Бесстрашная

«Но я лишь беспомощно смотрел ей вслед, вертел ручку и с досадой молчал так же, как все прошлые годы своей утекавшей сквозь пальцы молодости…» – Что ты там печатаешь? – сестра выхватывает у меня из рук телефон. Мы уже полчаса трясемся в этом автобусе. Он старый и хрипит, как тяжелобольной. За окном медленно проплывают голые ветви облетевших кленов, золотистые березы и серые, будто плачущие, коробки пятиэтажек. – Мы скоро приедем? – Вика вертится на сиденье. Я ее понимаю: с радостью занялась бы чем-нибудь еще, чем торчала бы в душном салоне. От окраины города невозможно добраться до центра меньше, чем за час. Особенно в начале недели и особенно вечером. Сестра протирает рукавом запотевшее стекло и выводит на нем слегка кривоватое имя: «Вика». – Как дела на учебе? Что делали сегодня? – Учили грамматику, – неохотно отвечаю я и натягиваю на голову капюшон. – Я видела твой новый пост в «Букграме»… У тебя творческий кризис? Я догадывалась, что она тоже подписалась, но не думала, что она всерьез станет читать мои посты. – Что-то в этом роде. Поэтому я решила сделать перерыв и попробовать рисовать. – А что ты тогда печатала только что? Даже и не знаю, что ответить. Пусть думает, что это было сообщение подруге. На тротуарах разводы слякоти, будто сейчас весна, в мутных лужах отражаются неоновые огни витрин, мимо нас снуют прохожие в надвинутых на лоб шапках. На следующей неделе обещали первый снег и очередное похолодание. – Я хочу сменить стиль, – неожиданно заявляет Вика, когда мы подходим к вращающейся двери торгового центра. Я прикидываю в уме, что нам предстоит купить и от мысли о том, сколько все это будет стоить, у меня начинает кружиться голова. Я бы тоже сменила стиль, если бы только знала, что подойдет мне больше. В последние два года я не носила ничего, кроме темно-синих свитеров и темно-серых кофт на молнии в сочетании с белыми рубашками. Вика говорит, что в них я больше напоминаю школьницу, чем студентку вуза. – Как думаешь, что мне пойдет? – спрашиваю я сестру, и она окидывает меня критическим взглядом: – Мне кажется, все черное, потому что у тебя круги под глазами, и вообще ты похожа на вампира. Я толкаю ее локтем, когда мы поднимаемся по эскалатору. За блестящими витринами замерли и позируют безлицые манекены. Вика останавливается напротив первого и показывает на него пальцем: – Хочу этот свитер. Пока она вертится перед зеркалом в примерочной, я задумчиво прохожу по рядам сиреневых и пастельно-розовых свитеров. Если подумать, то в последний раз я носила розовый лет десять назад. В нашей школе была традиция устраивать празднования дней рождения одноклассников. В тот год мне купили розовое платьице с многослойной пышной юбкой в пол, и я ужасно гордилась им. – Так ты хочешь купить розовое? – любопытствует сестра, выглядывая из примерочной. – Знаешь… а тебе, наверное, пойдет. Она берет еще одни плечики с блузкой с кружевным воротником и скрывается за шторкой. Я в замешательстве набираю сообщение Лесе: – Ответь, это срочно! Мне нужен твой совет! Через несколько секунд приходит ответ: – Что там у тебя такое?? – Розовый или черный? – И то, и другое. Я разглядываю ряды и полки, но, к досаде, не обнаруживаю ни одной вещи с этим сочетанием: – Красно-черный или бело-розовый? – Однозначно первое. Сестра снова выглядывает из-за шторки со словами: «Мне идет?». Я киваю и неуверенно дотрагиваюсь до свитера с рукавами-фонариками. Он приятный на ощупь, в бело-розовую клетку с треугольным вырезом и большими пуговицами. Если я надену что-нибудь подобное, это ведь уже буду не я? По крайней мере, не та я, какой меня все привыкли видеть. Будто притворюсь, что стала другой. Перед зеркалом