Бесстрашная

Среда, 2 ноября Прошлой ночью мне снился сон. Я шла по асфальтированной дорожке, усыпанной снегом, куда-то вперед. Снег, подхватываемый порывами ветра, бил в лицо, и мне пришлось открыть зонт. Но порывы были настолько сильными, что его вывернуло наизнанку, а затем и вовсе унесло. Я долго стояла, задрав голову к небу, и смотрела на то, как он улетает все дальше, за крыши многоэтажных домов, а затем и вовсе скрывается из виду. На свежем снегу мои следы переплелись с чьими-то еще – единственным человеком, который прошел здесь в эту непогоду. Вот так люди и встречаются, – подумала я, глядя на то, как пушистые снежинки ложатся в глубокие отпечатки подошв. – Чьи-то пути пересекаются вот так запросто, как следы. Леся улыбается Вике, когда та подходит к нам. В шумном зале на первом этаже торгового центра толпятся люди. Все скамейки заняты, и мы ждем Викину подругу стоя у эскалатора. – Что-то она задерживается, – жалуется Вика. – Мы на пять часов договорились. Мы с Лесей переглядываемся, и она, подмигивая мне, кивает: – Ничего, сейчас придет. Я ведь тоже сегодня опоздала. – Ты всегда опаздываешь. Леся демонстративно отворачивается, но я замечаю, как подрагивают уголки ее губ. Она кладет руку Вике на плечо: – Поздравляю еще раз! Сколько, говоришь, тебе исполняется? Вика расправляет плечи, и меня вдруг переполняет гордость за нее. Только подумать, ведь еще совсем недавно она лежала в кроватке в комнате родителей, звала маму, а я отвлекала ее, тихо бормоча: – Ты чего кричишь? Посмотри, какой там жираф пятнистый на обоях. Во-о-он там, у самого потолка! А сегодня ей пятнадцать и она покрасила прядь волос в фиолетовый, позвала лучшую подругу и теперь они идут веселиться. Мы с Лесей провожаем Вику. Подруга поворачивается ко мне: – И куда теперь пойдем? – А куда ты хочешь? – Хоть куда-нибудь, лишь бы не домой. – Родители снова ссорятся? – Да не чтобы. Просто там придется снова вспомнить об учебе. Конец семестра уже приближается. Я киваю. Это значит, что приближается итоговый тест по грамматике. Я должна буду подготовиться как следует. Когда мы сдадим свои листочки, что она подумает? Я слишком стараюсь? Что, если я не справлюсь? Нет, не надо, не думай об этом. Мне представляется ее улыбающееся лицо. Почему-то она всегда улыбается. Голос Леси возвращает меня к реальности. И когда только она успела притащить меня к витрине брендовой косметики? Она выбирает тушь целую вечность, сравнивая оттенки между собой и разглядывая себя в круглое зеркало над полками. Я перебираю палетки с тенями. Никогда не замечала, но они… Так похожи на палитры. Палитры с красками. Я хватаю Лесю за рукав. – Давай сходим на второй этаж. – Я еще выбираю тушь… Мне нужно наверх. Наклонившись и нахмурившись, Леся возвращает упаковку на полку, берет следующую. Я протискиваясь к выходу через толпу на кассе. В жизни не рисовала акварелью. Может, только один раз, но то это было так давно, что я этого не помню. Она растекается и требует много воды. Я запомнила это, когда мама показала мне свои детские рисунки. В отделе художественных товаров ни души, я ныряю между полок и, пройдя мимо длинного ряда цветных карандашей, мелков и туши, останавливаюсь у полки с красками. Сколько бы ни стоила коробка акварели, я ее куплю. Рука сама тянется к набору с двадцатью цветами. В маминой комнате в комоде в самой нижней столешнице лежали именно такие. Обнаружив их во время одной из своих «инспекций», как я называла поиски интересных вещей по дому, я спросила ее, откуда они взялись. – Раньше рисовала, – бросила она будто это сущая ерунда. Но взрослые вечно что-нибудь скрывают, поэтому я решила поискать получше и наткнулась на ее старый альбом с рисунками. Он