Твердый характер твой

      С детства она была замкнутой и нелюдимой, предпочитая уединение шумным и беспечным компаниям. Отец, бывший военный, довольно быстро получил подполковника, накрыв в 90-х несколько преступных группировок, и стал уважаемым человеком, поставив на уши всю Москву. Они жили в достатке, и маленькая Маша могла позволить себе красивые платья и новых кукол, жизнь в хорошей просторной квартире, лучшую гимназию в городе и поездки в школу на новенькой черной волге, недавно подаренной отцу за заслуги перед городом и общественностью. Поэтому от неё требовалось совсем немного — быть благодарной. Быть благодарной — значит не спорить и не перечить папе, хорошо учиться и не просрать всю ту тонну возможностей, которые ей предоставили. И Маша старалась быть благодарной, лучшей ученицей и лучшей дочерью. Она почти не брыкалась, делая все усердно и методично, по правилам, потому что порочить фамилию отца было непозволительно, а все, что она делала — было ради него. Маму она не помнила. Отец о ней не любил говорить, точнее сказать, не говорил вовсе. Он напряженно и сурово молчал, каждый раз, когда она спрашивала о ней. Маша не хотела его расстраивать, поэтому вскоре перестала задавать вопросы. Кроме отца у неё никого не было, разве что бабушка — его мать, сгорбившаяся от злости старуха с маленькими черными, полными ненависти глазами. Она оставалась с Машей всегда, когда отец был на работе допоздна, и не упускала момента, чтобы пожурить её за малейший промах, выплевывая, как сильно та похожа на свою шалаву-мать. Кто такая шалава, Маша не знала, да и спрашивать у папы не хотела, но сразу поняла, что это что-то плохое. Наверное, такое же плохое, как дура или скотина. Эти три слова — единственное, что разрешалось знать о маме, и больше не было ничего.       В детстве отец, часто спрашивал совета у женщин-коллег на работе, так как в воспитании дочки, мягко говоря, ничего не смыслил. Те сетовали на то, что девочка растет уж больно несгибаемая, грубая, с железным, мужским характером, и ей бы не помешало что-то девичье и нежное. И он отправил её на фигурное катание, в те года активно клепавшее чемпионов. Признаться честно, получалось у неё плохо, но за одну только волю можно было дать медаль. Она была нескладной и неуклюжей, с длинными руками и ногами, которые отказывались слушаться, и пусть она не выиграла ни на одном соревновании, но коньки закалили её характер и тело.       Когда она стала старше, начал проклевываться характер, и взращенные отцом тяга к справедливости и честность дали о себе знать. Она жестко стояла за то, во что верила, и из идеальной пай-девочки стала превращаться в занозу в заднице многих учителей. Бунт её не имел за спиной ничего предосудительного — она не хотела обидеть ни учителей, ни их мнение, ни их предмет. Она говорила четко и по делу, но они отчего-то вспыхивали и отводили её к директору. Было стыдно. Еще хуже было, когда приходила домой. Отец тяжелым взглядом приколачивал к стенке и недовольно вздыхал.       — Марусь, ну ты взрослая же, понимаешь, — заводил он одну и ту же шарманку каждый раз, — Надо думать, что говоришь. Ну какое тебе дело до их мнения?       — Но они были неправы и проецировали все свои предрассудки на весь класс, — протестовала она, — Они тоже должны думать, что говорят.       — Ты меня не слушаешь! — он закипал с каждым сказанным словом, хлопая кулаком по столу, отчего она вздрагивала, и ком застревал в горле, — В мире всегда будет куча идиотов со своими обосраться какими важными мнениями, но пока ты от них зависишь — молчи в тряпочку, ясно?       И девочка только кивала, сжимая челюсти так сильно, что бегали желваки. Под порхающими ресницами копились слезы.       — Я уверен, что ты говорила правильные вещи, — смягчался все же отец в конце, — Но грязь, которая из их рта льется, никак не влияет на то, что ты думаешь. Поэтому включай башку и помалкивай — меньше проблем наживешь, идет?       