сука, сука! — я топал ногами. — Держи, выпей, — ты вдруг вернулся и теперь протягивал мне стакан воды с пластиной таблеток, где одна ячейка была приоткрыта. — Что это?! Ты хочешь меня отравить, да? — я продолжал кричать и, злясь, отошёл от тебя назад, отвернулся. Увидел себя в зеркале… — Это от аллергии. Выпей. — А-а, аллергия, значит! На что?! На тебя? Нет… На твоего этого… Дэвида… ебался с ним ты, а страдаю я…       Я захлёбывался в слезах от обиды то ли на то, что ты с кем-то ебался, то ли на то, что всё моё лицо испорчено и я больше никогда не смогу выйти на улицу. Я никогда не улечу обратно домой, в Австралию, потому что даже очки и маска меня не спасут, когда в аэропорту придётся их снять на контроле, и тогда пограничники увидят, какой я уродливый, и не впустят меня в Австралию! И мне придётся лететь туда, куда точно пустят, не знаю, в Индию… — Что ты ел сегодня? — спокойно, сука, говорил ты. — Ничего!       Ты хмуро посмотрел на меня. — Ничего такого, чтобы была аллергия! — вспоминал я, испугавшись твоего взгляда. — Всё как обычно. — Апельсиновый сок. Это всё твои апельсины. Ты выпил его перед тем, как мы закрылись в туалете. — У меня никогда не было аллергии на апельсины, ты врёшь! — я снова зарыдал и уже спустился на пол, а ты сел рядом. — Я не полечу домой! Я буду сидеть тут, пока не умру!       Больше всего я боялся не папарацци и журналов с фотографиями моего уродского лица, а Джетро, который бы не упустил возможности постебаться, очень жестоко постебаться надо мной. — Лёв, спокойно, выпей таблетку и всё пройдёт. До вылета точно. Никто тебя не увидит. — Давай свою таблетку уже!       Я отнял её из твоих рук и проглотил, не запивая, тут же посмотрел в зеркало. Ничего не изменилось. — Не работает! Я такой же урод! Джетро меня уничтожит! — завыл я. — Лёвик, ну подожди немного. — Сколько?! Сколько, чего мне ждать, пока моя карьера окончательно рухнет и Джетро займёт моё место?! — Тише, Лёвчик, ничего не рухнет. Скоро всё пройдёт. Давай споём? — ты взял меня за руку. — Mine immaculate dream made breath and skin, — это была песня Duran Duran. — I've been waiting for you.       В девяносто шестом ты часто её включал, и я пел её тебе на день рождения. Красивая песня. Мелодичная. — Signed with a home tattoo, — продолжал ты, пока я всё ещё тяжело дышал, заплаканный. — Happy Birthday to you was created for you, — наконец подхватил я. Именно эту строчку я спел тебе тогда, и ты растаял. Конечно, сейчас она для тебя означает совсем другое.       Мы пели эту песню, сидя на полу и держась за руки. Она не имела никакого смысла для нас сейчас, на её месте была бы другая, крутись она у тебя в голове. А может, наоборот, она появилась у тебя в голове от прочной связи со мной. — Почему ты так переживаешь из-за сына Кейва? — Потому что он психопат! Я клянусь своей девственностью, что он из тех, кто котят топит и об стену швыряет! Я среди таких мальчишек вырос, я знаю!       Ты помотал головой. — Вот именно, что он мальчишка. Забей на него. Он годика два помелькает, и о нём все забудут. Ты всё равно самый красивый, во всём мире, во всех вселенных. Тем более в Австралии. Давай, нам скоро вылетать, ты же хочешь вернуться в Австралию, туда, где ты самый красивый? — улыбнулся ты.       До самого вылета аллергия не прошла. Сыпь и покраснение никуда не делись, наоборот, теперь они были по всему моему телу, на руках, ногах, спине и шее, только чесалась кожа меньше и глаза не слезились сами по себе, но с этим я справлялся сам, рыдая каждый раз, когда вспоминал об аллергии.       Встречи с Джетро избежать не удалось. Я прятался за тобой и охранником, за стеллажами в Duty Free, за стойками информации, по всему аэропорту, но, так как был шире всех вас раз, наверное, в сто, Джетро меня заметил и, конечно же, подошёл. — Доброе утро, Лёва, — мальчонка, подобно Дарелу, заметил схожесть моего имени со словом lover и произносил его именно так. Дарелу я это мог простить, он был мне другом. Слышать это от Дарела мне нравилось. Когда это произносил отпрыск Кейва, мне хотелось задушить его так, чтобы его глаза налились кровью и выпали из орбит, шея хрустнула и разорвалась тут же в моих руках. Джетро я ненавидел. — Я что-то тебя на завтраке не видел, а ты, оказывается, в аптеке был? Красивая маска, тебе идёт. — Не боишься заразиться? — я отошёл от тебя и охранника вперёд, наступая на Джетро и заставляя его чуть отступить назад. — Чем? Самое страшное, чем от тебя можно заразиться, передаётся половым путём, а не через разговор.       Джетро был ощутимо выше меня и обожал это подмечать своим высокомерным взглядом сверху вниз. Мы работали бок о бок уже больше года, и как бы ни пытались разойтись в разные стороны, нас всё равно кидали вместе на все проекты. Я не знал наверняка, почему, и сваливал это на попытки Джетро затмить меня, но пока моё имя писали первым, я терпел его гадкую компанию и конкуренцию. Ты, всё-таки, прав: он просто мальчишка, которому повезло. Только вот он всё равно злил меня до чёртиков. Я сжимал кулаки до того, что ладони начинали трястись от напряжения каждый раз, когда Джетро выдавал подобное, и часто едва сдерживался. Как и сейчас. Хотелось ему просто въебать. Со всей силы. В его рабочее лицо. — А что, ты откуда знаешь? Тебя папка научил, когда про свой героиновый угар рассказывал? — вдруг вырвалось у меня, когда я перестал стискивать зубы и щуриться от презрения и обиды. Стало так хорошо произносить эти слова, хоть они и звучали не так эффектно на моём грубом и неумелом английском, я всё равно наслаждался собой, а также тем растерянным видом Джетро, в котором он не предстаёт ни перед кем. — А, точно, он же тебя бросил… Ну тогда я расскажу, не переживай, я с этим знаком не хуже него. Рассказать, в каком опьянении и окружении тебя зачали? — Всё, Лёва, ты перегибаешь! — ты схватил меня за руку и потащил к себе, и я не пытался вырваться, только продолжал смотреть на Джетро. — Пойдём, пойдём отсюда, кофе выпьем… Скоро самолёт… — Мой отец признал ошибку и принял меня. Не завидуй, — успел сказать он спокойно мне в спину. Солнечные очки хоть и пытались скрыть мои слёзы, их всё равно выдала мокрая маска. Лишь бы Джетро не заметил…