Гера для Зевса

      И всё должно было прийти в норму. За исключением повреждённых фаланг пальцев, из-за чего пришлось оформить больничный. Он ещё и в очереди в травмпункте просидел два часа — число зубов, что Герасим собирался выбить пацану, росло пропорционально долгам того. Если снова свидятся, конечно. Риск чего стал минимальным из-за травмы: сидеть дома ему и сидеть. Можно к родителям заглянуть; к Тамаре — заехать. Ну и Свят с Вадиком тут как тут — оба попытались навязаться, мол, новоселье не отметили. А какое к хренам новоселье, если Герасим не знал, сколько задержится в этой квартире? Вечно случалось какое-нибудь дерьмо: то сверху заливали, то снизу поджигали… Не везло ему с соседями.       К тому же настроя не было. Ощущение, что с момента, как он встретил пацана, всё у него через жопу. Жил себе жил — не тужил, и на те — свалился на голову со своими правдами и неправдами и давай указывать, как Герасиму быть.       Забыть бы, да никак.       Места теперь не находит. Казалось бы, нет души у него, чтобы за неё брать можно было, а внутри что-то чешется — скребётся — и никак успокоиться не может. Каждый раз при взгляде на руку покалывает затылок; снова мурашки грёбаные ползут.       Герасим допил чай, поставил чашку в раковину и встал, потоптавшись на месте.       Есть такие секреты, которые и от самого себя спрятать хочется. Но негде: стен столь колоссальных не построишь, да и жалко… Сколько раз он собирался и не выкидывал? Хоть в огонь кинуть, хоть — в кислоту какую-нибудь окунуть, но избавиться от того, за что подсознание держится, будто за грёбаное сокровище.       Когда купил — пожалел эдак раз сто. Держал в руках упаковку, мял её и крутил; затем, так и не открыв, выбросил. Достал и снова смотрел… Положил на стол, продолжая смотреть, — делать-то что ему с самим собой? Никто не узнает. Ни одна живая душа. Никто… Никто. Это он повторял, как мантру, пока потрошил хлипкие картонные бока и со злостью выворачивал всё содержимое на стол, пропади оно тогда пропадом. Жаль, может, стало усилий, что он приложил. Шифроваться и делать вид, что не для себя, а для Тамары, многого стоило — стеснения как минимум. Даже если никто не видел ни покупателя, ни того, что было в посылке. Слава тыку в экран, которым теперь можно приобрести хоть унитаз в форме лебедя — кому такое заходит.       Герасим прошёл в ванную, стянул футболку, кое-как сбросил джинсы с трусами, шурша, на повязку надел перчатку и опустился на колени, елозя по коврику.        А теперь…       Он протянул здоровую руку в дыру под ванной на стыке с плиткой, покопался там, пока не нащупал, и достал на свет коробку; открыл её, смахнул в сторону всякую чушь, что с детства копилась и которую покрошил сверху намеренно — такие сокровища можно и прятать. Якобы.       Двойное дно; картонное дно было поднято.       Шелковистый, упругий, ребристый, с розовой головкой и небольшой мошонкой — красивый член на сраной присоске, который он прятал тщательнее, чем некогда скудные сбережения.       Коробка закончила отброшенной в сторону, а его слабость с противным чпоком прилипла к стене. Герасим вздохнул, силясь не смотреть. Вроде уже сдаться можно на волю своему долбоёбству, раз вон оно — торчит в ожидании его задницы, но он продолжал отводить взгляд, а временами и вовсе закрывать глаза.       С такой же страстью его мать делала набеги ночами на холодильник: если никто не видит её преступлений, то их не существует. Так и он. Только ему и самому хотелось не видеть — чувствовать, возможно, но видеть… видеть было пиздец как смущающе.       Словно на стене не член висел, который и между ног у него болтался, а окно в грязные мысли распахнулось и видеть, о чём Гера думает, могли все кому не лень. Так и происходило всё в жизни. Мимоходом. Делать вид для себя самого, что случайно напоролся на член, пока мылся, было частью некой подготовки. Будто бы его могли когда-нибудь спросить:       — А как так получилось, Гера?       — Да случайно! Он там висел, а я не увидел…       Да, блядь, не увидел дилдак в своей квартире. Как будто это открытая дверца шкафа над мойкой, о которую вечно лобешником бьёшься.       Вот бы шкет, заливающий ему про свои подвиги, удивился, узнай, что Герасим знает, что и приятно, и неприятно — вот это всё, о чём тот галдел ему на ухо.       — Тоже мне, тайна, — выдохнул Гера, забираясь в ванную.       Это пожелтевшее и местами потрескавшееся корыто не воодушевляло. Вспоминал сразу предыдущее с восстановленной им лично эмалью. Ванна сияла белыми боками и осталась в прежней квартире — спрашивается, зачем он горбатился? В этот раз не собирался. И так сойдёт. Плитка не крошится — вот на неё и будет пялиться, пока…       Герасим врубил воду, дождался потепления и повесил лейку на держатель. Проведя рукой по ёжику волос, он зажмурился, позволяя себе на несколько секунд не дышать; затем вынырнул из-под потока и достал шампунь — закончился давно, а плескалась внутри уже смазка.       Проблем до сих пор не было: Тамара запах марки на дух не переносила, из-за чего на нижней полке стояли её банки, которыми, если Вадик оставался, пользовался — ему тоже маски-хуяски подавай и бальзамами это дело заливай. А Свят куском мыла намыливался от пят и до макушки.       Но даже попадись он, то всё просто: дрочить-то легально — кто может ему запретить?       