Отец был суровым человеком, криво умевшим любить. В нем не было ласки и нежности, мягкости и добрых слов. Но он был честным и мудрым, и он её любил, как мог, отчего все же вызывал в Маше уважение. Отец был строг, и одного его взгляда хватало, чтобы желудок от страха завязывался тугим узлом. Он никогда её не бил, но порой Маше казалось, что лучше бы он один раз ударил, чем так долго и злобно на нее смотрел, стискивая зубы. Он хотел для неё, как лучше, и она это понимала, но в моменты, когда оставалась одна, чувствовала щадящее облегчение, будто натянутую до предела пружину вдруг расслабляли. Отец ненавидел бездарей и лентяев, алкашей, развратников и полных идиотов. Он терпеть не мог всех, кто разменивает жизнь на пустяк, зная, как легко она может оборваться. Как отец он был так себе, но военным он был отличным, поэтому день за днем он ваял из неё солдата, послушного, умелого и готового к бою.       Со сверстниками отношения не клеились. Не то, чтобы она была изгоем, скорее, она никогда их не понимала. Ей не нравились их увлечения и темы для разговоров, ей не казались интересными их прогулки, тусовки, драмы. Они, как все подростки, курили и пили, смотрели кино ночами напролет, хвастались новыми джинсами и импортной курткой, сбегали из дома, строили планы на будущее и только мечтали, не делая ничего. Часть из них была избалованной золотой молодежью — дети министров, крупных акционеров и владельцев предприятий, у которых все решалось по звонку. Маша же никогда не находила успокоение в быстрых удовольствиях, дешевый дофамин вызывал в ней только усталость и апатию. Ей нравилось трудиться, и плоды её труда приносили ей искреннее наслаждение. Ей нравилось быть полезной, успешной и нужной, нравилось, когда получалось что-то сложное и новое, и что уж греха таить, нравилось ощущать себя первой. Когда все начали встречаться с парнями и помешались на отношениях и любви, ей больше было неловко, нежели любопытно. Но она, как истинный практик, знала, что нельзя составлять мнение, не попробовав. В пятнадцать все отношения плохие, но её были уж какими-то совсем удручающими. Он тоже был отличником, олимпиадником и звездой школы, с бесчисленным количеством медалей за плечами. Далеко не зашло — пара неловких слюнявых поцелуев под окном её дома — благодарность, что проводил, а потом мигалки, сирены, и отец, заламывающий ему руки и вминающий лицом в капот. Больше они, как не сложно догадаться, не виделись. А с отцом Маша не разговаривала еще добрые несколько недель.       Учителя пророчили ей юрфак. Она соглашалась, находя это интересным и славным делом. Ей нравилась однозначность и точность законов, нравилось, как они все брали под контроль. Они были объективными, четкими, и для них не существовало своих и чужих — совсем как роботы, не способные на обман и коррупцию. Отец одобрительно кивал, говоря, что прокуроров в их семье не хватает, и Маша активно готовилась к вступительным экзаменам, зная, что юристом она будет толковым. Засыпая, она даже представляла себя верховным судьей, непреклонным и честным во всех своих решениях.       Чем старше она становилась, тем больше отцовских черт узнавала в себе. Иногда доходило до безумия, и во время редкого, но горячего спора, она будто смотрелась в зеркало. Отец тогда получил пару ранений при исполнении — ничего серьезного, и взял больничный, а после был сокращен и по выслуге вышел на пенсию. Это сильно било по его эго, и он становился невыносимым, ворчливым и обозленным. Человек, вечно презирающий бездельников и безработных, стал пенсионером, не прожив и полвека и не дослужившись дальше полковника.       