Гера для Зевса

      Последняя занавеска была плотно задёрнута — Гера перевёл дыхание.       Любили местные совать нос в каждую щель, и временами даже забор не мешал пытаться разглядеть, что там у соседей дома творится.       — Прячешь меня? — уточнил Зевс, гремя всем, что навёз.       — Помолчи.       — Я могу принять это за ответ?       Герасим сцепил зубы и подошёл к одному из пакетов, заглянув внутрь.       Смешок вырвался сам.       Пачки и пачки гандонов; тюбики смазки, словно…       — Знал, что тебя это заинтересует, — ладонь легла ему на бок и тут же исчезла.       Пацан прошёл мимо, что-то куда-то поставив.       А он никак не мог понять, кто перед ним.       — Таких чудиков я ещё не встречал, — еле слышно выдохнул Герасим.       Разве что в дурдомах пойти поискать.       — Все мои чудачества объяснимы…       — Да-да, ты — бог. Я помню, — раздражённо перебил он его.       Очередной эпизод мании величия сейчас переполнил бы чашу терпения: Гера и так был на взводе. Ничего не придумал, не надумал, да и вообще ни хрена не понимал: что он творит, куда это его заведёт, что и как делать… На задворках сознания мысль крамольная завелась, что стоит сдаться пацану на милость. Просто так. Ну, трахнет его, ну, случится это, ну… блядь, ничего страшного — и это ведь не первый раз, когда он обдумывает вариант и приходит к таким выводам.       Сделать — да и всё.       Разок…       Взгляд снова упал на пакет.       Зевс явно не собирался ограничивать себя — на хуя столько? У него ж не с мизинец, чтоб Герасим ничего не заметил и можно было повторять, пока мало-помалу не натрёт.       — Может, тебе налить? — раздался вопрос. — Для храбрости.       Гера обернулся.       — Я не трушу.       — Трусишь.       — Нет!       — Ты сбежал аж сюда, — усмехнулся Зевс.       — Я уже говорил, что никуда я не сбегал! — не сдержался Гера, повысив голос. — Просто приехал отдохнуть. Обстановку сменить.       Правду тому знать незачем.       Взгляд пацана так и твердил, что нет ему веры. Им обоим. Потому что Зевс пиздец какой странный. Юный вроде… вот совсем зелёный, но что-то с ним не так будто. Конечно, бывают люди типа мудрые не по годам, однако этот не то чтобы мудрый — он… заковыристый какой-то. Многослойный. А от таких можно всякого ожидать и особенно — подлянки.       Но это ничего не меняет. Каким бы Зевс ни оказался, Гера всё равно не планировал с ним играться в строительство чего-либо: например отношений. Ни хуя.       — Посмотрим, — внезапно хмыкнул тот.       — Что «посмотрим»?       Зевс смотрел на него с минуту, а затем опустил взгляд:       — Что тут у нас? Вино, виски, водка — что хочешь?       — Ничего.       — Что ж, тогда я налью себе, — и он вскрыл бутылку виски, присосавшись прямо к горлышку.       Вот это даёт… Если повезёт, нахрюкается и уснёт. Гера утром сделает вид погубленной невинности, и пацан отвяжется. План? План.       Смешок озадачил.       — Не дождёшься, — выдохнул Зевс, облизав губы. — Для меня бутылка, что глоток.       Ага, конечно.       Ещё для Герасима — возможно, но этого вынесет с половины. С половины, которой уже не обнаружилось в бутылке.       — Чай? — уточнил Гера, хмурясь.       — Сам попробуй, — Зевс протянул ему бутылку.       Запах говорил об обратном, но Герасим всё же глотнул, ощутив на языке характерный привкус. Нет, не чай — самый настоящий вискарь.       — Ты понял, что сейчас случилось?       — Что?..       — Мы не напрямую поцеловались, — произнёс Зевс, улыбаясь.       Гера закатил глаза.       — Ты бы закусил чем, — покосился в сторону набитого холодильника.       Как всё это уместилось — загадка.       — Я и закушу.       Гера вернулся взглядом к Зевсу, собираясь спросить, что именно доставать, и застыл столбом, ощущая, как губы вжались в губы, а зубы сомкнулись, прикусив плоть — потянув за неё. Остановка сердца и удар — жилка на виске будто взорвалась, вдарив бешеной пульсацией. Голова стала блядски тяжёлой, слюна — вязкой, а мысли — хмельными от мёдом растекающегося по губам привкуса виски.       Пацан, будто бетонная плита, прижал его к стене, запуская наглые ручонки под футболку, а Гера не знал… Блядь! Да ничего Гера уже не знал: ни как его сбросить, ни как отодвинуть, ни как остановить этот ёбаный конец света, надвигающийся на него с обаятельной улыбкой и настырными предложениями.       — Всё хорошо, — выдохнул Зевс в рот и продолжил целовать.       Да так засосал, что Гера начал по стене съезжать, словно превратился в школьника с потными ладонями и заикающейся речью — того, кем он никогда не был. Потому что если и потел-заикался, то думая о том, о чём думать, казалось, нельзя: и это не о милых девчонках из девятого «Б».       А теперь можно… Можно ли?       — Всё можно, — коснулся шёпот губ, с которых сорвался сдавленный вздох.       Он сам протянул руку и рванул за хрень в пальмах, надетую на плечи пацана. Зевс понял его без слов, не расстёгивая, а быстро стаскивая рубашку через голову, а затем и с него стягивая верх. Прикосновение к подбородку, к горлу, к плечу… Гера запустил руку в его волосы и потянул к себе — к губам, — заставляя себя целовать, позволяя языку скользить во рту, ворочаться там и сам делая то же самое, чувствуя себя дурным… совсем дурным от накатывающего возбуждения. Такого, какое может привидеться лишь во сне: словно грёбаный вулкан начал извержение, кипя в груди, в кишках, в мозгах — да везде. А пацан своего не упускал: ладони легли Гере на задницу и начали сжимать, тягать на себя, отчего он врезался бёдрами и тёрся до ноющих судорог в яйцах, а мысля, откуда в пацане столько силы богатырской, ускользала на фоне происходящего внутри пиздеца.       Зевс пах грозой — Гера это понял, уткнувшись в шею и сам вжавшись в кожу губами; Зевс то был мягким, когда зубы смыкались, то будто вылитым из железа — когда Герасим попытался толкнуть его в грудь, чтобы отойти от блядской стены, о которую его прикладывали…        — Если мы пойдём в спальню, ты ведь не испугаешься вновь, — процедил Зевс, точно говорить ему было сложно.       Гера запрокинул голову, опустив взгляд.        — Это был вопрос, — добавил пацан.       На лице того играли желваки.        — Это тебе так присунуть мне не терпится?       И вопреки внутреннему бардаку, а может, в сотрудничестве с ним, Герасим рассмеялся.        — Не терпится, — без тени веселья подтвердил Зевс и толкнулся бёдрами в его.       Действительно. Потом иголку с ниткой надо будет искать, если по швам штаны разойдутся. Герасим чувствовал себя захмелевшим — что от одного глотка было невозможно, разве что пацан подмешал в вискарь что-нибудь. Но его бы сильнее накрыло в таком случае, а если чем и накрыло, то похотью, превратившей глаза в мутные болота, в которых Гера барахтался.        Он хотел дать ответ. Положительный. Крикнуть: да, блядь, пошли уже! Понимал, что ответ ни хрена не разумный; что Герасим просто ведётся на бурю внутри, на ощущения и на желания, но что ему оставалось? Остановить пацана и побежать дрочить, довольствуясь снова компанией ладони?        — Даже не думай, — резко дёрнул его за предплечье Зевс, заставляя шагнуть к нему.       Черты лица окаменели.        — Моё терпение лопнуло, Гера, — выдохнул он, натянуто улыбнувшись.        — Болтаешь, как человек с хроническим недотрахом.       