был так помят, что я подумала, что она собирается его выбросить, но мама сказала: – Я в нем рисовала еще в средней школе. Ему много лет. Она сохранила его с тех пор. А я выкинула свои дневники. Сожгла свои тексты. – Ты чего уснула тут? – я оборачиваюсь. Лесина рука ложиться мне на плечо. – Как ты меня нашла? – Ты сама сказала, что идешь наверх, – подруга пожимает плечами. – Но здесь столько магазинов! – У меня чутье. Мне на кассе пробивают краски, и я замечаю хитрую улыбку на ее лице. – Ты будешь писать портреты? – Может быть. Но не акварелью. Если из меня не выйдет портретист, я попробую пейзажи. Мне всегда казалось, что у мамы могло бы получиться. Но она отчего-то бросила рисование. Леся хочет пойти в кафе. Убеждая меня присоединиться, она хвастается скидочной картой. Я высматриваю голубой силуэт автобуса на другом конце проспекта. Еще не так поздно и до вечера я вполне успела бы закончить с домашним заданием… – Извини, я, наверное, домой поеду. – Прямо сейчас? – Леся тянет меня за рукав. – А как же мятный латте? Мятный латте может подождать. – Меня попросили вернуться раньше. – А как же сестра? – Сама приедет. Леся скептически морщит нос. – Да ну? Когда она сама ездила? Мне не хочется ей врать. Но за вереницей автомобилей в дальнем конце проспекта появилась голубая крыша автобуса. – Извини, не в этот раз. Леся что-то бросает мне на прощание. Когда двери закрываются, до меня доносятся ее слова. Кажется, она сказала: «Смотри, ты обещала». Я печатаю сообщение: «ДА» и ставлю телефон на беззвучный. Мама отодвигает стул и садится, не сводя взгляд с окна. На солнце ее короткие жесткие волосы бликуют и кажутся черными. Солнце почти село, и его последние лучи слабо пробиваются из-за крыш высотных домов вдалеке. Мама размешивает чай и смотрит на меня с нескрываемым удивлением. – Хочешь сказать, вы уже вернулись? – Нет, мам. То есть, не совсем. Это я вернулась. Вика еще отмечает день рождения. – Но ведь ты обещала, что присмотришь за ней! Ты же знаешь, я не хочу, чтобы она опять перепутала автобус. Я даже не переобулась. Прошла через весь коридор и встала в дверях. Сумка съезжает с плеча, и я неловко поправляю ее. Мама сыпет сахар в чашку и шумно размешивает его ложечкой. – Так почему ты ушла? – Я хотела кое-что у тебя спросить. Как же глупо все это звучит. Только сейчас до меня дошло, что я не придумала себе ни единого оправдания. Неуверенно шагнув в кухню, я присаживаюсь за крайний стул и задвигаю под него свои запачканные ботинки. Пусть у меня и нет оправдания, зато есть вопрос. Всего лишь один вопрос, а, значит, она не должна сильно разозлиться. – Мам… ты когда-нибудь ходила в художественную школу? – Почему ты спрашиваешь? За окном смеркается. Солнце тонет за громоздкими домами, как судно под толщей воды. – Мне просто стало интересно. – И для этого ты приехала сюда, а Вику одну бросила? До чего же неловко вышло. – Скажи, ты ведь все-таки училась? – Я ходила только в изостудию и там рисовала и дома занималась самостоятельно, – она отвечает неохотно. – Но, как видишь, в конечном итоге это ни к чему не привело. Мама пожимает плечами. – Почему ты бросила? Смотрит на меня в упор. Недоуменный и цепкий взгляд. Словно я в чем-то провинилась. Если подумать, мне ни разу в жизни не приходило в голову спрашивать ее об этом. – Так сложились обстоятельства. Все когда-нибудь заканчивается. – Что-нибудь случилось? – Ничего особенного. Просто я осознала, что моих знаний недостаточно. Так часто бывает, когда практикуешься в каком-то деле самостоятельно. Обязательно найдутся люди, которые занимаются тем же самым профессионально. Рано или поздно наступает момент, когда приходит осознание, что ты никогда за ними не