Наступила пора экзаменов, и Маша, несколько лет к ряду готовясь к юрфаку, в последний момент подала документы в МВД. Что ей тогда двигало - сама до конца не понимала. Это было совсем на неё непохоже - дотошная в планах и стратегиях, она вдруг поддалась иррациональному импульсу, который ей казался тогда самым правильным в жизни решением. Она призналась в этом отцу только лишь тогда, когда её зачислили, и не было дороги назад. Вступительные Маша сдала блестяще и была принята в полицейскую академию без каких-либо проблем. Экзаменаторы довольно кивали и ухмылялись, записывая уже знакомую фамилию в списки поступивших. Отец злился долго, постоянно причитая, что это опрометчиво и глупо, что её подстрелят на первом же задержании, и вообще, не бабское это дело — полиция. Разговор раз за разом заходил в тупик, он хлопал дверьми или курил, а затем начинал по новой.       — Да че ты так переживаешь, Андрюха, — смеялся над ним его бывший сослуживец, часто у них гостивший, — Она ж твоя копия, я сразу тебе сказал, что мент родился, когда только её увидел. Как в воду глядел!       Дядя Саша был веселым и добрым мужчиной, он часто дарил Маше конфеты и куклы, втихаря заталкивая ей подарки в руки, пока не видит отец. Он всегда рассказывал ей забавные истории с их с отцом работы и относился, как к дочке, которой у него никогда не было.       — Я в первый раз пришел к вам, тебе было года два — он повернулся к Маше и вытянул руку ниже стола, — Во-от такая была, говорила еще плохо. И ты так посмотрела на меня грозно своими большими синими глазами, села отцу на колени и что-то в ухо зашептала.       Маша рассмеялась, вспоминая себя маленькую на детских фотографиях в альбоме.       — Да. Ты весь вечер на Сашку косилась и спрашивала, кто он такой и почему он пришел, — даже отец не смог сдержать улыбки.       — Я говорю ему: «Андрюха, да у тебя мент родился. Прирожденная полицайка», — хохотнул он, — Так что не понимаю, чему тут удивляться. Да и вообще, ты считаешь, что она в участковых сидеть будет? Я тебя умоляю. Она девка умная, пролезет, куда надо — еще увидишь, она всю Москву раком поставит.       Он одобрительно хлопнул её по плечу, игнорируя недовольный взгляд товарища.       — Ты хоть что думай, Андрей, но у Машки яйца побольше твоих будут, помяни мои слова.       В академии ей нравилось. Нравилось применять знания, нравились учения, когда адреналин застилал глаза, нравилась форма и фуражка, громко сообщающая всем, где она учится. Слух о том, что она дочка того самого Архипова, на уши поставившего академию лет тридцать назад, распространился быстро, и с Маши сдирали где-то на три шкуры больше, чем с других курсантов. Она понемногу обрастала нужными контактами, знакомясь и общаясь с выдающимися и толковыми ребятами с факультета, коих было в академии предостаточно. Она по-прежнему ни с кем не дружила, но однокурсники относились к ней хорошо, часто обращались за советом и прочили ей светлое будущее. Её все еще считали немного занудной, странной и скучной, но это не напрягало, а скорее, наоборот, забавляло. Она не ходила на мероприятия и встречи, устраиваемые курсантами, вечеринки в общаге — ей это все казалось лишним и ненужным. Машу не волновало, что о ней думают и говорят, и она была твердо убеждена, что не нуждается в людях.       Так было, пока Ксюша нагло не ввалилась в дверь её комнаты в общежитии. Она тогда огляделась вокруг и уставилась на Архипову, явно недовольная тем, что девушка была внутри.       — Ты че в моей комнате делаешь? — нахмурилась Ксюша, падая на кровать напротив.       — Ну, это вообще-то моя комната.       Ксюша бросила что-то типа «да ты гонишь» и высунулась за дверь, проверяя номер. Когда она вернулась, то выглядела слегка виноватой. Ксюша сказала, что никуда не уйдет, потому что, во-первых, там снова кто-то устроил попойку, и она больше не может слушать нытье подруги о её бывшем парне, а во-вторых, Архипова сама виновата, что осталась одна, и явно нуждается в компании.       