Бесстрашная

Солнце выглянуло лишь на минуту, а потом снова спряталось за грядой грязновато-серых туч. По краю скамейки скачет воробей; северный ветер пробирает нас насквозь. С задумчивым видом Леся провожает прохожих с собаками, колясками и велосипедами. Парень на скейте проносится мимо нас по дорожке. В сквере вовсю кипит жизнь, пока измученные студенты, сонно потирая глаза, вполуха вникают в смысл лекции. Я откидываюсь на спинку скамейки и верчу в руках телефон; почему-то это всегда действует на меня успокаивающе. – У меня ничего не получается. Я не знаю, что делать. Леся накручивает на палец прядь волос. – Мне бы твои проблемы, Ника. От меня вот вчера ученик ушел. Я ерзаю на скамейке и обхватываю плечи руками. Самое время переодеться и не ходить больше в этом тонюсеньком плащике. – То есть как, совсем? – Да, совсем. Написал, больше не хочет заниматься английским. По дорожке разгуливает потрепанный голубь, занятый усердными поисками еды. Леся прогоняет его, размахивая руками так, словно всерьез опасается что он подойдет ближе. Я ее понимаю: у голубей пугающий взгляд. Иногда кажется, будто они смотрят прямо в душу. – Вот бы скорее настало лето, – вздыхаю я. – Летом можно будет забыть обо всех этих муках. Леся задумывается на секунду. – Летом, может, и хорошо… Но летом экзамены. И по грамматике тоже будет экзамен. – Интересно, и как мы его сдадим? – Не хочу даже думать об этом, – Леся вынимает из сумки помятую упаковку шоколада и отламывает от плитки кусочек. Бледные солнечные лучи скользят по усыпанной мелкими камешками дорожке. Летом они переливались, как начищенные до блеска монеты, а сейчас… Такие блеклые и безжизненные. Как и все вокруг. Вика в маске для лица и с карандашом в руке отпирает дверь. Едва завидев меня, она ахает: – Это ты?! Я думала, это Настя наконец пришла. Она обещала к трем. А ты чего так рано? – Отпустили с пар, – наполовину вслух, наполовину про себя бормочу я. – Поставь, пожалуйста, чайник. Сестра фыркает и неохотно пропускает меня в коридор. – А ты чего такая замученная? Есть ли смысл рассказывать? Глядя всего мгновение в ее ухмыляющееся лицо, я решаю, что оно не стоит, и быстрыми шагами направляюсь в свою комнату. Но Вика не отстает и идет за мной. Я не оборачиваюсь. – Ты куда? – В твою комнату, куда же еще. – И зачем тебе? – Спросить у тебя, чего ты такая мрачная. – Ты только что спрашивала. Мы сегодня писали тест. Как будто это все объясняет. Папка с рисунками, оставленная мной вчера на краю стола, лежит на месте. Значит, ее никто не трогал. Я бросаю на сестру пытливый взгляд, но она молча мнется на пороге, по всей видимости, ожидая, что я скажу что-нибудь еще. А, может, ей просто в очередной раз понадобилась моя рубашка, а она не знает, как попросить так, чтобы я не отказала ей? – Слушай, – я присаживаюсь на кровать, – если тебе что-то нужно здесь, то бери и сразу уходи. Я не в настроении разговаривать. – Ты как всегда! – Вика хмурится. – И вовсе мне ничего не нужно, то есть… – ее взгляд бегает по комнате. – Я подумала… Может, ты одолжишь мне ноутбук? Мы с Настей собирались смотреть сериалы, и… – Делай, что хочешь, – я махаю рукой в сторону шкафа с пылящимися на верхней полке книгами. Там, чуть ниже, из-под кипы тетрадей выглядывает серый уголок ноутбука. С плутоватый улыбкой Вика подходит к полке. Я отчаянно борюсь с желанием рухнуть на кровать, обхватить голову руками и скорее выпроводить ее за дверь. – Ты точно в порядке? Выглядишь так, будто тебя побили, – замечает сестра и