Бесстрашная

Мама передает папе солонку и с отсутствующим выражением лица поворачивается к окну. За ее плечом бледная желтоватая клякса, которая еще так недавно была солнцем, стекает за туманный горизонт. Я разглядываю листок лаврушки в свекольном бульоне и стараюсь ее не слушать, но ничего не выходит. И когда все это наконец кончится? – Нет, ну вы только послушайте ее! – подхватывает папа. – Ей не нравится учиться! Для чего же ты тогда, спрашивается, поступала в университет? Может, если сделать вид, что я ничего не слышу, то им надоест и они наконец включат телевизор? Вика пинает меня ногой под столом. – Ответь ты им уже хоть что-нибудь. – Я не хочу. До сих пор помню, какое лицо было у папы, когда я сказала, что ему лучше забыть о слове «учитель» в этом доме. Тогда он решил, что я совсем спятила. Это верно, что учителями становятся единицы даже среди выпускников педагогических вузов, но я отпиралась и стояла на своем. Тогда он вышел из комнаты и хлопнул дверью. – Ты не хочешь ничего сказать нам, Ника? – у мамы такое скорбное выражение лица, будто мы на похоронах. Вика с непричастным видом ковыряет вилкой помидоры в своем салате. Я молчу. Тишину, повисшую над кухонным столом, прерывает папа: – Если тебе так не нравится, ты, конечно, можешь не учиться. Но потом не вини нас ни в чем. – Я вас не виню. Мне не нравится учиться вовсе не потому, что наш университет – скучнейшее место на земле, где на лекциях хочется зевать и лежать лицом на парте. Просто у меня не ладится с писательством. А этот ужасный ужин окончательно выбивает меня из колеи. Я поднимаюсь из-за стола. Из духовки валит пар, мама надевает рукавицы и вытаскивает оттуда противень. – Значит, и шарлотку ты тоже не будешь? – возмущенно бросает она мне. Будто это что-нибудь изменит. Я падаю на кровать ничком, утыкаюсь лицом в подушку. Рука тянется к телефону. Открыть «Букграм»... Удалить посты. Стереть все опубликованное. Леся утверждает, что когда училась в шестом классе, то каждый день писала стихи. Но потом ведь бросила? Значит, и я могу бросить? Но что за этим последует? Те семнадцать человек, трое из которых – критики, даже не заметят, если я все удалю. Я права или я ошибаюсь? Печатаю сообщение Лесе, затем стираю: она сейчас в зале и наверняка занята. Пританцовывает на беговой дорожке или поднимает что-нибудь тяжелое, пока телефон валяется на дне сумки. Вздыхаю и переворачиваюсь на бок. Если долго смотреть в потолок, может показаться, будто тени на нем движутся, как разводы в луже бензина, когда наступаешь на нее ногой. Моему персонажу двадцать семь. Но я толком ничего о нем не знаю. Он похож на фигурку, вырезанную из картона. В детстве я любила фотографироваться с такими, но мне быстро надоело – куда лучше ведь для фотографий подойдет настоящий живой человек, чем стенд? Все в доме знают, что когда я срываюсь, то в мусорное ведро летит все, что попадется под руку – старые блокноты, листочки с записями, безделушки, старые карандаши и ручки без стержней. Я сгребаю весь свой хлам со стола и начинаю с остервенением сортировать его – что-то сразу отправляется в утиль, остальное – по местам или в коробку под столом. Дверь приоткрывается. – Ты чего такая обиженная? – ворчит Вика, дожевывая кусок шарлотки. Пока я решаю, отвечать ей или сразу выставить ее из комнаты, она громко вздыхает и садится на кровать. – Если честно, у меня тоже кризис… Пианино уже до смерти надоело. Но им разве об этом скажешь? – она косится на дверь. Я прекрасно ее понимаю и разделяю ее опасения: стоит только заикнуться об этом, и весь этот неприятный разговор начнется заново. – Тебе хорошо, – продолжает сестра после короткого раздумья, – осталось всего год учиться. А мне еще… – она загибает пальцы, – целых три. И