Бесстрашная

Понедельник, 31 октября По скамейке скачет воробей. Я протягиваю руку, и он боязливо косится на меня блестящим глазом. Все дорожки припорошены снежком: он наконец выпал после нескольких недель затяжных дождей. Октябрь почти на исходе, и это отчетливо ощущается в застывшем морозном воздухе. Даже ранним утром над домами больше не стоит мутная дымка, а горизонт ясный, будто сейчас весна. Я бросаю крошку воробью, но он тут же спрыгивает со скамейки. – Этот тест мы не должны были завалить, – размышляет Леся вслух, откинувшись на спинку скамейки. – Ты так думаешь? – Я уверена. Я смотрю себе под ноги. – Это почему же? – Ну, мы же готовились, – продолжает она все тем же задумчивым тоном. – Ты не знаешь, что такое стряслось в пятницу? Я была так рада тому, что решила не приходить. Я пожимаю плечами, но при мысли о запертой двери в аудиторию и о зловещей тишине пустого коридора, по спине пробегает холодок. – Ничего особенного. Просто Елена Вадимовна забыла, что у нас пара с ней по расписанию. – Просто… – трубочка из-под сока выскальзывает у Леси из рук и падает в траву, – …забыла? – А с кем не бывает? Подруга снова с демонстративным видом откидывается на спинку скамейки. – Знаешь ли! Если бы я «просто забыла» о том, что у нас пары, мне бы влетело по первое число! От тебя в первую очередь! Разве это и так не происходит почти каждый раз? Я слежу за воробьем. Он с остервенением волочит по дорожке сухарь, подцепив его кончиком клюва. – То есть, ты считаешь, что это нормально? Я качаю головой. – Нет, – одновременно и правда, и ложь. Леся вытаскивает из сумки крошечную пластмассовую фигурку. Я прищуриваюсь, чтобы получше разглядеть ее. – Это зайчик, что ли? – Кролик. Вчера в шоколадном яйце попался. Я со вздохом гляжу в серое небо, и меня снова начинает одолевать тоска. Если бы осень была фильмом, это было бы унылое черно-белое кино. В автобусе просто ужасная давка. Я протискиваясь сквозь галдящую толпу, меня задевают сумкой, кашляют в лицо. Едва завидев меня издали, Вика бросается ко мне в объятия. – Где тебя носило? Обещала же приехать к трем! – Нас задержали на паре по грамматике. С каких пор я стала такой лгуньей? – Мы же так опоздаем на сеанс! Сестра тащит меня руку до самого входа в торговый центр, мы взлетаем по ступенькам и, задыхаясь от бега, останавливаемся у касс. Вика протягивает девушке с улыбчивым лицом помятую купюру. – Два билета на «По ту сторону Грез», пожалуйста, – шумно выдыхает она. Кладет сдачу в карман куртки, звеня монетками. Затем довольно хлопает по набитому карману и поворачивается ко мне: – А я сегодня в школе подралась. – Боже! И с кем же? – Помнишь, тех двоих парней, которые донимали моего друга? Я хорошенько врезала одному из них, когда тот меня за рюкзак схватил. Я пропускаю ее вперед в темноту зала. Здесь душно, будто в глубокой сухой пещере. Луч фонаря ныряет между кресел, рыщет по лицам. Девушка на первом ряду морщится, когда свет попадает ей в глаза. Я понятия не имею, о чем будет фильм. Мне просто не хотелось идти домой, и я согласилась заглянуть в центр с Викой после школы. Если бы пошла в сквер, наверняка начался бы снег, и пришлось бы искать, где спрятаться. – Будешь? – Викина рука со стаканом попкорна выныривает из темноты. Наши кресла в самом последнем ряду. Можно было бы решить, что мы тут совсем одни, если бы не сдавленные смешки сидящих внизу, у выхода. Соленый попкорн медленно тает на языке; Вика шепчет: – Не спи, уже начинается. Голос по ту сторону экрана произносит словно издалека: – В одной далекой стране жила девочка, и у этой девочки был талант, о котором она даже не догадывалась. Девочка писала картины, и один лишь взгляд на них был способен исцелить любые раны. Но девочке казалось, что она рисует из рук вон плохо, что ее работы, по сравнению с другими, признанными известными художниками, – сущий кошмар. Как-то на школьной выставке ей сказали, что в ее картинах нет ничего нового. «Ведь холстов, подобных твоему, сотни и тысячи. В этом нет ни капельки оригинальности. Никакой свежей идеи». И она поверила, и, поверив, бросила свои работы в печь. Тогда ей казалось, что она предает огню сущее уродство, не достойное того, чтобы на него смотрели настоящие мастера, но вместе с никуда не годными холстами сгорело и еще кое-что… что-то едва уловимое, что-то важное, – то, что на человеческом языке