заправляю волосы за уши и долго разглядываю свое отражение. В этом свитере я будто стала меньше, превратилась в персонажа из игры с большими глазами и короткими кукольными ручками, нелепо торчащими из-под широких рукавов. Сестра резко отдергивает шторку, напугав меня едва ли не до полусмерти. – Ты что делаешь!? Я подумала, это консультант! На ее губах играет плутоватая улыбка. – Нет, это всего лишь я! Кстати, отлично выглядишь. Но мне уже скучно, поэтому давай выбирай быстрее. – Это только первый свитер! Я покупаю его и еще один – бледно-фиолетовый с лиловым цветком. Мы переодеваемся и прячем старые вещи в мою сумку. В соседнем отделе продают очки; Вика берет солнечные, несмотря на то, что за окном бушует ветер, яростно срывающий с берез последние золотые листья. – Это на будущее, – говорит она и пристраивает очки на нос. – Скажи, я похожа на шпиона? – Скорее на огромную муху, – смеюсь я. Вика кладет в корзину два одинаковых браслета из стеклянных бусин и газировку в жестяных банках. Когда мы наконец оказываемся на улице под моросящим дождем, она сжимает мою руку. – Тебе тоже не хочется домой, да? – спрашивает она со вздохом. Я киваю. На остановке под крышей набилось столько народу, что нам не протиснуться: мамы с чихающими малышами и старушки, расталкивающие всех вокруг своими необъятными сумками и пакетами. Пожалуй, стоит открыть зонт. С залитой дороги, в которой, танцуя, отражаются расплывающимися звездами огни фонарей, тянет сыростью и какой-то особенной прохладой, которая бывает только в октябре. Поднимая фонтаны брызг, мимо пролетают автомобили. А ведь владельцы даже не представляют, какие они счастливчики! Им не нужно торчать здесь на остановке, и на них не льет с неба. Совсем скоро они будут дома, сидеть за столом, жалуясь на то, как им надоело стоять в пробках. Окажись они на нашем месте, они бы не жаловались. Вика предлагает мне поиграть в слова. Я начинаю с «А» и самого очевидного, что первым приходит на ум: – Апельсин. – Набросок, – устало отвечает сестра, прижимаясь ко мне плечом. Пряди ее мокрых волос прилипают к моей щеке, и мне становится щекотно. – Корабль. – Лектор. – Рисунок, – я отвечаю, не задумываясь. Сестра замолкает и глядит на мерцающий фонарь на противоположной стороне улицы. Кажется, будто он подмигивает проносящимся мимо машинам. – А кого ты нарисовала в том посте? – спрашивает Вика. Пару часов назад вместо новой главы, я выложила в блог фотографию своего блокнота с двумя неудачными и одним сносным наброском с подписью: «Взяла перерыв от писательства, теперь заново учусь рисовать. Не теряйте». Я и не заметила, что Вика тоже оставила комментарий. – Это был портрет нашей новой преподавательницы. Мне стало скучно, вот я ее и нарисовала. Сестра тоже так делает: все поля ее школьных тетрадей сплошь исчерканы незатейливыми узорами, портретами авторов и персонажей, которых они обсуждают на уроках литературы, поэтому она не удивляется, когда я рассказываю ей о том, что рисую во время лекций. Но это наброски, мелочи. До полноценных картин мне далеко. Вика запирается в своей комнате – каждую среду у нее занятия по фортепьяно и вечерами она с остервенением бьет по клавишам, готовясь к завтрашнему дню. Я возвращаюсь в свою комнату – нас разделяет одна тонкая стенка – зажигаю свет и открываю бельевой шкаф. Здесь давно уже никто не убирал: с полок торчат рукава неглаженных кофт, вешалкам едва хватает места и они прижались друг к другу так тесно, будто их кто-то напугал. Я разглядываю черно-синие и бледно-серые рукава рубашек, пиджаков и джемперов, и мне становится как-то не по себе. Все в одной палитре. Розовый свитер ни за что не впишется в их мрачную компанию. – Вика! – зову