это только до школьного выпускного. Я разглядываю альбом для рисования с белоснежными страницами и сиреневыми крокусами на обложке. – Может, тебе стоит попробовать рисование? – не знаю, зачем я сказала это. Такое чувство, будто я просто повторяю Лесины слова. – Рисование? – скептически переспрашивает Вика. – Точно. Я вручаю ей альбом и выпроваживаю ее из комнаты. Если у нее кризис с фортепьяно, пусть попробует что-нибудь другое. Просто игнорируй их. Не все так катастрофично. Я бы так и поступила. Непременно. Если бы только знала, как. Понедельник, 17 октября Моросящий дождик бьет в лицо. Я пересекаю улицу и быстрым шагом направляюсь в сторону университета. Возле турникетов собралась толпа; я протискиваюсь между сумок, рюкзаков и мокрых капюшонов тех, кто, как и я, никогда не сдает верхнюю одежду в гардероб. На четвертом этаже темно и тихо – люди как будто вымерли и осталась только тишина опустевших коридоров. Черные столы бликуют в свете, льющемся из окон вдоль длинного коридора, который заканчивается деревянной дверью в аудиторию. Здесь будет лекция. С каждым годом я как будто все больше становлюсь невидимкой – если раньше меня замечали в коридорах и хоть иногда здоровались, то теперь… Одногруппницы толпятся у стола. До меня доносятся обрывки их разговора. – Лучше бы я поспала еще часок… – Точно! С другой стороны, скоро будет тест по новой теме… лучше не пропускать пары сейчас. Приближается окончание семестра. Промежуточные тесты вот-вот начнутся. А за окном как будто другой мир: серая ворона скачет по карнизу, а затем резко вздымается в воздух и хлопает крыльями, разевая клюв. Я провожаю ее взглядом. Вот она, свобода. Птицы улетают и понятия не имеют о том, как скоро вернутся. И вернутся ли? Приближающиеся голоса становятся все громче. Лиза переглядывается с подругой. Я скрещиваю руки на груди. – Привет. – Привет, помнишь нашу просьбу? По спине пробегает холодок от этой ее улыбочки. Я не удалила текст из блога, а, значит, они могли его прочитать. – Не делай такое лицо. Можешь не переживать, мы никому не расскажем. Я нервно сглатываю. – Что не расскажете? – Название твоего блога. Ты же не хочешь, чтобы они узнали, как ты пишешь? У меня рябит в глазах. Вот, что бывает, когда поступаешь не так, как считаешь нужным. Если бы я удалила текст, ничего этого бы не случилось. – Вы… читали? – О, конечно, – Лиза продолжает улыбаться, поглядывая на подругу. – Но ты можешь об этом не переживать. Болезненное осознание происходящего разрастается во мне, как клякса, будто кто-то плеснул едкие чернила на белый лист. Кап-кап. – И… вам не понравилось? – спрашиваю я упавшим голосом. Маша, все это молча наблюдавшая за подругой, встряхивает короткими волосами: – Ну, как тебе сказать? Оставляет желать лучшего. Но если ты дашь нам переписать конспекты, мы, так и быть, никому не скажем. Я беспомощно оглядываюсь по сторонам. Где же Леся? Почему ее никогда нет рядом в такой момент? Они точно издеваются. Тут меня осеняет, и я быстро вынимаю телефон из сумки. Парочка нажатий, и они не смогут никому ничего доказать. – Ничего не выйдет, – я с ухмылкой поворачиваю к ним экран. – Я все стерла. Лиза ошарашенно моргает, а затем бросает быстрый взгляд на Машу. Я представляю, как они лопаются от злости, будто воздушные шары. – Ну и дура же ты! – вырывается у Лизы. Не произнося больше ни слова, она хватает подругу за руку и они удаляются к столу. Я отворачиваюсь к стене и, взглянув на пустую серую иконку в разделе профиля, бросаю телефон на дно сумки. Слезы падают на рукав свитера, заливают пол. – Ты чего ревешь? – Леся подсаживается на соседний стул. Сегодня особенный день – пришли почти все, и теперь мест не хватает. Краем глаза я замечаю, как девушки из другой группы берут