Как он, блядь. Но пацан явно не… не что? Нет, пацан явно брал от жизни всё, что хотел — в отличие от него, — так почему же? Почему…       Это Герасим обходился малым, а не он.        — До тебя действительно медленно доходит, — Зевс отступил и снова потянул его, будто боясь отпустить…       Будто Гера и правда куда сбежит прямо из-под носа. Даже смешно.        — Если ты желаешь одного, разве можно обобщать? — спросил Зевс. — Я до трясучки хочу тебя, а ты бегаешь от меня…       — Не бегаю я, — перебил его Герасим.       Может, он был и прав: не от него — от себя. От того, что из-за одного поцелуя становился невменяемым; от того, что всё это могло означать для него потом: завтра, послезавтра, через неделю, месяц…        Мысль смыло жадностью губ Зевса, прижавшихся к его; они целовались, и они шагали в странном тандеме. Шаг назад, шаг в сторону, шаг назад… не отлипая друг от друга, не прерываясь на слова, которые вертелись на языке, но так и не слетали, потому что Гера знал, что поздняк уже метаться — и правда набегался.       Он хотел этого. Сам хотел, как сказал пацан: до трясучки. И эта была не метафора — его буквально потряхивало, когда лопатки соприкоснулись с покрывалом, когда Зевс потянул за край джинсов, непонятно когда успев расстегнуть те.       Герасима трясло, когда он приподнял бёдра, позволяя снять с себя всё, и когда смотрел, как раздевается Зевс; его, блядь, трясло, когда тот исчез на секунду и буквально влетел в комнату, кидая около койки весь пакет — боялся, что ли, что Гера в окно выйдет, если задержится на секунду дольше? Упаковки рассыпались по полу — это было слышно, — а Зевс уже нависал над ним, смотря так, будто не трахаться собрался, а жрать, прежде полив соусом.       Таким голодным взглядом они даже в армии не смотрели на жрачку — хотя с этим туго приходилось.       — Ты собираешься? — охрипшим от напряжения голосом спросил Гера.       А Зевс заткнул его — начал облизывать. Губы, слюна, жар языка, жалящего кожу, давление ладоней, сминающих плоть, словно тесто, ощущение рук, шарящих везде, ногтей, скоблящих по груди, животу, бёдрам, ногам… Рук, что подхватили Геру под поясницу, подтягивая к себе, будто он был весом с грёбаную пушинку. Герасим смотрел, как двигается макушка пацана, скатывающегося блядской дорожкой из поцелуев вниз, пока адски горячий рот…       — Бля-я, — выдохнул Гера, дёрнув бёдрами, и, стиснув в кулаке волосы, еле слышно прохрипел снова: — Бля…       Он не знал, отодрать от себя Зевса или заставить взять глубже — так и застыл на полпути, слегка выгибаясь; чувствовал, как зудит всё тело от желания, а тот уже до яиц заглотил, вытворяя, сука, такое языком, что казалось, он там раздвоился — или ещё что — и мир сейчас схлопнется. Гера не сдержался: задушил позорный стон, вцепившись зубами в губу, но тот всё равно вытек из него громким мычанием и жаром смущения, накрывшем волной аж до макушки.        Сравнить нельзя. Ничего из прошлого оказалось нельзя сравнить — даже приравнять к тому, как всё замирало внутри и как всё колотилось; он напрягался и расслаблялся; и ёрзал, и подавался навстречу, и вжимался задом в матрас. Хватался за Зевса и сжимал кулак, в бессильном движении ударяя по боку — не было такой позиции, в которой он нашёл бы покой. В которой мог бы лежать спокойно, как когда делал это… Не первый же минет в его жизни. И всё же… первый.       И первый такой, потому что никто никогда, блядь, одновременно не растягивал его влажным от смазки пальцами, как делал это сейчас пацан.       — Твою ж мать, — прохрипел Гера, откидывая голову и слушая следом стон, прогремевший сиреной на всю комнату.