называют верой, искрой, мечтой… Я не могу встать, не могу даже пошевелить ногами, они словно приросли к этому узкому островку пола возле кресла. Свет слепит глаза, и сквозь плывущую мутную пелену, я с трудом различаю очертания Викиного лица. Она с деловитым видом натягивает на плечи куртку. – Ну и скучища! Я по-прежнему остаюсь на месте. – Подожди, Вика, не уходи… Что-то мне нехорошо. Сестра хмурится и берет меня за руку. – Что с тобой? Только не говори, что опять надумала падать в обморок или что-то в этом роде! В прошлом году мне тоже стало плохо в кинотеатре. Но в тот раз это произошло из-за того, что меня мучили жажда и духота. Девочка умела рисовать, но однажды ее убедили в обратном. И она поверила, и, поверив, бросила свои работы в печь. Эти слова не выходят у меня из головы. Я ищу глазами автомат с напитками, и машу Вике рукой, чтобы она не уходила далеко. Может быть, если попить воды, мне правда станет легче? Вика топчется на месте и вертит в руках брелок на молнии рюкзака. – Долго ты еще? Может быть, уже домой пойдем? – Подожди минутку. – Ты уже пятнадцать минут это говоришь! – А куда ты так спешишь? – я со вздохом опускаю голову на руки. – Тебе фильм настолько не понравился? Викин взгляд блуждает по гирлянде из круглых лампочек под самым потолком. – Они его слишком затянули. Если бы главная героиня поменьше раздувала из мухи слона, может быть, ее мечта исполнилась бы быстрее! Почему сегодня ее все так раздражает? – Что-то случилось? Ну, кроме тех парней, с которыми ты подралась? – Что? – Вика резко поворачивает голову. – Конечно, нет! Просто я устала, и у меня на завтра целая куча домашнего задания. Я сочувственно киваю. – И фортепьяно? – И фортепьяно, – задумчиво соглашается она. В обратную сторону давки в автобусе уже нет. На окраину города в это время ездим разве что мы вдвоем. Я расплачиваюсь, и Вика занимает два сиденья в задней части автобуса. Как только мы вышли на проспект, повалил такой снег, что остатки жухлой травы моментально утонули под ним, как под мягким пушистым одеялом. Хлопья налипают на стекло, я прикладываю к нему руку, выдыхаю и рисую на образовавшемся пятне две точки и скобочку вниз – грустное лицо. Вика с любопытством заглядывает через плечо, а потом исправляет рожицу на улыбающуюся. – Слушай, – отчего-то собственный голос звучит как-то глухо, – ты не против, если я выйду раньше на две остановки? Я хочу прогуляться. Сестра таращит на меня глаза. – Ты не видишь, какой снег валит? Того и гляди начнется метель! Я крепко сжимаю ее руку в кожаной перчатке. – Все в порядке. Я ненадолго. Скажи маме, что я задержалась в университете. Сестра не успевает возразить, хотя явно остается в недоумении. Я протискиваюсь вперед, к водительскому креслу: – Остановите на следующей, пожалуйста. Спрыгиваю в снег и оборачиваюсь вслед отъезжающему автобусу. Она будет злиться, но не могла же я, в конце концов, расплакаться при ней! Из открывающейся двери кафе за углом валит густой пар. Хлопья снега бешено стучат в стекло, засыпают желтоватые листья в коричневых горшках. Я присаживаюсь за столик у двери и безмолвно наблюдаю за тем, как официант подходит к какой-то старушке и открывает блокнот. У старушки такой вид, будто ей не угодил весь белый свет. Девушка поодаль опускает трубочку в коктейль. Вдалеке играет ненавязчивая тихая мелодия. Опускаю голову на руки и закрываю глаза. Вот бы, когда закрываешь глаза, все исчезало по-настоящему: и клены, припорошенные снегом, и мороженое в стаканчике у парня за соседним столиком, и шум дороги за окном. Но оно не исчезает. За мутным стеклом мелькают черные силуэты. Я вздыхаю и снова зажмуриваю глаза. – Девушка, ваш заказ? И вот он уже здесь. Хочет, чтобы я что-то заказала? Проверяю карман куртки – денег едва хватит на то, чтобы оплатить проезд. – Девушка? – снова вопросительно произносит официант. – Все в порядке. Я не буду ничего заказывать. – Вы просто посидеть пришли? – я внимательно вглядываюсь в его лицо, немного асимметричное, с удивленной, такой же ассиметричной улыбкой, и медленно киваю: – Да, пожалуй. Вот бы он ушел. Вот бы вообще все исчезли. То ли он услышал мои мысли, то ли догадался по моему выражению лица, что ему не рады, но уже через минуту его спина с черной лентой фартука мелькала возле кассы, а затем и вовсе скрылась за прилавком. В блокноте всего парочка разрисованных