присаживается на кровать. – Говорю же, мы просто писали тест. Ничего особенного. Если бы она не была такой любопытной и не совала бы свой нос куда не просят, это помогло бы избежать большинства проблем. – А ты точно родителям не будешь болтать? – прищурившись, я смотрю на нее в упор. Одна искорка притворства во взгляде, и мой рот на замке. Но сестра серьезна – даже слишком. Она оставляет в сторону ноутбук и внимательно следит за мной. Я поеживаюсь. – В общем, знаешь… Дело в том, что мне надоело учиться. Я не хочу больше… – тут я делаю паузу, чтобы убедиться в том, что скажу все так, чтобы она точно меня поняла. – Я не хочу больше ходить на пары. За окном пролетает птица. У Вики из рук выпадает краешек одеяла, который она еще секунду назад теребила в руках. – То есть как, совсем? Мне вспоминается разговор с Лесей в сквере. Я задала ей такой же вопрос, и она ответила: «Да, совсем». – Но ведь ты уже на третьем курсе, поздно бросать – чуть помедлив, резонно замечает Вика. – Ты только представь, что родители скажут! – А ты молчи, и тогда ничего не скажут. – И что же ты тогда собираешься делать? Она явно ошарашена. Отчего-то мне хочется рассмеяться, но я только слабо улыбаюсь в ответ. Что я собираюсь делать? Это же так просто. Завалю все тесты, чтобы меня отчислили. Буду спать на лекциях и прогуливать пары неделями. Одну за другой. – На самом деле, я еще не решила… Я подумала, может быть, ты сможешь мне что-нибудь подсказать, – я снова натянуто улыбаюсь. В тишине слышится только Викино напряженное дыхание. – Может, тебе просто стоит сменить направление? Чем бы ты хотела заниматься? Этот вопрос ставит меня в тупик. Об этом я как-то и не задумывалась. Может, улететь куда-нибудь далеко, например, на Карибские острова? Там живет одна моя хорошая знакомая, и она давно звала меня к себе. Или купить билет на поезд до другого конца страны и уехать ночью, когда никто этого не ожидает? – Не имею ни малейшего понятия, – признаюсь я честно. – Я просто хочу сбежать. Это все. – Скорее убежать от своих проблем, тебе так не кажется? Но не бойся, я родителям ни слова не скажу. Вика долго мнется на пороге, не решаясь уйти, но когда в прихожей раздается трель звонка, моментально срывается с места. Стук часов становится все громче. Он гремит у меня в ушах. Среда, 19 октября Когда мне было пятнадцать лет, как сестре сейчас, мы поехали на море. Там был пляж, усыпанный мелкой галькой, перламутровыми раковинами и клубками черных водорослей. Сестра утверждает, будто там было ужасно весело, но я этого не помню. Я просиживала на берегу часами под палящим солнцем и выкладывала на песке фигуры из камней, и мне было все равно, что я перегреюсь или заработаю ожоги. Тогда мир казался блеклым и далеким, будто я смотрела на него сквозь мутное стекло. Мама утверждала, будто это пройдет и во всем виноват «этот сложный возраст», но годы шли, а стекло мутнело все больше, и со временем я совсем перестала различать цвета. Они все смешались, как краски в грязной палитре, а мое стекло запотело окончательно. Его затянул туман. – Эй, Ника, наши тесты проверили, – Леся оборачивается ко мне. В ее глазах – неподдельный ужас. Я безмолвно наблюдаю за тем, как Лиза, закинув за спину свои золотые волосы, раздает листочки сидящим впереди. Чтобы там ни было, меня не должно это волновать. Когда Вика вышла из комнаты с ноутбуком, я немного постояла у окна и, заметив пролетающего мимо голубя, загадала: если он спустится во двор, мне придется отчислиться, если пролетит мимо – так