я, но сестра не откликается. Приятную тишину улицы, наполненную монотонным постукиванием капель по подоконнику, прерывает резкий фортепианный аккорд. Я с трудом втискиваю розовый свитер в строгий ряд его похоронно хмурых собратьев и сажусь на кровать. Экран ноутбука загорается голубоватым светом, я ввожу пароль и в задумчивости застываю перед экраном. Имеет ли смысл вообще что-нибудь писать или переписывать, если рассказ не задался с самого начала? Во вкладке «опубликованные» висят пять глав. Я смотрю на них с минуту, но прежде, чем курсор мышки доползает до слов «удалить главу», в комнату стучат. – Вика, это ты? – я не оборачиваюсь. – Да! Хочешь послушать, как я играю? – Я и так все прекрасно слышала. Подожди чуток, я занята. – И чем же? – она подходит ближе и спиной вперед падает на кровать, а затем с улыбкой на все лицо заглядывает в экран. Я быстро опускаю крышку ноутбука. – Ты собиралась удалить главу? – она испуганно косится на крышку, обклеенную наполовину стершимися наклейками. Я фыркаю и откладываю ноутбук в сторону. – Даже если и собиралась, то что? Она мне не нравится. Ни одна не нравится. Сестра долго молчит и наконец задумчиво произносит, болтая ногами в воздухе: – Это все из-за тех комментариев, да? Но те, кто их оставляет… Они сами-то умеют писать? Леся говорила мне то же самое. Но она не права. Разве может такое быть, чтобы одновременно ошибались трое? Но сестра на стороне Леси, а, значит, теперь их уже двое против трех. – Неужели тебе понравилось то, что я придумала? – с недоверием спрашиваю я, подтягивая колени к груди. Когда Вика начала играть, я положила подушку на голову и зажала уши, чтобы не отвлекаться. У меня почти получилось собраться с мыслями и удалить эту неудавшуюся главу, но сестра вдруг вломилась в комнату. А вот теперь она заявляет, что мои критики ошиблись? – А как ты объяснишь их слова о том, что мой текст – поверхностный? «В нем одни диалоги», – это факт, – продолжаю я со вздохом. Я почти выучила эти слова наизусть. – Может быть, мне просто не подходит герой, как думаешь? Я пыталась понять, как мыслит взрослый мужчина, но откуда мне знать, что у него в голове?.. – Твоя проблема в том, что ты слишком много думаешь, – произносит Вика. Она лежит, запрокинув голову вверх и глядит в потолок с таким видом, словно это безбрежное голубое небо. Но сколько бы я ни пыталась сделать то же самое, мне всегда мерещатся какие-то нелепые вещи – то паук проползет по плинтусу, то тень от шкафа ляжет на половину потолка. А на шкаф будут падать тени от банки с карандашами и фигурки кошки, похожие на чье-то насмешливое лицо. – Но как я могу не думать? Знаешь, это не так-то просто, как тебе кажется. Вика кивает с видом знатока. – Знаешь, чем отличаются живые герои от всех остальных? – Чем же? Она ничего не знает о писательстве. – Первые действуют, а вторые просто лежат и смотрят в потолок. С этими словами она резко поднимается с кровати. Я долго слежу за тем, как полоска света, выползающая из-за двери, добирается до стены в коридоре, и меня внезапно охватывает странное беспокойство. Что, если она права? Может, когда персонажи много говорят, это и не плохо вовсе? Может, диалоги и делают их живыми? Диалоги – это действия? Я совсем запуталась. Однообразное бренчание по клавишам в соседней комнате продолжается еще около получаса. Я лежу в кровати на боку, подтянув колени к груди, и разглядываю кусок обоев, отслоившихся от стены. Вот было бы здорово стать крошечным человечком, размером с ластик или со скрепку. Когда ты крошечный, все вокруг кажется таким огромным и оттого таким значительным. Если по стеблю ромашки ползет муравей, разве человек это заметит? Человек, может быть, и