угонишься. – Поэтому ты бросила? – Сложно сказать. Потом я вышла замуж, и времени на рисование стало еще меньше. Мама снова пожимает плечами. Я сжимаю руки под столом, шаркаю ногами. Раньше мне казалось, что она бросила, потому что поняла, что это не ее. – Ника, ты будешь чай? Кипяток обжигает губы. Я слежу за тем, как мама ставит в раковину кружки и вздыхает. Даже не верится, что когда-то и она была другой. Она рисовала! Надо чем-нибудь ее порадовать, пока она не надумала уйти. – Знаешь, мам… У меня пятерка за последний тест в университете. Правда, с минусом, но все-таки пятерка. Она резко оборачивается. Капли с рук стекают в раковину. – Пятерка? Я бы тоже не поверила. За последний год она слышала подобные новости не больше двух раз. А ведь это уже не первая моя пятерка по грамматике. – Да, мам. А еще мы с Лесей сдали доклад на отлично. – О культуре англоговорящих стран? – Точно. – Почему ты сразу не сказала? – Я забыла. Или просто не хотела говорить? Пять пропущенных от Леси. Откладываю телефон в сторону. Я должна сделать что-нибудь сейчас. Сейчас. Потом будет слишком поздно. Четверг, 3 ноября Лиза накручивает на палец прядь волос, глядя в экран телефона, поднимает голову: – Расписание изменилось. Фонетика отменяется. Мы с Лесей весь короткий перерыв просидели на подоконнике в коридоре. Леся ставит на пол свой рюкзак. – Как это, отменяется? – Не знаю. Пишут, что вместо нее будет грамматика. С последней пары грамматику перенесли на первую. Как такое может быть? В голове всплывает сцена позавчерашнего дня: мы с Лесей стоим возле стола, я перебираю листочки, прячу среди них рисунок… – Я не пойду. – Почему это? – Лесина ладонь ложиться мне на плечо. – Сегодня же нет теста. Интересно, как мне объяснить ей, что дело не в этом? Может быть, если Елена Вадимовна уже обнаружила его, сказать, что рисунок оказался там случайно? Леся вертит в руках шнурок от толстовки. – Так ты не идешь? – Я не знаю… Когда мне становится не по себе, мир как будто сужается до пределов узкого окошка в крыше: я вижу кусочек неба, но он такой крошечный, что напоминает обрывок голубого лоскутка. Стены сдвигаются, и дышать становится труднее. От этого чувства всегда было так жутко в детстве. Будто ты попал в капкан, из которого нет сил выбраться, будто тебя затянуло в темноту под лед. Староста с натянутой улыбкой прячет телефон в карман. Елена Вадимовна открывает дверь аудитории. На ней та же темно-синяя кофта с пятью пуговицами, что и тогда. Леся толкает меня в плечо. – Заходи уже. За последней партой нас почти не видно, но она сказала, что так будет лучше: все равно это просто лекция. Я достаю тетрадь, открываю страницу с последней темой. – Ты будешь записывать? – Да… Лены ведь нет. – Можно у кого-нибудь еще спросить. Но я все-таки лучше запишу. Никогда не знаешь, когда Елена Вадимовна вдруг решить проверить тетради. Она надевает очки и с улыбкой обводит взглядом аудиторию. – Я бы хотела еще раз поблагодарить всех, кто нашел время и так хорошо подготовился к тесту. К сожалению, я редко встречаю студентов, у которых действительно есть стремление учиться, и поэтому это для меня очень ценно. Леся почти спит. Я вижу, как опускаются ее длинные пушистые ресницы. Она ничего не слышит. Пара еще не успела закончиться, но мне никак не усидеть на месте. – Ты хочешь на улицу? – Леся поднимает на меня сонные глаза. – Сейчас же короткая перемена… – Нет, то есть, да, – я осматриваюсь по сторонам. Староста роется в сумочке, поставив ее на колени, Лена и Наташа сели вместе и хихикают на ряду у окна. Поскорее бы все вышли из кабинета! Леся закрывает глаза и ложится обратно лицом на парту. Мне чудится, будто я слышу монотонный стук минутной стрелки. Тишину