и быть, останусь до выпуска. Голубь долго кружил над крышей гаража, и я с напряжением наблюдала за ее полетом, но, в конце концов, мои ожидания оправдались: он приземлился на траву возле чернеющей в палисаднике клумбы. Поэтому я уйду. Это просто вопрос времени. Мы, не глядя, подвигаем друг к другу свои листочки. Я открываю зажмуренные глаза и смотрю вниз. Пять. Хоть и с минусом. Секунда, и подруга одновременно со мной прыскает со смеху. Стоило ли оно того – так безумно нервничать из-за какого-то теста? Немой вопрос в ее глазах раздается в моей голове громогласным эхо. Елена Вадимовна стоит у своего стола, на ее лице – легкая улыбка. – Вы большие молодцы и просто отлично справились, – произносит она, обращаясь то ли к первому ряду, то ли ко всей группе. Я сгибаю и разгибаю лист дрожащими руками. Голубь приземлился на траву, поэтому я уйду. Это просто вопрос времени. – Ты чего застыла? – Леся отнимает у меня листок, и с самодовольной ухмылкой пишет на странице моего блокнота: «Похоже, мы зря боялись». – Точно, – соглашаюсь я. Но на душе слякотно, как во время осенних сумерек. Я оцепенела, как схваченный инеем кленовый лист. В перерыве я спускаюсь в холл, в зону отдыха, и сажусь на диван. Леся наверняка будет меня искать, но вариантов у нее не так много, а потому, рано или поздно, она догадается, что я здесь. Среди скомканных бумаг и прочего мусора нахожу в сумке помятый лист – свой тест по грамматике. Здесь ведь больше, чем две мелкие ошибки, я же права? Нужно приглядеться. В первом предложении я потеряла артикль, во втором неверно перевела слово, в пятом перепутала времена… Лист в пометках – здесь и там, сплошь в красных линиях. Это тройка? Нет, это пять. Я потираю глаза, зажмуриваю их и бесцельно уставляюсь в низкий потолок. Над моей головой – лестница, и там, выше, на втором этаже, вовсю кипит бурная студенческая жизнь. На площадке мелькают собранные в высокий хвост волосы Леси. Если она спуститься, что я ей скажу? Я расплакалась из-за грамматики? «Из-за комментариев не плакала, а сейчас ревешь?» Но откуда ей знать, о чем я думаю на самом деле? – Ника, ты чего? У тебя глаза на мокром месте. Я поспешно прячу в сумку лист. Еще бы она не заметила. Врать или не стоит? – Что у тебя тут? Хочешь сок? – она протягивает мне зеленую картонную упаковку с трубочкой, но я отвожу ее руку. – Не хочешь, как хочешь, – она делает глоток. – Ты из-за теста, что ли, ревешь? Какая догадливая. Снова поднимаю глаза к потолку и сверлю взглядом перила лестницы, чтобы слезы затекли обратно – туда, где им самое место. – Это неважно. Давай лучше обсудим доклад на пятницу. – А что его обсуждать? Там и так все ясно. Тем более, что сейчас еще только вторник. Я сцепляю руки в замок, расстегиваю и застегиваю молнию на сумке. – Время быстро пройдет. – Хочешь сказать, за два дня не успеем? – скептически заявляет Леся, и я нутром чувствую, что она права. Дело не в докладе. В сущности, если бы мы прогуляли пары в пятницу, этого никто бы не заметил. Кроме нее. Вдох-выдох. Набираюсь смелости. Ну, давай же, скажи это вслух. – Тебе не показалось, что оценки по грамматике… ну, несправедливые? – прозвучало странно, будто я оправдываюсь за свои слова. – Что? – Леся делает еще глоток. У меня такое чувство, будто я проваливаюсь в яму, глубокую яму, у которой нет дна. – Просто понимаешь… Мы сделали кучу ошибок, до этого не слушали ничего на лекциях. Думаешь, она этого не замечала? – Знаешь, по-моему, ты все-таки действительно слишком много думаешь, – Леся