страниц, остальные – пустые. Бессмысленные каракули заполняют пять разворотов, и только на одном из них – тот набросок, что я сделала тогда. Первый набросок за бесконечно долгое время. До того момента я почти не рисовала. Неужели Лесины слова возымели такой чудодейственный эффект? Или я устала от писательства и решила переключиться на что-то другое? Если бы не тот день, рисовала бы я сейчас?.. – Ну ты даешь, – Вика пропускает меня за порог и сердито хлопает дверью. – Где тебя носило? – Я зашла в кафе встретиться с подругой. Сестра со вздохом закатывает глаза. – Ты вся в снегу! – По дороге намело. Мне не хватило денег доехать до конечной. – Не забудь пропылесосить вечером, – она машет рукой в сторону кухни. – Там новый список висит. А я пойду в свою комнату. Меня не донимать, ясно? Кажется, подралась она все-таки серьезно, и обидчикам завтра однозначно не поздоровится. Не раздергивая шторы в спальне, я падаю на кровать лицом вниз. Вот бы поскорее уснуть. Считаю вслух до пятнадцати все медленнее и медленнее: сначала один, потом два, потом три… Каждый раз паузы между словами становятся длиннее. По стене над тумбочкой ползет паук; в тишине слабо шуршат его крошечные лапки. Мне мерещится, будто я слышу этот звук. Из щели между стеной и шторой выползает бледная полоска света. Я приподнимаясь на локте: луч остановился на стене возле комода. Из коробки в самом низу торчат края разрисованных листов. Я осторожно вынимаю их оттуда. В полумраке комнаты салатовый блекнет до бледно-серого, а когда я подношу лист к глазам, а самом центре проступает темная фигурка – фея. Сложив крылышки, она примостилась на подснежнике. В детстве феи казались мне такими настоящими: протянешь руку к раскрывающемся бутону, а оттуда выпорхнет крошечное блестящее создание… Дверь приоткрывается без стука. – Ника, я зайду к тебе… на минутку, – лист выскальзывает у меня из рук и падает прямо у ног сестры. Свет из коридора заставляет тени разбежаться, и в комнате сразу становится как-то неуютно, будто кто-то настежь распахнул окно. – Чего тебе? – я быстро притягиваю лист к себе. Вика фыркает. – Что у тебя тут? Снова в темноте сидишь? – Ну, сижу, и что? Ты сама просила, чтобы я тебя не беспокоила. – Но я же сама пришла. Может, она все-таки передумает? Я слежу за тем, как она неуверенно переступает через порог. А потом садится на пол. Прямо рядом со мной. – Не смотри, – я отодвигаю от нее коробку. – Не хочу, чтобы кто-то видел эти каракули. – Это всего лишь детские рисунки, – Вика указывает пальцем на надпись на потертом боку коробки. – У меня таких полно. Хочешь тоже покажу? Я вздыхаю. – Только не сейчас. Я не в настроении. – Ты всегда такая, – сестра пожимает плечами. – Неужели и ты тоже сегодня с кем-то подралась? Я не дралась. Просто я не понимаю, что со мной. В один день все так переменилось. Может, раньше мне и было все равно, что подумают другие, но сейчас это не так. – Может, начнешь заново?.. – Вика потирает нос и, не глядя на меня, кивает в сторону комода. – С самого начала. – Что ты имеешь в виду? Рисовать сначала? Она медленно кивает. Интересно, она только ради этого пришла? Я протягиваю руку, чтобы потрепать ее по плечу. – Я попробую… А ты? Как твое фортепьяно? – Мама сказала, я должна сперва окончить музыкальную школу, а потом уже решать, нужно ли мне это, – повисает пауза. – Ника, ты чего?.. Смеешься надо мной? Через силу опускаю уголки губ вниз, но ничего не выходит, и смешок все-таки вырывается. Заливаюсь смехом, хоть сама того не хотела. – Ты хоть понимаешь, что сказала? Сначала окончить школу, а потом решать, для чего тебе это нужно? Это звучит нелепо! Вика ковыряет пальцем ворс ковра. – Я догадываюсь. – И что, ты собираешься ее слушать? – Но ты же слушаешь. Слушаю ли я? Но на той неделе я была на парах. Каждый день, хоть и не хотела. Она права больше, чем ей кажется. Я прячу рисунок обратно в коробку. Ничего у нас не выйдет, если будем продолжать в том же духе. Ни-че-го. В тишине слышится, как шумит на кухне чайник. Вика поднимается с пола, отряхивает свой халат и подтягивает ленточку за спиной. Я перебираю в уме случаи, когда поступала вопреки своим желаниям, когда выбор кто-то делал за меня. В памяти всплывает день, когда мне купили красное атласное платье, а я хотела розовое и тот вечер, когда меня пригласили танцевать, но мама заявила: «Садись