Гера для Зевса

      Грёбаная звукоизоляция. Никакая — нулевая. Что постоянно возвращало Геру к реальности — правда, на каких-то пару секунд; до тех пор, пока он снова не тонул, хватая воздух губами, как выброшенная на берег рыбина. И то — снова до поры: пацан вылизывал его рот с завидным постоянством, растягивая прелюдию настолько, что Гера был готов жопу ему подставить, лишь бы ощутить там наконец член и понять, каково это — трахаться с живым мужиком.       Щёлкнул тюбик; больше смазки полилось… и снова он оказался на грани, когда Зевс отнял руку, вырывая разочарованный стон — задушенный подушкой стон. Потому что, блядь, не самое удачное место Герасим выбрал для брачных игрищ — если услышат, это будет пиздец. Особенно потому, что дед знал, кто сейчас находился в гостях — и это не барышня.       Можно, конечно, выдумать, что к «племяшке» Свята приехала девушка. Мол, они развлекались и не давали Гере спать, но у стариков, когда не надо, отменный слух — как объяснишь, что девушка Захара стонала грёбаным басом?       Тем самым, которым Герасим простонал сейчас — хоть кляп себе в рот суй, но тогда с поцелуями облом.       — Не зажимайся, — ещё и шепнул мучитель.       Ага, если не будет, то точно соберёт всех соседей вдоль забора. Они ведь люди такие: без комплексов — не постесняются нос сунуть в щели между досками.       Герасим до крови прокусил щеку изнутри и просипел:       — Хватит волынку тянуть.       И развёл шире ноги, приглашая его.       — Хочу, чтоб тебе хорошо было, — сверкнул на него глазищами пацан и вжался губами в кожу, прихватывая сосок.       Герасим смысла в этом не видел… До. Теперь же вздрагивал каждый раз, ощущал, как мышцы пресса сокращаются, а Зевс наверняка — как он стискивает его пальцы. И всё это происходило на автомате; происходило из-за одной сраной ласки: из-за языка, губ, щекочущего дыхания и слегка царапающей кожу щетины.       — Не спеши.       — Всю ночь собрался меня мацать? — глухо спросил Гера.       — У тебя снова возражения?       Пришлось прикусить язык.       Правда в том, что Геру пиздец как смущали повадки Зевса: он будто собирался… блядь, вот да — то самое собирался сделать.       — Прекращай, — подался в сторону Герасим.       Но тот уже присосался к нему, снова облизывая, как какой-то леденец на палке, а Гера в душе утром поплескался пять минут — не думал он о вечерних подлянках в лице нежданных гостей. Ещё и таких — ставящих его жопу в зону риска.       Как будто он сам этого не делал.       — Завязывай с психозами, — заметил Зевс, нависнув над ним.       — Ты хотел мне присунуть — суй, бля, — собрался он развернуться, чтобы встать раком.       Послышался смешок.       Гера обернулся, раздражённо вскинув брови.       — Какой же ты стеснительный, — сжал пацан его плечо.       — Чего-о?..       — Стеснительный, говорю, — повторил Зевс и одним движением уложил его на лопатки.       Да что ж такое-то?!       Что за приёмы у него, чтобы с такой лёгкостью вертеть им? И силы откуда столько?       — М?       — Может, ты сам не знаешь, как это делается? — спросил Гера зло. — Набрехал про опыт, а сейчас мысленно гуглишь, как, куда и что, пока теребишь меня…       — На такие провокации не ведусь, — вновь прижался тот губами к его груди. — Грех такое тело не помять: как вижу тебя, так слюни текут.       Вот чего такой голодный взгляд у него — ясно-понятно, блядь.        — Если я засну, считай, упустил ты свой шанс, — предупредил Гера и тут же едва не заскулил. К несчастью.       Ощущение бедра — каменного, сука, бедра, — вжавшегося в его, стало сраным апогеем. Зевс дёрнул его на себя, пройдясь членом по члену, потёршись и каким-то уму непостижимым образом пригвоздив своим весом к постели — так, что ни вдохнуть, ни выдохнуть; так, что точно не уснуть. Потому что ещё глаза эти невъебически странные в полумраке будто искрились, и Гера терял связь с реальностью, ощущая, что то ли с ума сходит, утонув в фантазиях, то ли свет так падает, делая взгляд пацана настолько зверски голодным, что…       Блядь.       