Теперь начиналось жонглирование: на одной руке смазка, потом на другой; щёлк и щёлк. Поставил он обратно флакон, кричащий яркой наклейкой о защите от перхоти, и медленно выдохнул, раздражённо почесав грудь.       Крестик забыл снять — на него и уставился в течение пары секунд.       В церковь Герасим не ходил, но, как и все, носил крест просто потому, что мама как-то надела «для защиты от несчастья», а он и не снимал — подарок ведь. Вроде как. Так-то носил постоянно, но в такие моменты обычно оставлял цепочку у кровати. Глупость, учитывая, что верить в Бога Гера не верил, потому и думать, что это какой-то грех или, чего хуже, что оттуда за ним подсматривают, неодобрительно качая головой и обрекая на ад, — признак дебилизма.       Срать.       Гера и с двумя руками не мог расстегнуть замок цепочки — с одной не сможет и подавно.       Сделав шаг назад, он ощутил тычок члена в поясницу. Пришлось чуть переместить — так, чтобы дуло было направлено правильно. Нужно точное попадание. Но сначала разминка. И вышла она какой-то кривой — раздражающей до колик. Мысли постоянно циркулировали не в том направлении, возвращая его в убогий туалет больницы.       Может, плитка похожая сыграла свою роль, но, когда Герасим закрыл глаза, распределяя смазку по члену, как-то начал терять связь с реальностью — перед глазами стояла даже не больница, а морг. И пацан в своей восхитительной — один на один с собой можно и признать — наготе.       Герасим не смотрел на его бойца — разве что мимолётно, — но был более чем уверен, что отборный, противотанковый даже, и огневая мощь хороша. Одно наслаждение, наверное…       Нет, бля. Вот они эти грёбаные мысли не должны были грызть его изнутри, но грызли, простреливая возбуждением низ живота, когда после поспешной растяжки, Герасим начал потираться о головку.       Соскальзывала, а ему и в кайф: будто бы за спиной не стена, а снова пиздюк тот прижимается, твердя про насилие и про плюсы-минусы секса с ним.       Возьми-возьми, Гера… Полностью возьми. Глубже — как все эти приказы в порнухе. Бери по яйца, со шлепком бьющиеся о задницу. Бери так, что немного дурно; что и продолжать хочется, и хренотень всю эту тормознуть — медленнее наверняка попросить. А не будет медленнее, потому что самому шустрее хочется. В ритме чтобы его трахали: немного болезненно, но больше малиново… Тепло будет, и пульсация охрененная.       Головка снова соскользнула, попав под мошонку. Потёрся Герасим, напрягая мышцы ног; повилял слегка, нежась в приступе возбуждения злоебучего и захлёбываясь им, как водой. И, когда уже был готов растянуться вокруг дилдака, подаваясь навстречу, дверной звонок грёбаной арией конца веселья обрушился на черепушку.       Гера едва не поскользнулся на ровном месте.       Стук сердца сотряс грудную клетку — то бухнуло и заколотилось где-то под желудком.       Не открывать — делов-то?       Он снова попытался сосредоточиться, но звон повторился — настырно по мозгам прошёлся. А затем снова, и снова, и вновь, и опять, ебёна мать!       Гера смыл с себя смазку, поспешно проводя руками между булок; вылез из ванной, отцепил дилдак, завернув тот в полотенце и закинув сей матрешкой в шубе под ванну. Туда же полетела и коробка, а он сам накинул халат, с горем напополам скрывший стояк, и потопал к двери, рассчитывая, что если эти два мудоёба — его друзья — всё же припёрлись, то у них с собой будет что-нибудь, чтобы компенсировать так и не полученную разрядку, на которую он решался не один час.       Звонок в который раз сотряс квартиру.       Герасим раздражённо отпихнул им же брошенные посреди коридора ботинки и подошёл к двери. Происходящее по другую сторону, увиденное через глазок, за секунду довело до горячки.       Тем более нужно было болт забить, а не дверь открывать этому ебалаю, чтобы в очередной раз прорычать:       — Ещё раз на звонок нажмёшь, руку отхуячу!        Пацан моргнул; в ахуе так моргнул, словно не ожидал, что Гера дверь отопрёт, и ладонь вредительскую медленно опустил.       Герасим в тот же момент дверь и захлопнул. Захлопнул бы, если бы ебанатик, вкрай его задолбавший, не сунул ногу в щель. Сантиметр оставался до ампутации, и Герасим бы с радостью провёл болезненную операцию, если бы не страх кары финансовой. Зубы ладно, а компенсация за превращение в калеку? Вот ему никто не компенсирует руку, а он будет на палку этого до конца жизни батрачить.       — Ногу убрал.       — Я поговорить… Можно? — глянул на него влажными щенячьими глазами пацан. — Извиниться хочу.       — Хочешь — извиняйся.       — Ну не тут же… Тебя не продует? — его взгляд застыл у Геры на груди.       Появилось ощущение, что его мысленно раздели. И не раз.       — Говори и проваливай, — напрягся он.       Пацан внезапно улыбнулся во все тридцать два, словно демонстрируя богатство, так и ждущее встречи с кулаком.       — Я-то могу, — протянул он, — но боюсь, потом снова извиняться надо будет: твои соседи не оценят особенностей моего… красноречия.       Да блядь!       Герасим знал, что такое угроза, и это была она, родненькая.       Он сощурил глаза, сверля ими дырку в черепушке тянущего свою блядскую лыбу шкета.       Ну что ж, хочет в клетку с тигром руку сунуть, кто Гера такой, чтоб мешать ему самоубиться?       — Заваливайся, — неторопливо отошёл он в сторону, запахивая халат и снимая перчатку.       Мытьё явно не удалось.