Гера для Зевса

      — …Вместо сердца — камень, вместо чувства — маска. И что? Больно всё равно…       Герасим скривился.       — Переключи, а.       — Не-а, люблю её, — отмахнулся Свят.       – Никогда не плачет, никому не верит… И что? Больно всё равно.       Гера закатил глаза, устроившись поудобнее.       Неделя подходила к концу, и он… решил сбежать на дачу. А всё потому, что каждый день кидало от одного варианта к другому. На психику нехило так начинали давить стены квартиры: будто в клетку сам себя посадил. А здесь вряд ли пацан его найдёт — будет время подумать. Ещё недельку. Или две… Сколько там осталось до конца больничного, надо бы глянуть.       Свят, естественно, вызвался отвезти, а заодно зависнуть на день.       — Одиночество — сволочь, одиночество — сука. Я не чувствую сердце, я не чувствую руку…       Он сам выключил.       — Ну чё ты на ровном месте возникаешь? — заворчал Свят и вновь врубил на:       — …Лучше б я согрешила: одиночество — мука!       — Она меня раздражает, — потёр переносицу Гера. — И песни у неё дебильные.       Свят покосился на него.       — Ты в объятьях страсти, укрощая львицу, знай, что она хочет, хочет покориться тебе — проиграть в игре…       Герасим заскрипел зубами.       — Рвётся она в клетку чувства и желаний: надоело мёрзнуть в царстве ожиданий одной.       — Ну всё, — вырубил он магнитолу.       — Катька тебя отшила, что ли, что ты злой такой ходишь всю неделю?       Герасим нахмурился.       — Какая ещё Катька?       — Ну даёшь, старый. Что с памятью? — хмыкнул Свят. — В клубе, в день потасовки…       — А, — протянул Герасим. — Я с ней больше не созванивался.       И из головы вылетело.       — Не понравилась, выходит. Жаль: хорошая баба. В ту ночь так грамотно всё разрулила — респект ей.       — Чего тогда сам не обратишь внимание?       — Слишком серьёзная она. Ты таких любишь, а я предпочту порхать с цветка на цветок, — ответил Свят.       — Бабочка-переросток, — хмыкнул Герасим.       — Я чего тебе её подогнал? Потому что на один покрой.       Знал бы он, как далёк от правды.       Герасим достал жвачку из кармана и сунул в рот, начав активно работать челюстями.       Вагон и тележка мыслей собралась за эту неделю, и всё это дерьмище хотелось смыть в унитаз, потому что жизнь оно ему осложняло. В момент аффекта он поплыл под напором пацана, что до хрена удивительно. Обычно под напором и в момент аффекта Гера заставлял других плавать… мордой в луже. А тут сам шоколадкой Алёнкой растаял, блядь. Почти-почти. Ещё пару минут, и дошёл бы до кондиции. Хорошо, что пацан свалил раньше.       Так что отговорка то была, а не соглашение.       Вот куда его заберёт пацан? Типа жить с ним? Так он у себя жить может — с хера ли забирать?       Ещё и предложение это дурацкое так просто с языка слетало, что веры ему явно нет и быть не может. Ощущение, что он готов сказать всё что угодно, чтоб Гера ему дал. Каламбур почти.       — Ирка Вадика простила, — отвлёк голос Свята. — Сказал, что наобещал ей с три короба.       — А она и поверила, — покачал головой Гера.       — Поверила — куда деваться. Но я в следующий раз не буду вступаться — пусть леща получит на пути к просвещению шпаны всякой.       — Это ты сейчас так говоришь.       — Не. Всё… Завязываем с рыцарскими порывами. Он нарывается, потому что знает, что есть кому за него отхватить. А не будет — два раза подумает, прежде чем варежку свою раскрывать где попало.       — Гм, — лишь протянул Гера.       — Не согласен?       — Третий раз слышу от тебя: не вмешиваемся, мол, — напомнил он.       — И последний, — сам себе кивнул Свят. — Кстати, чё там делал пацанчик тот? Серьёзно, что ли, мимо проходил — магазин искал? Как-то далековато.       А казалось, что пронесло. Но у Свята всегда была такая память: приливов и отливов. Мог вспомнить и спросить о том, что случилось месяц, а то и два назад. Мол, помнишь… Герасим уже не помнил, а его внезапно озаряло. Очень некстати.       — Не знаю, — пожал он плечами.       — Но ты ведь с ним уехал.       — Я уехал на такси.       Свят покосился.       — Чё, реально? Помню, что ты к нему в машину садился.       — Я в десятку сел…       — А он что у руля забыл?       — Его и не было там — это таксист был. Ты чего, бля, мне допрос с пристрастием устроил?       — Да просто так спросил — не кипишуй. Пацан странный, вот и всё.       Герасим промолчал, уставившись в окно.       До дачи насчитывалось два часа пути.       — Не скажешь, чего злой ходишь последнее время?       Вот же ж приставучий хрен.       — Неужели всё хандришь по Тамарке?       — Ну, хандрю, да, — и что дальше?       — Да ничего, — махнул рукой Свят. — Ты как на иголках — вот и спрашиваю. Может, случилось что и помощь нужна, а ты молчишь… Как обычно.        — Не как обычно: когда мне нужна помощь, я говорю.       А тут Свят ничем ему помочь не мог. Не устроит же он консультацию на тему, дать ему «тому странному» пацану или не дать.        — Я б поспорил.       Это Герасим знал: Святу лишь бы с кем дебаты устроить.       — Помнишь, два года назад ты встрял и на даче скрывался? Ничего ведь не сказал: свалил молча.       — Сейчас другое дело.       Понял Гера намёк. Но там говно вопрос был — отсиделся загородом две недели и всё. Почти как сейчас… Не, ситуация всё же другая: два года назад не его вина была, а папаня подсобил — впутал его. Поспорил, ставку сделал, продул и его именем пригрозил, сын, мол, у него… придёт и кое-кому разъяснит, как дела делаются, а как не делаются. Герасиму нечего было никому объяснять: не касалось его это. Ну как не вступиться? Отец всё же.       Вступился, а потом пришлось временно затаиться. Сейчас же всё обстояло несколько иначе.        — Что-то слабо верится, что ты подрался с диспенсером в туалете, — заметил Свят.        — Да разозлился я и вдарил, — вздохнул с раздражением Гера. — Ты что, решил место Вадика занять главной сплетницы на селе? Лезешь всё.       — Обижаешь, — едва не надулся Свят. — Чуйка моя твердит, что ты не в порядке, вот и беспокоюсь. Мы ж друзья.       — Друзья-друзья.       Покуда он не узнал обо всём, что долбит мозг Герасиму которые сутки.       — Ладно, — махнул он рукой. — Вот скажи, гений, Руслана — или кто там у тебя сейчас — пообещает оставаться рядом до конца дней своих — твоя реакция?       Свята аж перекосило.       — Цветок и бабочка, Герыч. Вот до конца — это когда цветок весь завял, сморщился… скукожился, понимаешь? На хуй оно мне надо?       Он покачал головой.       — Бабочки как бы живут меньше цветов, — усмехнулся Герасим.       — Поэтому мы должны успеть опылить как можно больше, а не на одной ромашке чахнуть.       — И где ж продукт опыления? — уточнил он.       — Важен сам процесс. Очевидных вещей не понимаешь, умник, — рассмеялся Свят.       И только понятно, что ничего не понятно.       — А кто это тебе предложение такое сделал? — тут же вцепились в Герасима клещами. — Тамара? Ты ей отказал, и поэтому вы расстались?       — Коней не гони…       — Чего тогда интересуешься?       — Просто так. В научных целях.       — Тогда, скажи мне Руслана такое, я бы пошёл к Ане, которая такого не скажет.       Ясен пень.       — И ты бы поверил ей?       — А чего нет? Парень я видный, — чуть не начал крутиться-вертеться Свят.       — Парень, — хмыкнул Герасим, выделяя слово. — Нам полтинник скоро, парень. Ещё немного и у тебя крылья будут скрипеть с каждым взмахом.       — Вот о чём и толкую: твой пессимистичный настрой — откуда он взялся?       Оттуда, откуда и пацан пришёл.       С каждой прошедшей секундой у Герасима всё больше впечатлений накапливалось. Хочет не хочет, а приходилось нависать над прожитым и спрашивать себя: что теперь?       Вроде бы ясно всё было до этого, но ясность исчезла; путь простирался один, а стало их аж целых два. Первый привычный и надёжный — как швейцарские часы, — а второй никто в своём уме не выбрал бы, потому что там и пути-то не было: сплошной грёбаный туман и скользкая дорожка. Нужно быть совсем долбоёбом, чтоб пойти туда, где можно шею себе свернуть, блуждая в потёмках, а Гера всё топтался: шаг в нужном направлении и день размышлений, правильно ли или нет.       Кто ж знал, что решение потрахаться может иметь такой экзистенциальный подтекст: он будто квартиру как минимум приобретал. Или решал грабануть ли ему действительно банк.       Плюсы и минусы прыжка с поезда на полном ходу. Плюс: острые ощущения. Минус: пара переломанных ног, возможно, сотрясение, вероятно — прямой путь на тот свет. Ура, бля.       К вечеру уже голова пухла от: да, нет, да, нет… Да! Нет!       Вроде бы не нежная фиалка, чтоб не оправиться в случае выстрела прямо по больному. Ну чё, поднимет свою гордость или что там копошится внутри, отряхнёт её от впечатлений и пойдёт дальше жить жизнь, которая была. Это выглядело уговорами самого себя, что сраное «да» ничего не изменит, что он просто раздувает из мухи слона; уговорами позволить себе попробовать что-то новое, чего хотелось всегда. Но… жизнь переменится — ясно как белый день. Дело не в сексе, а во впечатлениях. В этой сраной двери, что он откроет — двери, которую едва не распахнул много лет назад по пьяни со Степаном.       Допустим, если ты мечтал слетать куда-то и сделал это, а после вернулся… Да, ты вернулся к своей жизни, но вернулся уже другим человеком. Человеком, который снова хочет куда-нибудь поехать. Суть ещё и в жадности, наверное. Герасим боялся стать жадным до запретного удовольствия, в котором отказывал себе всю жизнь; боялся, что мысль устаканится, засядет занозой в башке — потом ничем её не сможет выкорчевать; боялся…       Да, пацан был прав, но страх — всего лишь инстинкт самосохранения. В нём нет ничего плохого: в желании сохранить целостность и душевную, и телесную.       А такими темпами Герасим станет грёбаным философом, и всё потому, что никак не мог перестать думать, копаться и рефлексировать. Самоедством заниматься, в общем.        — Не спать — подъезжаем, — растормошил его голос Свята и вид за окном.       И действительно: лавочку стоило прикрыть.