стулья, стоящие в конце аудитории, и ставят их рядом с партами своих подруг. Вдруг становится очень тесно. Леся трясет меня за плечо. У меня как будто отнялся язык, поэтому я молчу и не поднимаю головы, уткнувшись лицом в согнутые локти. – Ладно, потом расскажешь, – она начинает доставать тетради, бросает на парту ручку и упаковку мятных жевательных конфет. Я бы попросила у нее одну, но во рту пересохло, будто я съела целое ведро песка. Когда она наконец зайдет в «Букграм» и увидит удаленный профиль, интересно, что она подумает? Что я совсем глупая? Что мне стоило сначала посоветоваться с ней? Не хочу об этом думать. Сегодняшняя лекция по детской психологии пройдет мимо моих ушей – это единственное, в чем я могу быть уверена наверняка. Я пишу на клочке бумаги: «Я удалила свой профиль». Леся таращится на лист, а затем поднимает на меня изумленный взгляд. Я вздыхаю. К тому времени, как она решит, что я совсем спятила, я заведу новую страницу, и никто не узнает, что это я. Может, мне создать новый аккаунт художника? «И зачем ты это сделала?» – так и знала, что она не поймет. Я пишу в ответ: «Просто так» и демонстративно отворачиваюсь к доске. Если бы детская психология была так важна, я бы тоже слушала внимательно. Но в голове вертится только одна мысль: «Ты такая трусиха, Ника». Вика толкает нашу тележку между рядами. В нее летят заколки-бабочки, розовый ободок, подвеска с зайчиком и неоново-розовая помада. Быстрым взглядом я окидываю полки супермаркета в поисках того, что я могла упустить. Старушка, выбирающая духи для своей внучки, странно косится на нас. – Зачем тебе все это? – спрашивает Вика, неодобрительно качая головой. – Мама точно скажет, что это трата денег. – Но ведь это мои деньги, – парирую я, и отнимаю у нее ободок. – Ты даже не представляешь, как мне все это осточертело. – Что осточертело? – она непонимающе моргает. Тележка перегородила проход, и теперь за нами собралась целая толпа недовольных. Вика быстро убирает ее с прохода, и с кислым выражением лица сверлит меня взглядом. – Ты ведешь себя как ребенок. – Ничего подобного. По пути мимо полок с мармеладом, зефиром и упаковками шоколадных конфет, я цепляю упаковку розового зефира. Раньше всегда был белый, а теперь будет розовый. Какая разница? Я же не могу всю жизнь ходить в одном и том же и есть то же самое? – Давай зайдем в раздел одежды, – умоляю я, когда Вика разворачивает тележку в сторону касс. – Еще рано идти домой. – Но нас мама ждет. Помнишь, что ты обещала? О, конечно. У нее завтра конференция, и вчера она слезно умоляла меня помочь с оформлением слайдов для презентации. – Мы все успеваем, – я хватаюсь за противоположный край тележки и тяну ее на себя. Вика упирается ногами в пол, но косые взгляды двух парней ее возраста заставляют ее уступить. Она выбирает себе джинсы целую вечность, хоть сама и говорила, что мы опаздываем. – Ну ты и копуша, – фыркаю я и бросаю в тележку кардиган, обшитый большими розовыми цветами. Я веду себя как ребенок? Иногда мне кажется, будто кто-то подменил меня, и случилось это не так давно. В мое тело словно вселилась какая-то другая девушка, которая действует от моего лица. Рассматриваю в зеркало за шторкой примерочной свои всклокоченные волосы. Может быть, обрезать их? Все равно мешают, да и возни с ними невыносимо много. – Ну, ты выбрала наконец? – я заглядываю к Вике. Она крутится и позирует у зеркала, упирая руки в бока. – Не торопи меня. Ты сама сказала, что у нас полно времени! – Но уже половина шестого! Улыбка моментально сползает с лица сестры, и она снимает с крючка три пары потертых джинсов. Мне придется выложить за это кругленькую сумму. Сквозь сомнение, начинающее вдруг свербить где-то в груди, я протягиваю руку к стразам на