Мысль прервалась нескончаемым многоточием, когда губы смяли, и Гера сам раскрыл рот, позволяя вылизывать тот изнутри: жарко, влажно, глубоко язык проникал; мягко и жестко давили губы; больно и возбуждающе цеплялись зубы за его плоть. Зевс кусал его и жалил, продолжая вдавливать в скрипучий матрас, но даже это — грёбаный звук — отходил на второй план: потому что Гера плавился, как пачка маргарина под июльским солнцем.       Это было ощущением камня, который точит блядская вода, а водой пацан точно не был: ни разу не прохладный и уж тем более не мягкий. Что хуже, Гера кайфовал, чувствуя, что сдвинуть его не может — мимолётно так понял он про себя, что внутри всё драло от наслаждения чувствовать вес на себе; наслаждения лёгкой болезненности, появившейся, когда пацан раздвинул его ноги, продолжая активно потираться, а затем — вот же ж сука, насколько Гера этого ждал — вжиматься крупной головкой в его дырку и — блядь, нет! — соскальзывать…       Он сам вильнул бёдрами — ну же! ну же! ну же! — и сипло застонал, когда манёвр повторился. Дразнил ведь наверняка. Как и всегда.        — Не спеши, — дышал Зевс часто, а дыхание щекотало губы Геры за секунду до очередного крышесного поцелуя.       Не, в качестве ультиматума: ему это нравилось — целоваться, то есть. А он и не думал, что может наслаждаться: ласка всегда являлась чем-то вроде приветствия-прощания для него. Или же единственной прелюдией, на которую он мог расщедриться, но в этот момент познавал совсем иные оттенки того, что из себя представляет глубокое знакомство губами. Это, блядь, даже ощущалось иначе: из него, казалось, сейчас душу высосут — таким были поцелуи пацана. Не жадными, не алчными — спешащими, — а именно до хуя голодными. Так, наверное, можно к стакану воды присосаться, если не пить пару суток, да ещё и трусцой бегать всё это время.       Подыхаю — отдай мне, Гера, всю слюну, что у тебя есть: что сейчас и делал Зевс. Он сосал его язык, кусал губы, скользил вдоль кромки зубов; толкался внутрь едва ли не до рвотных позывов, потираясь языком о язык, скользил вдоль нёба и доводил Геру до нервной трясучки, ведь дышать вроде как через нос нужно, а что-то воздуха постоянно не хватало…       Ломало его — будоражило; сучьи ласки и давление вынуждали раскрываться — он сам был готов завалить Зевса и оседлать его, лишь бы перейти к главному акту. Мурашки то и дело бегали от макушки к пяткам — лихорадило будто бы. Выворачивало наизнанку желанием: острым, болезненно простреливающим яйца…        Слух уловил утробное, грубое нечто: грубое по комбинации звуков — будто не слово, а перемолотый камень, выплюнутый осколками. Ругательство на непонятном ему языке, но точно ругательство — что ещё можно говорить с такой интонацией?       Гера прошёлся языком по губам, чувствуя сухость во рту, и тут же потонул в болоте очередного до хуя умелого поцелуя — мысли разбегались от таких. Вроде сказать что-то хотел, что-то ещё и сделать собирался, а стоило пацану приняться за его рот, как всё серое вещество утекало вместе с кровью вниз и мучительно пульсировало, пульсировало… пульсировало.       Адская какая-то мука. Остановите… я выйду. Нет, войду. Выйду-войду. Что должен был делать пацан, твою ж: входить-выходить из него!       — Я щас передумаю, — едва не выплюнул-простонал Гера. — И хуй тебе что обломится…       — Попробуй, — вновь промазал пацан, жёстче надавив и в который раз промазав.       — Сука, — голос звучал надрывно, а слово перешло в разочарованный стон.       — Я знаю, насколько ты хочешь… — протянул Зевс.       Гере оставалось зубами заскрипеть, когда он снова провернул сраный трюк: проехался членом по его промежности.       — Но мне нужны гарантии, — опалило подбородок дыхание пацана.       Сейчас?!       — Какие ещё, на хрен, гарантии?!       Гера попытался поймать его губы своими, но тот ушёл от прикосновения — ещё и рассмеялся. И так, что произошёл разрыв шаблона: на секунду показалось, что тембр стал на пару октав ниже — блядски сексуально, сказал бы Гера, но вслух бы никогда не признал такого. Пошлость дикая, потому что.       — Так вот как, — цепанул его в следующий момент за губу объект возмущения. — Мой голос для тебя звучит «блядски сексуально»?       Язык мазнул по уголку рта; губы прижались к челюсти. Жарко и больно — небось какая-нибудь отметка останется.       Из-за того, что мысли разбегались, Гера не сразу осознал, что как бы… что получается? Он вслух эту хрень сказанул?       — Говори уже, какие гарантии, — процедил Герасим, чувствуя, как смущение становится сраной перчинкой в супе из его эмоций.       — Что ты не выставишь меня за порог, не включишь заднюю после, — шептал пацан, между делом облизывая его шею, — не начнёшь снова мне угрожать… Хотя нет, это мне нравится — можешь угрожать… можешь, — поймал он мочку уха, стиснув на секунду зубами.       А Гера — всё блядь. Кончился будто. Вскинул бёдра, вжавшись в камень над ним, и потёрся о живую статую, тут же ставшую мягче пластилина: когда он опустил ладонь на упругую ягодицу, заставляя Зевса вжаться в себя.        — Нет… Нет, не спеши, — прошелестел тот тут же, а сам стояком в нём чуть ли не новую дырку пробурил.       Ебать.       И желательно Геру. Сейчас.       — Будет всё, — сипло подтвердил Зевс.       — Я состарюсь, — буркнул в ответ.       — Мне нужна гарантия, что ты понимаешь, под чем подписываешься, — навис над ним пацан, внезапно став серьёзным.       — То же мне время нашёл. А пробный период как же? — ляпнул он, в который раз пройдясь языком по губам.       Казалось, сейчас, столпись у окна всё село, Гера всё равно не смог бы остановиться; что он блядь на всё готов, лишь бы получить наконец то, от чего низ живота сладко перехватывало, а кожа полыхала. Плевать, что там пацан несёт — какие к хуям гарантии? Это Гера должен был требовать их, а не Зевс.        — Согласен стать моим до самой твоей смерти? — в упор спросил Зевс.       И откуда он этой псевдоромантической чуши понабрался?       — Да что угодно, — фыркнул Герасим.       — Неправильный ответ, — вновь вжалось мускулистое бедро в его.       Гера дёрнулся, хрипло застонав. Чуть сильнее — и он бы спустил, словно мальчишка.       — Согласен! — вырвалось нечленораздельным хрипом.       Зевс осклабился: хищно так, словно Гера подписал договор дарения; и в ту же секунду перешёл в ожидаемое с доисторических им времён наступление.       Будь у Геры вторая рука здоровая, он бы опустил обе, разводя шире ягодицы, чтоб пацан засадил ему как следует, как сейчас…       — Бля-я, — выстонал он, между одной гласной и другой, облизав губы раз с десять.       Не конский, конечно, но близко — дилдак Геры был поскромнее, — и всё же это до трясучки, до местного землетрясения, до плывущего зрения, до грёбаных звёзд перед глазами, до хрипов, сипов и гулких стонов, до ватных конечностей, до сочащегося, по ощущениям, сраным водопадом члена… охуительно, блядь. Охуительно чувствовать растяжение и тепло: живое тепло, а не то другое — пластиковое. Оно буквально наполняло Геру изнутри, словно пацан уже кончил внутрь, растекалось по жилам и возвращалось, концентрируясь внизу вместе с ощущением того, как Зевс подаётся назад, чтобы тут же засадить ему ни капли не плавным толчком. И Гере были не нужны ни паузы, ни его терпение, ни вот это — медленно и