заниматься, нечего гулять. Уже экзамены на носу!». Это все случилось в девятом классе. Мне тогда было шестнадцать лет. Вторник, 1 ноября – «Ты меня позоришь!» – вот, что мне сказала мама вчера вечером, – с усталым видом Леся бросает сумку на стол и садится на соседний стул. – Мне сказали то же самое, – бормочу я в ответ. – Так что не переживай так сильно. Леся с шумом втягивает воздух и так же шумно выдыхает. – Не переживай? Интересно, каким образом, когда нам придется переписывать тест? – Это всего лишь один тест. – И с каких пор ты такая равнодушная? В кабинет заходит Лиза. Прячу лицо в согнутые локти и притворяюсь, будто меня здесь нет. Они с Машей умудрились написать тест по лексикологии на пять. Нам до них как до луны пешком, хоть они и списывали. Елена Вадимовна оглашает результаты. Когда очередь доходит до меня, я вздрагиваю – я одна из первых в списке. Леся напряженно всматривается в лист в ее руках, будто у нее получилось бы прочитать что-то с такого расстояния. Если у меня будет двойка, то и у нее тоже, ведь готовились мы по одному конспекту. – Звягинцева – пять с минусом… После пары можете посмотреть свои работы. Меня выворачивает наизнанку. Я хватаю Лесю за руку, но она молчит, плотно сжав губы. Кажется, будто не осталось ничего, кроме монотонного тиканья часов. Солнце ушло в тень. Мир остановился. – Клементьева – четыре, Королева – пять, Мартюшева – четыре… Леся выдыхает. Я стискиваю ее руку и еще несколько секунд мы сидим неподвижно. – Значит, все-таки только один тест придется переписывать, ты права… – свистящим шепотом восклицает она мне на ухо. Как в кинотеатре, мои ноги будто приросли к полу. Делаю глубокий вдох и зажмуриваю глаза. Ты должна это сделать. После пары в пустом кабинете не осталось никого, кроме нас с Лесей. Елена Вадимовна вышла в коридор и просила последить за ее вещами. Дрожащей рукой я вынимаю из сумки блокнот, вырываю лист… – Что ты делаешь? Я показываю Лесе свой рисунок, но она прыскает со смеху. – Он до сих пор у тебя? Я думала, после того случая ты его выкинула. Точно. Я ведь собиралась это сделать. Но вчера в кафе что-то остановило меня. Может, мысль о том, что это был первый рисунок? Первый за смертельно долгое время. – Я оставлю его здесь – я неуверенно протягиваю руку к столу. Может быть, лучше перевернуть его на всякий случай? Леся разглядывает портрет со скептической улыбкой. – Ты не благодарна за хорошую оценку? – Почему? Благодарна, само собой. Только вот больше себе, чем ей. Это же я не поленилась открыть конспект и потратить время на подготовку! Что-то во мне екает. Ведь она права. Это мы готовились. Пусть не так серьезно, как другие, но это наша заслуга, что мы смогли. Правда ведь? Я вытягиваю свой листок из стопки. Пять с минусом. Три строчки с пометками красной пастой. Леся кивает и закусывает губу. – Ты хочешь поблагодарить ее за это? Я быстро кладу рисунок в стопку и накрываю своим листочком. Леся смотрит недоумевающе. Я беру ее за край рукава и тяну в сторону двери. – Куда ты? Нам сказали последить за вещами, поэтому мы не можем уходить! Меня начинает быть озноб. Иногда я сожалею о том, что люди не умеют читать мысли. Все было бы так просто, если бы мне не приходилось никому ничего объяснять. – Мне неловко. Я не хочу, чтобы она увидела. Леся морщит нос. – Не хочешь? Зачем же тогда положила? – Только не при мне. Пусть потом увидит… – Тогда иди, – подруга отпускает мою руку. Я выскакиваю в коридор и растерянно оглядываюсь: никого. За окном уже начинается метель. Проходя мимо, Елена Вадимовна улыбается мне. Я делаю вид, что не заметила этого. Это глупо – прятать рисунки под стопку бумаг? Это странно – не хотеть и одновременно хотеть быть замеченным? Из-за приоткрытой двери аудитории доносятся приглушенные голоса. Может быть, она сказала Лесе, что мы молодцы, похвалила нас за то, что подготовились? Но почему пять? Стоять здесь и гадать – это так мучительно. От волнения стискиваю в руках бахрому шарфа. Леся открывает дверь. – Ждешь меня? Я уже подумала, что ты убежала! – Что она сказала? – Похвалила нас за то, что решили наконец ответственно отнестись к ее предмету. Так и знала, что она это скажет. – А рисунок? – Что, рисунок? Забрала, естественно, вместе со стопкой листов. Дома будет сюрприз. Я молча иду по лестнице. Леся, натягивая перчатки, спешит за мной. Метель все усиливается.