Гера для Зевса

      Герасим ненавидел больницы, но пришлось сидеть, дожидаясь очереди, в одной из них, жалея себя и матеря пацана, который всё же довёл его своими выкрутасами.       Это ж надо…       У Герасима вообще сердце было железным — отбойным молотком, блядь. Никаких проблем. Никогда. А тут… непонятно что все выходные творилось. Мать навестил — чё-то поплохело. Отпаивала его корвалолом, валидол под язык сунула, но легче не стало.       — Ох, не молодой уже, — рыскала она в ящиках, заполненных доверху лекарствами. — Надо бы тебе обследоваться, Гера.       Он отмахнулся.       Не загибается — и ладно.       Но в воскресенье его снова накрыло. С утра причём. И накрыло как-то непонятно — может, и правда пацан своим воскресением до микроинфаркта довёл, а Герасим в тот момент и не понял на эмоциях?       Решился всё же проверить, какая деталь сбоит. Послушают, похлопают, проводки подключат какие-нибудь, давление померят… Ничего страшного не случится — уговаривал он себя, тыкая на портале.       А теперь сидел и сомневался… Может, ну его на фиг? Само пройдёт. Как-нибудь.       Гера вздохнул, уставившись себе под ноги.       Рядом кряхтела бабуля, постукивая тростью о ножку скамьи, напротив рубился в телефон мужик, а по диагонали сопливая девчонка то и дело меняла бумажные салфетки, бегая по сто раз в секунду к мусорке и обратно — непонятно, что раздражало больше: это мельтешение или стук трости. В любом случае Герасим шёл четвёртым — времени передумать у него было хоть отбавляй.       Он нервно притопнул, достал телефон и поковырялся в нём.       С пятницы его беспокоила одна деталь, и это откуда пацан-то номер его взял? Нет, конечно, сам процесс несложный: на лапу дать кому надо — найдут что угодно. А номер нынче — самая легко узнаваемая инфа, пусть и не нравилось Герасиму это — столь беспардонное вторжение в его жизнь.       Границы следовало уважать…        — Последним буду, — как снег на голову упало на него весёлое заявление.       Герасим отнял взгляд от экрана, уставившись на плюхнувшегося в этот момент на скамью… пацана.       Давление тут же и подскочило, бля. В груди кольнуло.       Гера медленно выдохнул, стиснув мобилу в руке.       В совпадения он не верил. Больше нет.       Зубы едва не скрипнули, когда он поднялся и мотнул головой в сторону, надеясь, что шкет поймёт жест. Понял. Ещё как. Вскочил быстренько и поскакал козлом, а Герасим пошёл следом.       Словно стрелку ему забил.       Стоило двери туалета закрыться, как пацан тут же спросил:       — Что-то болит?       — Не твоё дело…       И как бы Гера остался без аргументов. Что он в целом собирался ему сказать? В очередной раз, мол, пиздуй отсюда, пока в жбан не получил?       — Если что беспокоит — обращайся, — подалась к нему наглая морда, улыбаясь. — У меня в распоряжении лучшие целители…       — Тогда какого хрена ты здесь забыл? Если у тебя штаб врачей? — уцепился за предлог Герасим, сощурившись. — Или ты не понимаешь, что я тебе талдычу, или я чего-то не понимаю…       — Всё ты понимаешь, Гера, — внезапно сползла с лица улыбка. — Ты мне понравился, и я…       — Заткнись, — перебил Герасим, стиснув край раковины до хруста костяшек.       — …ещё не знал отказа, — договорил пацан.       Чего он не знал? Отказа?..       Герасим усмехнулся, а затем и вовсе хохотнул.       В горле начало першить.       — Ты вроде недавно в паспорт заглядывал, шкет, — произнёс он. — За свои сколько годков? Ещё молоко на губах не обсохло. Отказа он не знал…       — Боюсь, что число может тебя шокировать, Гера. Да и не помню точно, — пробубнил тот задумчиво и снова улыбнулся. — Но опыта у меня более чем достаточно — тебе не о чем беспокоиться. Больно не будет. Разве что капельку.       — Не знаю, какие у тебя там врачи, но тебе срочняк нужно к мозгоправу, — ощерился Герасим. — Ни хрена не понимаю из того, что ты несёшь постоянно.       — Разве я непонятно выразился? Анальный секс, Гера, — шагнул к нему пацан, — может быть и приятным, и ужасным — всё зависит от любовника. Я прекрасный любовник — тебе повезло, что я буду твоим…       Кулак встретился с челюстью, костяшки хрустнули — Герасим сам не понял, как и когда замахнулся, но боль, прострелившую руку, осознал в ту же сраную секунду и остро — как-то он в порыве ярости ударил столярный стол, и похожим образом прострелило костяшки.       — Бля-ядь! — прохрипел он, едва удержавшись от того, чтобы не тряхнуть конечностью.       — Теперь тебе точно к врачу надо, — заметил пацан как ни в чём не бывало.       Из чего он, сука, сделан?!       Гера тряхнул головой.       Нет… Не так. Он промахнулся… Точно промахнулся и вдарил по грёбаному диспенсеру. Вот он как раз из металла. Но тогда реакция у пацана отменная всё же…       Блядь, больно-то как!       Ощущение, что уже лет сто ничего себе не ломал.       