мягко, пока привыкнешь, — он хотел, чтоб внутри неприятно тянуло — и сейчас, и после; хотел, чтоб бёдра ударялись о ягодицы, а яйца — о промежность с громким шлепком; хотел, чтоб Зевс не носился с ним, словно с хрустальным, а трахал, уткнув мордой в матрас; чтоб владел им полностью и без остатка, без оговорок, без каких-либо дебильных правил, из которых Гера мысленно соорудил стену, чтобы спрятаться или спрятать остальной мир от себя — ещё как посмотреть. Чтоб разрушил стену запретов к хренам собачьим, заставляя его скулить и молить не останавливаться; заставляя подмахивать, потому что нужно глубже, сильнее, быстрее — так, что его задница вряд ли скажет спасибо и на что сейчас кристалически по хуй, ведь это та-а-ак хорошо, что от поясницы до затылка прошибает тупым удовольствием.       Тихий вздох, сорванный и такой говорящий, будто Гера всё это простонал вслух, между десятым толчком и хрен знает каким. Как-то получилось, что Зевс уже переворачивает его на живот, ставя для себя раком, будто куклу надувную; Гера не особо сопротивлялся, прогибаясь и позволяя себе нежелательную передышку, пока всё не встаёт на свои места: Зевс налегает на него, приставляет и толкается до упора… Сжимает плечо до ощутимой боли и принуждает двигаться навстречу.       Гере приглашения были без надобности: он и сам готов. В любой момент. Честное слово. Он и начал раскачиваться, игнорируя красноречивый скрип кровати — словно кролики, сука. Дома кровать ничуть не лучше… Хорошо, хоть не надувная — мелькнула мысль и пропала: спазм сковал низ живота. Он опустил руку, пережимая член у основания, потому что не хочется, чтобы этот творящийся с ним охренительный пиздец заканчивался так быстро.       А пацан навалился своими телесами, снова дарящими ощущение каменной плиты, желающей погрести Геру под собой.       — Не пацан — Зевс, — выдохнул на грани слышимости тот.       Гера хотел протянуть вопросительное «а?», а получилось «а-а-а!». Ода наслаждению, то бишь. Этого мимолётного отвлечения стало достаточно, толчка — достаточно, ощущения сжавшихся на коже пальцев и дыхания, щекочущего затылок, как и прикосновения губ — достаточно, чтоб контроль над телом полетел к хуям. Рука ослабла, член притёрся к простыне, ноги разъехались, и Гера содрогнулся, выгнувшись. Лоб упёрся в почему-то влажное бельё, мышцы свело, пресс окаменел, током дёрнуло, шибанув, мурашки пробежали вдоль спины, волоски на затылке поднялись, и между губ просочился ёбаный стон, больше похожий на скулёж псины. И Гера кончил с его именем, застрявшем в глотке:       — Зевс… — но всё же вылетевшем на выдохе.       Ощутил, как руки стиснули бока: его буквально дёрнули назад, на себя.       Раз, и снова, и два, и, блядь, четыре… Сука. И десять, и — бля, остановись! — пятнадцать… Нет, не останавливайся! И двадцать, и двадцать два — боже-е! Только не останавливайся!       Гера хрипел, елозя щекой и встречая каждый толчок с надрывом и ощущением, что он минутами назад не кончил; что ему снова померещилось. Вновь начинало тянуть и подбрасывать на каждом движении Зевса, если бы не смутное ощущение влаги под бёдрами, которая успела впитаться — хрен теперь поймёшь, холостой то был или нет. Да и не важно, потому что…       Влажные поцелуи, смешанные с бормотанием на том же языке, тягучем, шипящем, неразборчивом местами — словно пацан бредил, — ощущение, что ещё немножко, твою ж мать, и кровать под ними издаст последний жалобный скрип, сдохнув, — объясняй потом, что он тут делал (скакал на батуте?) — и боль… Стало больно, до того крепко обнимал его Зевс, но Гера должен был доказать, что не ваза — не разобьётся; сам завёл руку за спину, вжимаясь пальцами в плоть, на секунду, вновь показавшуюся ему гладким камнем, пока та не поддалась прикосновению.        — Прости… забылся… чёрт… Чёрт! — взволнованно пробормотал на ухо пацан.       Гера бы посмеялся — чёрт? серьёзно? — но это не тот звук, на который он был способен сию секунду. За столько лет единственным звуком во время секса с его стороны был грузный вздох: было тяжко, секунду — хорошо, и закончил — такой вот звук. Теперь же он устроил сраный концерт, надеясь, что у него всего один слушатель — Зевс. Но даже мысль, что его могут слышать, как-то не мешала факту, что он продолжал постанывать, вынуждая Зевса двигаться — той самой рукой, что сжимала чужой бок.       Гера снова возбуждался или возбуждался сильнее — хрен поймёшь, — и то, как Зевс резко ускорился, вбиваясь в него до шлепков, едва ли не заглушающих скулящие стоны, тонущее в подушке, которую он в какой-то момент притянул к себе — в какой, хуй знает, — не помогало разрядке. Он не в том возрасте, чтоб как пацан кончать по стопятьсот раз за час. Но кто, блядь, его будет спрашивать?       Как и насчёт позы — вертел им, как хотел. На спине, на животе, теперь на боку. Ногу его задрал, за живот притянул к себе, губами горячими в плечо вцепился, по шее поднялся, мочку прихватил, заставил повернуться и снова задохнуться, пока язык рот Геры заполнял, требуя того же в ответ. А он и рад стараться, позволяя пожирать себя в голодном, влажном до текущей по подбородку слюны поцелуе. Мозги совсем спеклись от обилия: и тут, и там, и сям — везде прикосновения, везде грёбаное удовольствие, пусть и очаги разные. Рот трахает, дырку членом растягивает, профессионально натягивая Геру, ещё и рукой, лапающей секунду назад за пресс, член обхватывает, начиная надрачивать.       Господи боже…       Гера вроде и вперёд толкался, а потом назад — из стороны в сторону, — чтобы и тут и там поспеть. Опоясывающее весь низ удовольствие легко было спутать с болью — всё там жало, ныло, порхало, перетекало от пупка к яйцам, от яиц к заднице, от задницы вдоль позвоночника — и наверх, и дальше, и, сука, по мозгам ударяло так, словно пацан его всего имел: и телесно, и интеллектуально, и в душу свой член засовывал, заставляя медленно издыхать от одухотворённого экстаза. Просветительного такого. Потому что не ошибся Гера в прогнозах: он действительно потреблял всю свою сознательную жизнь полуфабрикат, а до этого терпел, сколько мог, зверский голод… И то и другое выглядело теперь хреново с точки зрения человека, хныкающего в чужой рот не в силах сдержать голос, уже порядком севший, если Гера не ошибся. Что вероятно, потому что кисель из извилин в башке вскипел, и он только и мог, что подмахивать, потираясь о Зевса, чтоб чувствовать трение ещё и кожи о кожу: разгорячённое, едва ли не скользкое с его стороны скольжение, охуительное и нужное ему, чтоб в следующую секунду мнение поменялось, и он снова толкался в кулак и насаживался на блядский поршень пацана, который — блядь, нет! — уже успел полюбить, настолько тот божественно ебал его.        — Зевс, — мольбу в голосе хотелось задушить — вырвать с корнем, — но он повторил до хуя жалобно: — Зе-евс…       И дёрнул бёдрами; дёрнул резко, будто в судороге, чувствуя такое же ответное движение: порывистый, короткий толчок и череду таких же после. Гера кончал в чужой кулак; пацан кончал в него, и в какой-то момент подумалось, что он бы хотел, чтоб тот кончил в него, а не в презерватив — несуразно, небезопасно и, сука, почему-то до сжимающихся внутренностей волнующе.       — В следующий раз, — выдохнул Зевс в губы, одаривая шальным взглядом, как знал, какие идеи генерирует раззадоренный похотью разум.       Ага… Разбежался.       Гера облизал губы, действуя на автомате — словно мёртвый таракан, который продолжал дрыгать лапами. Всё кончено вроде, а он продолжал лезть и растягивать это… это всё… Всё то, что разом стало сложным.       И что теперь?