прицеливается: коробка из-под сока, ударяясь о бортик, падает на дно мусорной корзины. – Даже если она правда что-то заметила, то какая разница? Мы получили пятерки, а, значит, мы заслужили их, – резюмирует подруга и встает с дивана. Мы опаздываем на следующую пару. Погруженная в свою задумчивость, я не замечаю ничего вокруг. Даже тишина обретает очертания: при желании я могла бы дотронуться до нее пальцем. За окном моросит мелкий дождик. С каждой секундой солнце за туманной дымкой все сильнее клонится к западу. Что-то происходит. Я не понимаю, что именно. Мир застыл, и ждет. Вынимаю из комода папку, затем снова достаю ее, кладу на колени и долго всматриваюсь в кривую подпись: «Ника, 3”А” класс». В то далекое, полузабытое время я сидела в школьном коридоре, прислонившись спиной к стене, и, согнув ноги в коленях, чертила в альбоме линии. Сначала это были просто бессмысленные штрихи – я набивала руку, но затем заметила, что в конце коридора – того самого пустого школьного коридора с голыми стенами, стоит цветок. Тогда я не знала, как он называется, но у него были широкие толстые листья, почти белые снизу и темно-зеленые сверху, со странными пятнами, будто кто-то брызнул на них желтой краской. У нас дома никогда не было фикусов, и мне показалось, что он выглядел очень необычно. Как книжная иллюстрация. Прихватив с собой альбом, я присела на край подоконника и принялась старательно срисовывать листья, стараясь не упустить из виду ни одной детали. – Эй, – кто-то тронул меня за плечо, и я обернулась. Это была Поля – моя одноклассница. – Ты рисуешь фикус? – с удивлением спросила она, заглядывая в блокнот через плечо. – Ой, какой красивый! А сможешь нарисовать меня? И я согласилась. Вот так запросто. А потом опять согласилась, и снова, и снова рисовала портреты для всех, кто меня об этом просил. Я не знала, что это бывает так приятно – делать что-то для кого-то, когда этот кто-то тебя о чем-нибудь попросил. В верхней столешнице комода так тоскливо пусто. Раньше в нем лежали краски, но я давно выбросила их, решив, что они мне больше никогда не понадобятся. Слова Леси уже который день вертятся у меня в голове. Я хватаюсь за телефон, но тут же кладу его обратно. Это подождет. Листы, вырванные из альбома, летят на пол. Я оставляю лишь один рисунок – удачный карандашный портрет. Линии не слишком резкие, но и не слишком бледные. Может быть, в этом и есть весь секрет? Найти золотую середину. Не пытаться делать что-то чрезмерно и чересчур. Верчу в руках карандаш, но пальцы не слушаются. Начинает побаливать спина. Я откидываюсь на спинку стула и набираю Лесе. В трубке звучат длинные гудки. – Привет, что делаешь? – Я только домой пришла, а что? – Не хочешь выйти ненадолго, может, немного развеяться? – У меня сегодня тренировка в зале, забыла? Я вешаю трубку и разглядываю причудливые очертания тени фикуса на стене. Тонкие линии ствола ползут вверх, от него в сторону разбегаются множественные серые силуэты – листья. Я забыла полить его на прошлой неделе, и мама, в качестве наказания, переставила его в мою комнату. Может, хотя бы так ты наконец-то начнешь заботиться хоть о чем-нибудь? Я ощущаю дрожь. Мелкую дрожь в пальцах, будто они вдруг замерзли, а потом резко оказались в горячей воде. Фикус, свет, подоконник. За занавесками лежит увесистая стопка прошлогодних тетрадей. Я отбрасываю их на пол, прикрываю форточку и присаживаюсь на краешек подоконника. У фикуса широкие толстые листья, почти белые снизу и темно-зеленые сверху, со