заметил бы ромашку, но он слишком спешит и даже не знает, что муравей ползает прямо у него под ногами. Но маленький человечек непременно заметил бы муравья. Для него даже эта тень от обоев показалась бы настоящим бескрайним полем. Я прикрываю глаза и медленно проваливаюсь в сон. Среда, 12 октября Яростная трель телефонного звонка заставляет меня моментально вскочить с кровати. Уже восемь утра! Как такое может быть? Из-за тонких занавесок проглядывают лучи мутного рассветного солнца. Огни фонарей один за другим исчезают в белесой дымке, висящей над утопающими в тумане крышами. Я снимаю трубку. – Ты там где? Спишь, что ли? – заспанным голосом бормочет Леся. Я тру глаза в попытках сообразить, сколько времени осталось до начала пары и имеет ли смысл собираться в университет прямо сейчас. – Правда, что ли, спишь? – повторяет подруга громче. – Нет, не сплю… Но я проспала немного. – Немного?! Через сорок минут начинается семинар! Ты же не успеешь! Может быть, за пятнадцать минут я и соберусь, но ведь все равно опоздаю на полчаса. Сейчас час-пик и утренние пробки. – Буду ко второй, – отвечаю я и вешаю трубку. В кухне горит свет, и когда я подхожу к столу, сестра оборачивается и показывает мне язык. – Ну ты и соня, – с усмешкой бросает она, дожевывая тост с клубничным медом. – Я все слышала! – Тебе хорошо говорить, у тебя школа через дорогу, – сонно отвечаю я. Достав из шкафчика чашку, ополаскиваю ее под краном и читаю список, прикрепленный к дверце шкафа – ежедневное напоминание от мамы: купить молоко и тосты; полить фикус; вытереть пыль в гостиной; пропылесосить в прихожей. Напротив пунктов наши имена: первое и второе выполняю я, третье и четвертое – Вика. – И вот опять мне пылесосить, – жалуется она. – Почему мне вечно достается все самое нудное?! Я пожимаю плечами. – Наверное, потому что ты приходишь домой раньше меня. – Неправда! У меня сегодня фортепьяно до самого вечера! Густой туман заволок все улицы. Кажется, будто он пробрался внутрь домов, заполз под кровати, а теперь ждет, как бы выпрыгнуть и накинуться, когда ничего не подозревающие хозяева отопрут квартиру и шагнут в темноту коридора. Я срезаю путь через парк и быстрым шагом иду по тротуару, блестящему после вчерашнего дождя. Небо по-прежнему хмурится, и из-под блеклой дымки тумана на горизонте в конце проспекта проглядывают гряды мрачных облаков. Леся встречает меня у входа в университет, и мы обнимаемся. – Ты вообще в курсе, – сходу начинает она, – что у нас сегодня два семинара подряд? У меня нет конспекта, а ты все проспала. Я ужасно опозорилась! – Опозорилась, потому что конспекта нет? – Именно! Ты вчера мне не ответила! Я вздыхаю и закусываю губу – ужасная привычка, от которой пора бы давно избавиться. – Вчера я весь вечер размышляла о деталях, – наполовину вслух, наполовину про себя произношу я, – но сейчас мне уже начинает казаться, что они не так важны. – Чего? – подруга, нахмурившись, распахивает передо мной дверь. – Ты о чем вообще? – О писательстве. Сестра сказала мне, что я слишком много думаю. У Леси всегда был проницательный взгляд, но сейчас я ощущаю его на себе особенно отчетливо. – Знаешь, мне кажется, что она права. Когда я снимаю куртку в коридоре перед кабинетом, лицо подруги вытягивается. Она приоткрывает рот. – Ого, розовый! Решила все-таки не брать красно-черный? – Сестра уговорила, – сама не знаю, зачем я сказала так. Разве не я сама выбрала этот свитер? В приглушенном свете ламп на потолке приоткрытая аудитория кажется единственном светлым островком посреди темного коридора. Из окон в самом его конце блеклые квадраты ложатся на паркетный пол, но большая часть погружена в тень. Мы с Лесей решили, что нашей