Гера для Зевса

      Ямы, слякоть; ямы с лужами… ямы везде — хоть сам с лопатой выходи и галькой заполняй, а потом песком засыпай, чтоб не проваливаться к вечеру, потому что фонари ни хуя не работают и никому дела нет, ёпт, что народ сквозь землю буквально проваливается, а машины и вовсе застревают — толкай потом.       Только на этой неделе — трём под зад поддал. Фигурально, безусловно. А вот четвёртую пришлось буксировать.       Баба Серафима с первого повадилась его звать, как только что: кот грядку раскопал — иди, Герасим, дерьмо его прикопай и про луковицы не забудь; алкашня в подъезде кутит — иди, Герасим, разгони, чтоб не шумели; машина застряла перед окнами — иди, Герасим, подтолкни, а то вон на весь район мужик матюгается. Скоро пробка образуется.       Ага, пробка.       — Сука, — цыкнул он, снова чуть шею себе не свернув, когда нога провалилась и кроссовок тут же промок.       Вроде стоило бы запомнить их расположение, но нет: жил Гера тут чуть больше четырёх месяцев. Свалил со старой квартиры недавно. Точнее, выперли, так как поцапался с соседом-живодёром. Собаку свою дурной едва ли не до смерти забил, но…        — Кому какое дело? — заявил хозяин. — Чтоб завтра вещи собрал, иначе будешь с ментами разбираться.       С ментами Гера разбираться ленился.       Не, проблем с законом у него не было отродясь. Ничего конкретного, то есть: чтобы строчками списка послужного стать — на работу бы не приняли тогда. А вот «заметали» типа случайно много раз — рожей не вышел. Так — за компанию.       — Взгляд у тебя дурной, Гера. Взгляд бешеной собаки, — твердил папаня. — В таких стреляют первыми, чтобы пасть не разевали — не лаяли понапрасну, понимаешь?        И взгляд у него не такой — волчары, — и рожа от этого какая-то набекрень — зверская, — и сам он как «кувалда».       — Бандит и есть бандит– глянь-ка на него, Света! — когда в гости захаживала, каждый раз причитала тётка.       Словно бандит — смертельный диагноз какой-то, который подросткам ставят, потому что у них костяшки сбиты и нос сломан — время от времени.       Да, убегал Герасим от шпаны, потом убегать перестал; да, дрался много… и морды бил, и ему били. И чего только о него не били: доски, бутылки, биты, трубы… Вот труба металлическая как-то его и отправила на покой в больницу на месяц-другой. Отдохнул бы от ёбли мозгов в школе, если бы ёбля не началась семейная.       — Дом ещё не обнёс? — слушал он голос тётки.       Как же она его, блядь, бесила всегда. Вот её дом Герасим точно бы обнёс просто так — забавы ради.       — Ну что ты такое говоришь, Варя?! — с возмущением возразила мама. — Как вообще можно так… он твой племянник.       — Поэтому и говорю: по делу всё! Предупреждаю. Каждый второй сейчас денег лёгких хочет, Света, а ваш что? Учится? Дай бог на тройки! Тебе по дому хоть чем-то помогает? Сама же мне жаловалась! Вот увидишь — однажды вам придётся опознавать труп: прострелят башку…       После этого они с тёткой больше не общались, да и Герасим служить пошёл. Многие избегали этого как могли, и мама тоже хотела — взять кредит под такой процент на военный билет, что им в жизни не расплатиться будет.       Герасим отказался.       Уникум. Или дурак — как шептались соседи. На голову отбитый — да-да. Провожали его будто с концами. И не его одного. Мама рыдала, папаня сжимал плечо и приговаривал:       — Ты там держись, сынок.       А на ухо подобострастно шептал:       — Смирным будь. Умным… Не бузи без дела, но и не прогибайся. Держи лицо, даже если песок глотать придётся.       Ведь грёбаная иерархия, далёкая до уставных отношений… То, о чём шептались в поезде, боясь говорить чересчур громко, ведь уже там могла начаться сраная дедовщина. Люди ломались, и люди ломали других ради развлечения, из скуки, из ненависти, из зависти, попросту следуя традиции — все об этом знали и все морально готовились. А Гере было не привыкать — так мыслилось тогда: избиения? унижения? драки? Подумаешь. Чего он только не пережил с подачи дворовой сволоты.       Даром что. Стоило учитывать в тот момент, что бежать-то и некуда особо. А борзым живётся очень несладко — Герасим снова попал в больницу. Хорошо, что не один: двух дедов с собой прихватил. К нему наведывались особисты в попытке понять, кто черепок ему вскрыл, — не сдал. После того, как вышел, стало легче. Зауважали? Ни хрена. Просто палку перегнули, что понятием было относительным — при нём один дух застрелился, другого искалечили, сунув ножку от стула в задницу. Но если таких случаев было слишком много, то и внимания — тоже. Внимание самим старикам как палка — в дисциплинарный батальон не хотелось никому: там несладко приходилось уже им. А когда Герасим стал дедом, то самому полагалось творить всякое — неформальная обязанность, которую он игнорировал. Да-да: норма, обычай, традиция. Жалости в Гере не откопалось — лишь безразличие: действовать по принципу «чморят тебя, потом чморишь ты» было, скажем, влом. Он ждал окончания службы, не цеплялся и таким был не один: набралось их аж шесть — тех, кто удержался на самой грани так называемой человечности. Что удивительно, их избегали все, считая странными. Паршивыми овцами — отщепенцами. Но лезть — не лезли. В открытую. Разве что за спиной, да так — по мелочи. Лезть удобнее было к мелочи — ведь над привычными издеваться-то уже и не в кайф.       