стойке у самой кассы. Розовые стразы на лицо. Вот чего-чего, а подобных вещей я в жизни никогда не покупала. Но ведь все когда-нибудь бывает впервые, правда же? В полумраке комнаты экран телефона подсвечивается бледно-голубым. На часах половина двенадцатого. Я мучительно пытаюсь выбрать между двумя вариантами: начать заново вести «Букграм» или всерьез взяться за рисование? Лежа на кровати, я натягиваю на голову одеяло. Слишком душно. Экран телефона загорается вновь. Это Леся. – «Ты что, спишь уже? Ни за что не поверю!» – «Нет, не сплю, а что?» Она долго набирает сообщение, а когда оно наконец приходит я приподнимаюсь на кровати, с ужасом глядя на мутные пятна фонарей за занавесками. Завтра тест по грамматике. У меня это совершенно вылетело из головы! Вторник, 18 октября Леся с хмурым видом толкает меня в плечо: – Ты готовилась? Я качаю головой и отворачиваюсь к двери. Сквозь щель в кабинет просачивался свет из коридора. Я вижу краешек окна, а за ним пелену, повисшую над домами, седую, словно болотный туман. Леся вздыхает и ложится лицом на парту. – Нам конец, – скорбно произносит она. – Сегодня даже списать не у кого. Хотелось бы мне ее успокоить, вот только чем?.. Сосредоточенные выражения лиц девушек за соседней партой до жути нервируют меня. Они готовились, и им не о чем беспокоиться. Им, а не мне. – Я надеюсь, что в крайнем случае нам разрешат переписать – не знаю, кого я успокаиваю этим больше: себя или подругу. – В конце концов, это же не итоговый тест. – Но промежуточный, – тяжело вздыхает Леся. – Если завалим его, нам по-любому влетит. Я бы готовилась, но когда в доме все улеглись и пианино наконец стихло, я открыла нижнюю столешницу комода, вынула из нее потрепанную папку, заклеенную скотчем и сидела на полу, держа ее на коленях. В коридоре послышались шаги, щелкнул выключатель. Тогда я резко вскочила, и листы разлетелись в разные стороны: на ковер, под комод, а один застрял между столом и стеной. В средней школе я только и делала, что рисовала, будто мне ничего, кроме этого, не нужно было. Теперь все иначе. Мне всегда казалось, будто если грызешь ручку, то думается как-то быстрее, да и выглядит это так, будто ты размышляешь настолько усердно, что не обращаешь внимание на то, как это смотрится со стороны. Я вырываю лист и протягиваю его соседке впереди, потом поворачиваюсь к себе и кусаю кончик ручки. Нужно просто представить, что вся эта пытка скоро кончится. Подумаешь, тест! Через пару лет это все не будет иметь никакого значения. Распущенные волосы Леси лезут ей в лицо. Я перебираю в пенале карандаши, будто ищу что-нибудь важное: может, новую ручку, ластик или шпаргалку? На самом деле, просто делаю вид. Елена Вадимовна не поднимает взгляда. За окном слышится низкий гул, но самолета не видно: все небо затянуто пепельными облаками. После обеда точно пойдет дождь. Я ловлю на себе вопросительный взгляд и быстро отставляю пенал в сторону. Стоило быть чуть-чуть потише. Но внутри меня все кричит, и мне тоже хочется закричать. Бросить что-нибудь в стену. – Как тест? – Даша подходит к нам в коридоре; ее лицо сияет, будто ей заранее известен результат, и результат этот, непременно, отличный. Леся вздыхает и опирается руками о подоконник. Я ее понимаю: меньше всего сейчас хотелось бы обсуждать грамматику, но Даша настаивает, и мне приходится отвечать. – Я не уверена. Может быть, хорошо, может быть, на тройку. Мы не готовились. Леся делает вид, будто внимательно рассматривает свои ногти. Я переминаюсь с ноги на ногу. – Чего же вы так? По лекциям проще простого подготовиться, – Даша улыбается, а потом разворачивается и направляется в конец коридора. Мы с Лесей молча провожаем ее глазами и, выждав, пока она скроется из виду, спускаемся в холл.