партой в этом кабинете будет предпоследняя у двери. Подруга долго роется в сумке, выуживает из нее тетрадь и демонстративно бросает ее на стол прямо передо мной. – Вот, – фыркает она, – у меня нет конспекта. А у меня записан только заголовок темы, первый пункт и одно правило – но все это занимает от силы пять строчек. Интересно, что она подумает, когда поймет, что мне просто нечего было ей прислать? Леся ошарашенно смотрит в мою тетрадь. – Ты что, тоже ничего не записала?! Вчера мне было совершенно не до этого. Я думала о дожде и о том, почему именно в октябре он так часто льет с неба. У подруги в глазах светятся одновременно осуждение и мольба. – Но ведь сейчас семинар… Нам нужны правила и все такое, ты же понимаешь! Она поворачивается к соседке сзади – Лене Демидовой, которая вечно сидит одна, и просит у нее конспект. Все эти разговоры навевают на меня невыносимую скуку. На ум снова приходят вчерашние слова сестры. Может быть, все дело в том, что мне пора перестать отвлекаться и действительно заняться делом? Но едва я успеваю открыть блокнот, чтобы взглянуть на свой рисунок, как в кабинет входит Елена Вадимовна. На ней та же темно-синяя вязаная кофта, что и вчера, справа на груди приколота брошь – цветок с пятью малиново-розовыми лепестками. Проходя мимо нашей парты, она, по всей видимости, замечает: что-то в аудитории изменилось за этот короткий десятиминутный перерыв. – Вероника Звягинцева, здравствуйте. Вы наконец пришли? Я вздрагиваю. Разумеется, пришла. Просто проспала немного. – Можно мне взглянуть на ваше домашнее задание? Леся моментально меняется в лице. В бегающем взгляде, как на табло, мигает: «А ведь я говорила тебе!». У нее есть оправдание, а у меня нет. Вчера я была на лекции. Поджав губы, я молча передаю тетрадь вперед. Минута ожидания тянется смертельно медленно. Елена Вадимовна поправляет очки. – Гм-м… Очень интересно… почему вы почти ничего не записали? Потому что мне все это неинтересно. Потому что мне все равно. Но вслух я произношу совсем другое: – Извините меня, пожалуйста. – На первый раз прощается, но в другой раз я поставлю двойку. Грамматика – это очень серьезный предмет. Это, можно сказать, точная наука. Здесь никак нельзя без правил. Я надеюсь, вы это понимаете? У нее строгий и пытливый взгляд. Такой, будто я сделала что-то из ряда вон выходящее – разбила окно или выкинула со второго этажа цветочный горшок и он разлетелся вдребезги. – Я все понимаю. Леся морщит нос и со вздохом отворачивается. Я не обращаю на нее внимания и, получив позорную тетрадь обратно, открываю блокнот. В прошлом году мне попалась одна любопытная книга о писательстве; ее автор утверждала, что пытаться унифицировать детали – все равно, что нанять каток и пытаться сравнять с землей одуванчики и траву. Останется лишь безликое, начисто выглаженное поле. Персонаж, которого я придумала, – немного странный, но вполне себе обычный преподаватель. Да, он красавец, но это не добавляет ровным счетом ничего к его рассеянному и немного вздорному характеру. Я грызу кончик карандаша, пытаясь сосредоточиться, но не слушать лекцию не получается: Леся так старательно строчит в тетради, что меня начинает мучить совесть. Наверное, если бы я стала маленькой-премаленькой и могла спрятаться, то меня бы не волновало то, что Елена Вадимовна вновь делает мне замечание. – Вероника, вы что-нибудь записываете? – Да… Конечно. Но кончик ручки слишком медленно движется по листу. Буквы мелкие и кривые, будто их заколдовали и им тесно между строк. С каких пор у меня стал такой ужасный почерк? В школе я выиграла конкурсы по каллиграфии, но все это было так давно, что, теперь кажется, в другой жизни. Все совсем иначе… сейчас.