Впрочем, когда понимаешь систему и сам переживаешь грёбаную моральную трансформацию: ведь не заступаешься и в героя не играешь — сам руки не пачкаешь, и точка.       Вот и Гера вернулся домой, изменившись — не в лучшую сторону, наверное. Обнаружил, что тётка снова стала частой гостьей в их доме; снова он выслушивал:       — Это он-то служил, Света? Он-то?..       Мегера фыркнула.       — Да ты глянь на него — всему на слово веришь. Разве можно быть столь наивной? Небось сбежал твой Герасим. Не служил он — сидел!       Не так далека от правды оказалась, как хотелось бы, потому что иерархия, которой он стал свидетелем и участником, повторяла во многом тюремную. И это ещё он не был в стройбате — всякое рассказывали.       Мама часто спрашивала: как, что… тяжко ли было? Папаня одёргивал её:       — Что ты в душу-то лезешь!       Знал, видимо, что мало кому не то что рассказывать, а просто вспоминать хочется. Со временем что-то стирается — живость пережитого и увиденного, — но след остаётся. В любом случае свою службу это ему сослужило. После школы куда идти и что делать со своей жизнью, он не знал, а тут определился. Путей несколько, но суть-то одна — жилка будто бы. Подноготная его.       Так что жизнь как жизнь — не лучше и не хуже, чем у остальных. Разве что с отношениями всё было всегда странно-хреново-криво. Гера с Тамарой уже пятый год встречался: ему было удобно и ей — разведёнка с ребёнком. Только родителям не очень нравилось.        — Внуков бы успеть понянчить, — вздыхала мама.       Не получалось у него ничего с внуками. Хорошо хоть, Тамара и сама не особо горела желанием: для детей якобы поздняк и замуж ей снова не особо хотелось — говорила так. Герасим и не предлагал, пусть понимал: верный поступок — сделать ей предложение.       Но на хуя, если им обоим нормально и так?       — Один как перст. Тебе бы жену, — причитала мама каждый раз. — И помоложе — в детородном возрасте…       С которой нужно будет трахаться тоже часто, в отличие от Тамары, с которой они раз в месяц — и то, если той захочется. А если нет — Герасим не предлагал и не приставал.       Он никак не мог определиться, что с ним не так. Вроде всё как у всех — не импотент, — но… что-то не то. Так было легче думать: когда есть в мыслях неопределённость. Когда ты смертельно болен, но делаешь вид, что тебе маленько нездоровится — не более. Признать, что всё хреново и лечения нет, — буквально душу обнажить. А люди с душой нараспашку слишком хрупки. Лучше запихать слабости как можно глубже и делать вид, что не понимаешь, что происходит… Что это всего лишь лёгкая простуда. Неведомая какая-то и проходящая.       Огни из окон дома осветили дорогу наконец; в конце улицы работал единственный фонарь. За спиной послышались шаги.       Герасим напрягся, но виду не подал, продолжая огибать грёбаные ямы — почти что бег с препятствиями.       Тут было относительно спокойно. Относительно, опять же, спокойно для него.       Но если какой-то уёбок в глаза долбится и с чуйкой не ладит, решив сделать из него мишень, то быстро об этом пожалеет. Как раз и яму рыть не надо — лишь за лопатой пойти.       Дойдя до третьей парадной, Гера всё же остановился и развернулся. Крутящиеся на языке слова застряли в горле, вырвавшись нечленораздельным мычанием.       Вот те на.       — Гера, — улыбнулся пацан, помахав ему рукой как ни в чём не бывало.       — Ты… охуел? — выдавил Герасим и тряхнул головой.       Может, привиделось?       Нет. Потому что ни хуя не развиделось, как только хлопнул глазами.       — Увидел, как ты домой идёшь и…       — Решил пойти за мной? — процедил он, сжимая кулаки. — Ты, блядь, на голову контуженный, что ли?       Больше его обеспокоило, что он не почувствовал его присутствия за всю дорогу. От работы тут было минут сорок пути, которые Гера делал пешком. Нравилось так. В дни, когда ему никуда не надо было после — в зал или на тренировку.        — Ну… — замялся пацан, глянув себе под ноги, — мне особо некуда было идти. Подумал, может, по пути что в голову взбредёт — решу тогда, что делать.       