прерывает голос Елены Вадимовны: – Вероника Звягинцева, можете, пожалуйста, подойти на минутку? Я должна была ожидать этого. Наверняка она догадалась, что рисунок оказался в стопке неслучайно. С замирающим сердцем я оборачиваюсь к учительскому столу. Елена Вадимовна с улыбкой перебирает стопку. Достает лист и показывает его мне. – Это ведь ваше? Это ваш рисунок? Прежде, чем я успеваю ответить, она добавляет: – Спасибо большое, мне очень приятно. И Леся решила уснуть в такой неподходящий момент! Или, может, она просто притворяется? – Н-не за что… Это благодарность за пятерки. Наверное, странно такое говорить, но ничего больше не приходит в голову. – Что вы, не за что! Это ведь ваша оценка. Я рада видеть, что теперь вы стараетесь. Да, теперь. Раньше это бы мне и в голову не пришло. – Я… пойду, наверное… Быстром шагом покидаю аудиторию, подхожу к окну. На холодном стекле появляются слова: «так неловко». Я пишу их в образовавшемся от теплого дыхания круге и поспешно стираю, едва заслышав позади себя шаги подруги. – Ты куда подевалась? Не успела я открыть глаза, а тебя уже нет. И что это было? – она смотрит на меня пытливо. – Что она сказала тебе? – Ей понравился рисунок. Она рада, что я теперь взялась за ум… – запинаюсь прежде, чем ответить. – Теперь? А до этого что, нет? – с усмешкой замечает Леся. – Такого она не говорила. – И не скажет! Это бы прозвучало слишком грубо. Я натянуто улыбаюсь ей в ответ. Если я взялась за ум, теперь мне придется отвечать за свои слова. Понимает ли она, какую ответственность возложила на меня одна эта выходка? – Мне придется учить все правила… Вести конспекты, как положено, а не раз через раз, – начинаю я неуверенно. Леся удивленно вскидывает брови. – Ты никому ничего не обязана. – Не обязана? – Нет, конечно! Она похвалила тебя за старания, но это вовсе не означает, что теперь тебе придется из кожи вон лезть ради оценок! Как было бы хорошо, если бы она была права. Или если бы я могла мыслить так же. Я молчу, и подруга переводит тему. – Я пойду сегодня в зал… Может, лучше завтра погуляем в парке? Листья уже совершенно облетели. Береза на входе у ворот, еще неделю назад такая яркая, словно вспышка золотистых красок, низко опустила голые и темные, будто поседевшие ветви. Не помню, когда я последний раз гуляла вот так одна – раньше со мной везде ходила Вика, а через год после поступления в университет – Леся. Мы покупали мороженое в лавке возле уличной кофейни и подолгу стояли у пруда, глазея на уток, жадно глотавших брошенные прохожими куски хлеба. А весной Леся обещала показать мне утят, которые выводками плавают вдоль берегов узкой речушки. На пустой скамейке лежит жухлый дубовый лист. Щелчком пальца я сбиваю его на землю и присаживаюсь на самый краешек. Непривычно видеть эту обыкновенно шумную речушку такой неторопливой. Ее словно усыпили тихий ветерок и громадные неподвижные дубы с высохшими листьями. И чем ближе зима, тем спокойнее и холоднее становятся ее потоки. Если бы у меня с собой была акварель, я бы попробовала написать пейзаж. Настоящий пейзаж! Звучит громко, но ведь всегда можно попробовать. В сумке валяется огрызок черного карандаша. На пустой странице с оборотной стороны тетради провожу пару несмелых линий – очертания ствола. Ветки дуба тянутся ввысь, как могучие колонны под аркой неба. Если смотреть на него, стоя у самых корней, задрав голову, может показаться, что он держит на них небосвод. Посреди ствола старое дерево разделяется надвое, и от этого оно кажется еще более громадным – ветви, словно руки, упираются в низкие кучевые облака. Кора шероховатая и немного влажная после мокрого снега, который, не переставая, сыпал последние несколько дней. Кто-то