странными пятнами, будто кто-то брызнул на них желтой краской. Карандаш, крепко сжатый между указательным и большим пальцами, скользит по листу. Впервые за долгие годы – непринужденно. Да, одноклассница была права. Это фикус. Я рисую именно его. Пятница, 21 октября – Как-то неохота мне позориться с этим докладом, – жалуется Леся. Мимо нас, хихикая, проходят две незнакомые девушки. Кажется, первый курс. За соседним столиком компания из четырех распивает газировку с таким видом, будто это какой-нибудь коктейль, и хохочет так, будто здесь клуб, а не университетская столовая. – Может быть, сбежим? – заговорщически подмигивает Леся. Я качаю головой. Если сбежать, потом проблем не оберешься. Кричать и ругать не будут, но докладную могут написать. От этой мысли я невольно поеживаюсь. – Тогда давай ты будешь текст читать, а я буду переключать слайды, идет? – А ты что, даже не репетировала? Леся отправляет в рот половину печенья с кремовой начинкой и молча глядит в сторону окна. Я нехотя киваю: – Ладно, идет. Только тогда договоримся: ты будешь записывать лекцию по грамматике и потом поделишься со мной конспектом. Мы ударяем по рукам и встаем из-за стола. Перемена заканчивается. Когда Леся хмурится, у нее на лбу появляется смешная складка, похожая на перевернутый треугольник. Я заметила это еще давно, а теперь стараюсь зарисовать это, высунув язык. Спина Лизы прикрывает нас, и поэтому беспокоиться о том, что меня кто-нибудь заметит, нечего. Я вынимаю из пенала ластик и старательно стираю неудавшийся изгиб шеи и волосы, больше похожие на смазанную серую паклю. – Звягинцева Вероника, вы записываете? У Елены Вадимовны спокойный, но на удивление цепкий взгляд. Я смотрю в упор, и мне кажется, будто я раньше никогда не видела подобного взгляда – от него почему-то бросает дрожь. У меня в руках оказывается Лесина ручка: то ли она быстро подсунула ее мне, то ли я сама ее схватила, но когда я оборачиваюсь в поисках поддержки, подруга без слов понимает меня. – Конечно, она все записывает. Вот, смотрите, – Леся поднимает со стола свою тетрадь. К моим щекам приливает кровь, а в ушах шумит, как на шоссе. Меня бросили в пустыне, а потом окатили ледяной водой. Я не в силах вымолвить ни слова. – «Не позорься», – пишет подруга на полях своей тетрадки и подвигает ее ко мне. Я киваю, сглатывая ком, вставший в горле. Если продолжать в том же духе, мне никак не сдать итоговый тест, и кто знает, что будет, если завалить его? Приходить на пересдачу? Сидеть в пустой мрачной аудитории, беспокойным взглядом шаря по стенам и полу, как будто там есть подсказка. Может, кто-нибудь нечаянно обронил листочек, и ответы в нем? Я нервно кусаю губы и утыкаюсь в свою тетрадь. Интересно, если я скажу ей, что рисую, что тогда? «Грамматика – это очень серьезный предмет. Это, можно сказать, точная наука». Если бы могла, я нарисовала бы грамматику. Но разве точную науку можно нарисовать? Я фотографирую рисунок и нажимаю «опубликовать». На моей странице с прошлого апреля не было ни одной новой записи. Леся заглядывает мне через плечо и с удивлением фыркает: – Умоляю, в следующий раз записывай хоть что-нибудь! Я не собираюсь больше выгораживать тебя. – Я постараюсь, – сама не знаю до конца, правда это или ложь. Кого я обманываю? В коридоре возле подоконника слежу за тем, как стекают мелкие капельки по наружной стороны стекла. Когда мне было десять, мы с родителями часто ездили вместе на машине, и Вика просила меня посоревноваться с ней: чья капля быстрее доползет до