Дружба завязалась быстро, и все удивились тому, что девочки поладили. Ксюша училась с ней на одном потоке, и, будучи чуть ли не вундеркиндом, могла позволить себе разгульную и беззаботную молодость, оставаясь при этом в десятке лучших. Машу сначала это бесило, но Ксюша была, хоть и ветреной, но бесконечно доброй и беззлобной. Она широко махала ей с другого конца коридора, ластилась и обнимала при встрече, и казалось, ничего уже не могло их поссорить.       Близилась сессия, и Маша по обычаю усердно готовилась, когда Ксюша распахнула дверь и плюхнулась на кровать рядом с ней, она забрала учебник из её рук и улеглась на колени.       — Пойдем погуляем, — жалобно протянула она.       — Я готовлюсь. Чего и тебе советую.       — А я готова! — она улыбалась, обнажая крупные зубы, — Проверь, Мариш! Брось, сама знаешь, что свежий воздух для мозга полезен. Будешь работать эффективней!       Маше нравилось иметь подругу, это было по-новому. Она не понимала, как раньше жила без этого чувства, без человека, готового в любой момент тебя выслушать, поддержать, помочь. Ксюша была единственной, кому она могла рассказать секреты, рассказать про прошлое, про отца и мать, а Ксюша только сочувствующе кивала и гладила по волосам, боясь спугнуть столь ценный и редкий момент откровений. Все, что о ней говорили, оказалось враньем, она не была бесчувственным камнем, она умела сопереживать, смеяться и радоваться, умела любить. И все казалось таким простым и понятным, пока Ксюша однажды, посреди очередных посиделок, её не поцеловала. Маша отскочила как ошпаренная, и Ксюшины глаза цвета темного шоколада, заблестели, её ресницы, густые и темные, испуганно задрожали, она нервно вздохнула и попыталась взять Архипову за руку.       — Прости, я…       Она не успела договорить. Машу будто ударили током, и она выбежала из комнаты прежде, чем все могло бы стать хуже. Она могла убеждать всех и себя в том, что она несгибаемо сильная и отчаянно смелая, но в глубине души было ясно все с самого начала — Архипова та еще трусиха. С тех пор они не разговаривали, оборвав все связи, и даже не смотрели друг на друга в коридорах корпуса. Маша впервые чувствовала так много всего, и это её пугало. Спустя несколько месяцев Ксюшу отчислили. Деканат не признавался в причине, это произошло очень быстро, скомкано и сумбурно, но прошел слух, что кто-то застал её целующейся с какой-то девчонкой.       Когда Ксюша выезжала из общаги, Архипова захотела попрощаться. Она знала, что если бы промедлила тогда — была бы на её месте. Ксюша была бесконечно умной и талантливой, и она не пропала бы нигде, а у Маши был только один шанс, и она не могла всех подвести. Ксюша нервно швыряла вещи в сумку, наваливаясь сверху, чтобы получилось застегнуть.       — Мне жаль, — тихо сказала Архипова, стоя в дверном проеме. Ксюша только фыркнула и даже не повернулась, — Я хотела сказать до свидания.       — Да пошла ты нахер, Маш, — кинула она в сердцах, и комнату наполнили судорожные всхлипы, — Ничего не говори и не приходи больше, — она взвалила тяжелую сумку на плечо и подошла к ней почти вплотную, — Будто ты вообще знаешь, что такое чувства.       Архипова знала, что она сгоряча, но эти слова, жестокие и нечестные, глубоко осели внутри. Она вспоминала их каждый раз, когда завязывалась интрижка, и очередной парень говорил ей, что ему слишком холодно с ней. Маша и сама в это поверила, больше не желая играть с собственным сердцем. После выпуска, устроившись в участок, она обнаружила, что все мужчины видят в ней соперницу, и если она не пресмыкалась и не играла в поддавки, они злились и называли её сукой. Женщины тоже не неё злились, потому что им казалось, она уведет их мужчин. И весь этот круговорот драмы, зависти, лести и тихой ненависти вызывал у неё тошноту.       Некоторые люди просто обязаны быть одиноки, думала она. И ей казалось, что это нормально. В конце концов, у каждого в мире есть цель и предназначение, и каждый должен делать то, что получалось лучше всего. А любить у Архиповой получалось плохо.