окликает меня, когда я, приложив тетрадь к стволу, вывожу кончиком карандаша тонкие ветви. – Девушка, что вы рисуете? Незнакомец. В сером клетчатом плаще, старомодной шляпе и с тростью. – Что рисуете? – повторяет он чуть громче, остановившись на тропинке. – Я? Пейзаж… дуба и парка, – не уверена, правильно ли это. Пейзаж дуба и парка? Кто-то вообще так говорит? Мужчина кивает головой и его лицо становится таким озадаченным, будто я сказала, что к земле на полной скорости движется комета и вот-вот рухнет прямо в центре города. Начинает накрапывать мелкий дождик. Незнакомец продолжает свой путь по тропинке. Я с досадой смотрю в небо. Кто же знал, что дождь польет именно сейчас? Незнакомец вдруг оборачивается ко мне. – Только не бросай то, что начала, слышишь? Не бросай, – прибавляет он еще раз и, натянув шляпу на глаза, твердым шагом направляется вглубь парка. – Ты это видела? – Леся почти кричит в трубку. – Видела?! – Что видела? – Список оценок за диктант по фонетике! – Я подумала, у тебя там пожар! Ты чего так меня пугаешь? – Я? Пугаю? Я подумала, что тебе будет любопытно посмотреть. Я натягиваю на голову одеяло и переворачиваюсь на кровати лицом к стене. – У нас обеих пятерки! А у тебя так вообще с плюсом! Свесив с кровати руку, я медленно поднимаю взгляд к потолку. Вот чего-чего, а этого я точно не ожидала. – Как ты думаешь, почему? Леся нетерпеливо фыркает в трубку. – Потому что мы умные, вот почему! А ты еще сомневалась в этом. Я же говорила тебе, что все так и будет. Вика входит в комнату без стука и садится на край кровати. – Я совсем не чувствую себя на свой возраст, – вздыхает она. – Даже не верится, что у меня недавно был день рождения. Неужели я и правда такая взрослая? Она опускает руку на одеяло, обводит взглядом комнату. – Почему у тебя шторы закрыты? Ты тут спишь? – Не совсем. Просто я устала после пар. – Ты решила что-то насчет рисования? И… ну, – тут она запинается, – насчет университета? Я приподнимаю голову на подушке. Нельзя же вот так просто взять и заявить, что я передумала. – Знаешь, бросать я пока не собираюсь. – А потом? Появление нового хобби так увлекло меня, что все остальное совершенно вылетело из головы. – А ты сама знаешь, что будешь делать? Вика задумчиво потирает переносицу. – Ты же понимаешь… Родители ни за что не дадут мне бросить фортепиано. Все, что мне остается, – это играть до конца. До конца. Пока не перегоришь и твои моральные силы не будут на исходе. А потом ты бросишь и будешь винить их во всем. Мне вдруг представляется собственное будущее: если бы я пошла по тому же пути, что Вика, меня бы сейчас здесь не было. Я бы сидела где-нибудь в консерватории в черно-белом костюме с давящим на шею галстуком и в лакированных ботинках, которые ужасно натирают. Сотни глаз в зрительском зале пристально разглядывали бы меня с ног до головы, а если бы я ошиблась, из зала послышалось бы громкое улюлюканье. Так тебе и надо, неудачница. Мир музыки всегда был беспощаден к тем, кто желает добиться хоть каких-то высот. Это знают даже те, кто ни разу не видел настоящего пианино. – Но я все равно должна попробовать что-нибудь новое, да? Так ведь ты советовала? – неуверенно спрашивает Вика, и на ее лицо падает тень. Свет из окна слабо просачивается сквозь полупрозрачную ткань занавески. Когда в комнату приходит солнце, все предметы становятся малиново-розовыми. – Рисование? Стихи? Вышивание? Есть много всего, – перечисляю я вслух. Но Вика не слушает. Она поднимается с кровати и выходит в коридор. Вместе с ней исчезает из комнаты и сладковатый запах кофе с корицей. Слова незнакомца в парке въелись мне в голову. – Только… если решишь начать что-то, не бросай это, – добавляю я ей вслед.