Герасим нахмурился.       Из дома погнали или что?       Он снова оглядел его с головы до пят.       — Лет-то тебе сколько, шкет?       Хотя теперь и в двадцать пять детишки ещё — всё титьку мамкину отпустить не могут никак.        Пацан тут же сунул руку в карман, пошуровал там и вынул… паспорт.       — Вот, — протянул он его Гере едва ли не с гордостью.       Сначала в поле зрения попалась фотка. Улыбающийся кудрявый дитятя — такому лет шестнадцать дать можно с натяжкой. А вот год…       Восемнадцать. Ровненько. Восемнадцать годков Кронту Зевсу… Зевсу.       Не врал, выходит, насчёт имени.       Бог он по секрету. Угу. Заебись шутейка.       — Я совершеннолетний. И в возрасте согласия, — выдал «Зевс», закрывая паспорт и убирая тот в карман.       А ему какое дело до этой инфы?       — Тогда согласись отвалить от меня подобру-поздорову, — даже примирительно ответил Гера.       Взгляд у пацана стал мутным: чуть раздосадованным. Будто не паспорт ему показал, а сраный золотой билет в блестящее будущее, в котором ему отказали, хлопнув дверью по носу.       — У вас в подъезде тепло? — спросил он, щурясь.       — Тепло, но не ночлежка, — подтвердил Герасим.       Слабо верилось в то, что у пацана не наскребётся на каморку где-нибудь. Или друзей нет, чтоб приютить на ночь.       — Убежал без налички, — словно прочитав его мысли, развёл тот руками.       — Но не забыл паспорт прихватить — другому заливай.       — Всегда ношу с собой — спрашивают часто.       Герасим вздохнул.       — И ты решил пойти за мной следом…       За тем, кого ни хрена не знаешь, разве что в магазе преследуешь уже который день.       — …и напроситься на ночлег — так, что ли?       В ответ получил воодушевленный кивок и то самое:       — Ты ж охранник. Разве ж вы плохими можете быть?       — Даже церковные святоши могут, — процедил Герасим, не понимая, это он такой отчаянный или безрассудно смелый.       — Я по глазам вижу.       — Мимо проплывай, — повёл рукой Герасим и продолжил идти.       По глазам он видит. Сосунок.       Шаги, тем не менее, возобновились.       — Но мне некуда… плыть. А если меня побьют? Я там каких-то хулиганов видел во дворе…       Да потому что не место ему здесь.       Герасиму одного взгляда достаточно, чтобы сказать, что шкет золотую ложку с рождения сосёт. Такие думают, что закон для них не писан — папкино бабло отмажет, а влияние подмажет чужие жопы, да так, что слипнутся. Теперь вот это капризное ссыкло к нему пожаловало, решив, что он ему ковровую дорожку расстелет прям до самой комнаты и перину взобьёт, чтоб спалось слаще.       — Если папаня погнал — к нему на поклон и вали, — только и сказал Гера. — И не нужно будет в парадных ночевать.       Упрощал ведь жизнь пацану советом — под крыло нужно ему. Такие в диких условиях, что грёбаные пальмы — посреди Сибири. Во-первых, не к месту, а во-вторых, нежизнеспособны.       — Не хочу. С тобой хочу.       Вот это предъявы.       — Объявлений по усыновлению не давал, — парировал Гера.       Он достал ключ, глянув на окна четвёртого этажа — тёмные.       — Неужели бросишь меня здесь? — не отставал пацан. — Ты ведь знаешь меня… Я у вас частый клиент.       — Я не на работе, чтоб клиентов терпеть, а потому ты нарываешься, — остановился Герасим. — Сначала ты меня вкрай задолбал своими выкрутасами за это время, а теперь домой ко мне напрашиваешься? — круто развернулся он, едва не угодив в очередную яму. — По-твоему, я вчера родился?       Пацан выразительно так надулся. Вот-вот лопнет, блядь.       — Ну и ладно, — раздался после громкий «фырк». — Раз я тебе неприятен, — прошёл он к ближайшей лавочке под окнами бабы Серафимы и сел, — то заночую прямо тут. Спокойной ночи.       И пацан лёг, скрестив на груди руки и свесив ноги с края, делая вид, что спать собрался; даже захрапел — артист хренов.       Надеялся, что на жалость надавит или к совести воззовёт, но не было у Герасима ни того ни другого по отношению к мелким пиздюкам его покроя.       Усмехнувшись, он показательно прошёл мимо; приложил ключ, ввалился внутрь, поднялся на пролёт лестницы, мимоходом глянув на скамью — там всё ещё возлежал демонстрант, — и добрался до своей двери.       Замки заскрежетали; а вместе с ними и телефон начал надрываться зычной трелью на всю квартиру. Добежать он не успел: взял, когда уже послышались гудки. И снова выглянул в окно, всё ещё натыкаясь глазами на светлую макушку.       Вот же ж упрямый.       Если правду говорит, что при себе ничего нет, то как минимум на нём есть одежда — к утру может и её не стать. Но это не его, Герасима, дело. На понты себя брать он не позволит никому.       И Гера одёрнул занавеску.