Держа повреждённую лапу на весу, Герасим отвернулся к двери. Будто в замедленной съёмке перед ним показалась рука, собирающаяся надавить на ручку.       — Я сам, — буркнул Гера и вздохнул: ебаную пластинку начало заедать. — Отвали, а… Ну сделай нам обоим одолжение, Зевс.       Он впервые назвал его по имени. Показалось, что так пацан может воспринять его требования — требования! — всерьёз.       Но что ему говорили ещё давно, когда только начал махать кулаками, набивая первые шишки? Не поворачивайся, Герасим, к проблемам спиной — могут и по башке ёбнуть в момент отвлечения. А Герасим повернулся и тут же встретился с дверью лицом к лицу, блядь, — его к ней прижали. Да так, что не шелохнуться.       — Отвалил на пару шагов. Сейчас, — как можно спокойнее приказал Герасим.       Провоцировать лишний раз не стоит, как и брыкаться. Ждать, выгадать момент и застать врасплох, если уж сначала тебя застали.       — Я мог бы применить силу, Гера, — обожгло ухо взволнованным шёпотом, — и показать тебе, что в том, от чего ты бегаешь всю жизнь, нет ничего страшного. Ничего постыдного. Но…       — Силу применить бы мог? — перебил его Гера.       И прозвучал злобно.       — Да ты переоцениваешь себя, шкет, — медленно добавил он. — Я сдерживаюсь лишь потому, что в ином случае выбью тебе зубы, а может, и челюсть сломаю — разбирайся потом с твоими родаками. Денег на компенсацию не наскребу, поэтому не думай, что ты меня сейчас за яйца держишь, сучёныш.       — Гера-Гера… — за спиной вздохнули. — Шокирует тебя и другое число: число людей, которых страх делает агрессивными. Как тебя сейчас, — ладонь легла на живот, и Герасим невольно втянул его, задерживая дыхание. — Примитивно — обрастать панцирем, чтобы никто не увидел, — голос упал на пару октав, — что за зверь в тебе обитает и что конкретно он любит.       По коже пробежали мурашки. Крупные, как, сука, мадагаскарские тараканы. Герасим сцепил зубы, блокируя всякие попытки разума устроить бунт.       Ха-х.       Это для таких, как этот шут гороховый, жизнь была предельно проста: свободой они величали с большой буквы своё мнение насчёт каждого жизненного пука. Могли жить свободно, ведь именно они устанавливали правила, а если те были как кость в горле, легко реальность мяли, сшивая из неё ботинок по размеру. Это касалось и грёбаной любви.       Он как-то был пару месяцев в охране одного богатого уёбка — заменял коллегу. Пацан и капли пота не пролил, работая, но считал себя пупом мира; лекции им читал про свободную любовь — как Зевс. Твердил что-то про путы, которыми их сковывает общество, про устаревшие традиции и про какую-то архаичную гетеронормативность… Всё это пока развлекался с бабой и мужиком одновременно.       Герасим давно выработал привычку на работе быть на работе: клиент, что шкаф — должен быть целехонький, но на этом всё. В одно ухо влетало, из другого — вылетало. Мода такая — или что там за хрень — у людей возраста шкета; мода на поиск себя и новых развлечений на пятую точку. Герасиму искать себя было уже без надобности, и приключения ему тоже на хер не сдались.       Как пацан себе это представлял?       Гера был свободен по-своему: внутри четырёх стен. Не нужен ему был новый «дивный» — ни хрена — мир, полных таких, как тот гондон, который именовал свободой свою нужду ебать всё, что движется, и не только: нюхать всё, что вставляет, пить, всё, что льётся, жрать — что не приколочено. Также прочие удовольствия, которые, по мнению Герасима, сковывали туже цепей какой-то там грёбаной гетеронормативности.       И не мог Герасим в таком мире жить: узнают — будущее похерят. Пацан небось хоть завтра мог удочки смотать в случае чего, а Герасим — нет. Для него игра в свободу была игрой в «пан или пропал». В одни ворота. Лучше продолжать жить небольшими бытовыми радостями, нежели оказаться в аду в одночасье, а он такого уже навидался. И не только в армии, где имелась пара опущенных — обычных парней, которыми пользовались, — но были и те, кому это оказалось как бы в кайф — вот только таким и вовсе жить не дали. Один утопился, другой — повесился. Загнобили хуже, чем первых.       Герасим издевательств не боялся — сам изведёт кого хочешь, — но работать всем надо, а слухи летят далеко, разносятся быстро и отравляют все сферы жизни.       Охранник-пидор? Нет уж, спасибо.       — Ты грек или твои родичи? — спросил Гера тише, чем хотелось бы.       — Гм… славная догадка.       — Наверное, поэтому ты не понимаешь, что я тебе говорю: отвали, шкет. Последний раз по-хорошему прошу, — и он отделился от двери, нырнув пацану под руку и выкрутившись.       Тот отступил, поднимая руки в защитном жесте.       Видимо, что-то такое всё же на лице Герасима рассмотрел. И всё равно улыбался.       Улыбался так, что стало ясно: придётся по-плохому.       Но не сейчас.       Сейчас надо глянуть, что там с рукой.       Герасим фыркнул и потянул за ручку, уже в коридоре заметив, что до него остался всего один человек.