нижней черты, тот и победил. За моей спиной в двери поворачивается ключ: Елена Вадимовна закрывает дверь и направляется по коридору в сторону лестницы. На ней черный пиджак и брюки. Она любит пиджаки, особенно черные и особенно в полоску. Ключ в ее руках звенит, и это отчетливо слышно теперь, когда пара еще не закончилась. Лесино лицо возникает передо мной слишком неожиданно. – Ты сейчас домой собираешься? Я моргаю и перевожу взгляд на нее. Фокус медленно возвращается. – Да. А что, есть какие-нибудь предложения? – Я подумала, что сегодня обойдусь без зала. Ты не хочешь зайти ко мне? Ветер гонит по дорожке пустой бумажный пакет, кружит листья около ограды, загоняет их под припаркованную возле тротуара иномарку. Из окна не видно, куда направляется парень в черной толстовке с шариком в руках. Если бы ветер был чуточку посильнее, он бы вырвал у него этот шарик и тот улетел бы высоко-высоко, прямо в хмурое октябрьское небо. От остановки до дома Леси добираться целую вечность. Я потираю лоб и качаю головой. – Извини, может, в другой раз? Может, завтра? На лестнице она опускает руку мне на плечо и легонько тянет меня назад. – Что-то ты сама не своя в последнее время. Выкладывай давай, что у тебя стряслось. У нее серые глаза, серые в темную крапинку и всегда немного беспокойные, будто она вечно ждет подвоха. Я переступаю через две ступеньки и останавливаюсь, не доходя до площадки каких-нибудь три шага. Мне становится немного жаль ее. – Понимаешь, на днях я нашла папку со своими детскими рисунками… На самом деле так, ерунда, каракули. Что может нарисовать ребенок в пять лет? Но мне тогда было так весело… Леся шаркает ногой по ступеньке лестницы. Мимо нас проходит Даша, я прощаюсь с ней кивком головы. – Весело… рисовать? А сейчас разве не весело?.. – спрашивает Леся. Почему-то ее голос звучит глухо, будто из-под воды или сквозь помехи. – Сейчас? – эхом отзываюсь я. – Конечно, весело… Но дело не в этом. Когда мы встречаемся глазами, я отвожу взгляд. – Дело в том, что я… больше не знаю, что делать дальше. Утром я едва заставила себя подняться с постели. – О чем ты? – губы Леси искривляются в недоверчивой улыбке. – Я тоже едва себя заставила. Еще бы! Вставать в семь утра! – Нет, я не об этом… – А о чем тогда? Как ей объяснить? Если сказать правду, она посмеется. Когда я рисую, то чувствую себя живой, а когда сижу на парах – нет. Что-то во мне умирает каждый раз, когда я вхожу в аудиторию, ставлю сумку на соседний стул, достаю тетради и со вздохом бессмысленно сверлю взглядом доску. Жизнь – в деталях. Она прячется в них, словно воробей в кустах. Но подруга вряд ли поймет это. Я рассматриваю бурый березовый листок у себя под ногой, потом наступаю на него. По асфальту бегут дождевые реки. А ведь на прошлой неделе в прогнозе обещали первый снег. – То есть, тебе просто надоело учиться, – констатирует Леся, заглядывая мне в лицо. – На самом деле, я могу тебя понять. Мне самой на лекциях ужасно скучно, – она даже зевает в знак правдивости своих слов. Я припоминаю день, когда впервые за долгое время взялась за карандаш – кажется, это был прошлый вторник – и перед глазами ясно встает образ женщины с коротким волосами в синей вязаной кофте. Именно так она была тогда одета. Вместо новой главы я опубликовала ее портрет в своем «Букграме», и он бы до сих пор оставался там, если бы я не удалила свой профиль. – Слушай, Леся, – я догоняю ее возле двери. – Ты же не будешь против, если я опубликую на своей странице другой рисунок? Твой портрет.