Твердый характер твой

      Следующим утром Дубин проспал. Это происходило исключительно редко, но всю ночь он не мог уснуть, гнусные, тревожные образы лезли в голову, и он вертелся, путаясь в простынях, пока не загорелся рассвет. Затем, когда он едва сомкнул глаза, его разбудил телефонный звонок. Звонила Юля, он ошарашено взял трубку, но так до конца и не понял, чего она хотела, крикнув лишь растерянное: «Уже почти девять! Это полный капец!»              Когда он зашел в участок, опоздав лишь минут на двадцать, по спине пробежал холодок. Атмосфера была еще более нагнетающей, чем обычно. Он чувствовал, как к нему прилипали чужие взгляды, и слышал шепотки и смешки за своей спиной. Дима нервно сглотнул. Вот значит, каково это быть в центре событий и драм. Он судорожно пытался вспомнить, чем же насолил коллегам по службе. Кроме Грома у него особо друзей не было, но остальные люди в участке относились к нему хорошо. Дима был со всех сторон положительный — он был добрый, толковый и честный, смелый и всегда готовый прийти на помощь, поэтому не любить его было сложно. Это не значит, что он нравился всем — не кулич, как говорится, но это никогда не было высказано и никак не влияло на работу. Дима был ингибиторов всех конфликтов, который Игорь учинял часто, хоть и был сердцем участка. Если представлять участок организмом, то Дубин, несомненно, был бы легкими, внося в эти стены кислород и жизнь, без которых неугомонное сильное сердце давно бы уже перестало биться.       Дима прошел за свой стол и сел, все еще напряженный от повышенного внимания сослуживцев. Он попытался заглянуть каждому из них в глаза, но те их прятали, сдавленно перешептываясь.       — Ты опоздал, Димон, — громко объявил Киселев, всем весом тела обрушившись на неустойчивый стул рядом, — Что ж тебе ночью спать не давало? — он выждал паузу, явно готовя какую-то охренительную остроту, — Или лучше будет сказать «кто»?       По толпе прокатились хохотки и цоканья. Дима слегка нахмурился, добродушно и непонимающе улыбаясь, будто все внутри у него не закипало от подавленной злости.       — Да блин, поздно лег, вот и проспал, — Дубин беззаботно повел плечами, — Тебе ли не знать, ты у нас первый по штрафам за опоздание.       Лейтенант скривился, будто раскусив кислую конфету. Дима принялся бездумно перебирать документы, лишь бы только не распалять конфликт, но Киселев, кажется, останавливаться не собирался.       — Ну, думаю, уж кому не грозят проблемы с начальством, так это тебе, да Дубин? — Степа был похож на довольного кота, вылизавшего целый горшок сметаны, — Мне вот знаешь, что интересно — в постели она тоже командует? Или тебе нравится такое?       Дима поднял на него глаза, все еще не веря в услышанное. Это стоило титанических усилий — не смазать одним ударом его самодовольную идиотскую ухмылку. Не то, чтобы Дубин был из тех, кто решает вопросы силой, он вообще был убежденным пацифистом и гуманистом, но за год работы с Громом, он уяснил, что кто-то по-другому просто не понимает. Он не мог поверить, что весь участок был убежден, что он спит с Архиповой. Это было просто смешно. Дима не знал, что злит его сильнее — абсурдные беспочвенные сплетни или то, с каким неуважением они к ней относились, будто к какой-то кукле. Здесь не было правильного решения. Если он переведет тему, разозлится или промолчит, они лишь сильнее убедятся в правоте собственных подозрений. Это был капкан, ловушка, из которой нельзя было выбраться. Дубину стало совестно перед начальницей, он прекрасно понимал, что это не добавит плюсиков ей в карму в глазах сотрудников, и если бы не его дурацкий кофе вчера, возможно, Киселев бы ничего себе не надумал. «Бред» — подумал он, не нужно было особых усилий для подозрения в дезертирстве, достаточно было просто не ненавидеть. Дубин не мог выдавить из себя и слова и стыдливо рассматривал документы на столе, будто снова был в школе, и над ним снова смеялись.       Послышался стук каблуков о ступени лестницы, и все вокруг зашептались, посылая друг другу многозначительные взгляды. Когда Архипова подошла достаточно близко, повисло напряженное и нехорошее молчание. Она нахмурилась, оглядывая своих сотрудников, и взгляд её чуть дольше задержался на Диме, который явно пришел лишь пару минут назад и все еще стоял в накинутой поверх формы куртке.       — Здравия желаю, товарищ лейтенант-генерал, — шершаво и вяло прокатилось по толпе, и Архипова закивала, поднимая руку, давая понять, что это лишнее.       — Надеюсь, все в сборе. У меня объявление, — она нервно облизала губы, открывая папку, которую все это время прижимала к груди, — Как вы все знаете, сейчас в стране режим повышенной антитеррористической готовности. Вы успели ознакомиться с новыми распоряжениями по усилению охраны муниципальных учреждений, рутинных досмотров и обновленными правилами организации массовых мероприятий. Сейчас поступил новый указ, обязующий все муниципальные объекты и крупные компании провести пробные эвакуации, направленные на оттачивание навыков и знаний, необходимых для борьбы с терроризмом. Для этого необходимо обеспечить на момент учений все объекты специально подготовленными людьми. К ним относятся такие спецслужбы, как ОМОН, МЧС и мы. От нашего участка требуется десять человек. Желающие?       — А что делать надо?       — Надо будет ездить со мной и проверять, как люди на объектах готовы к чрезвычайным ситуациям, — явно раздражаясь, мотнула головой Архипова, выискивая из толпы человека, задавшего вопрос, — Работа не пыльная, частично под прикрытием и в гражданском. Но на целый день.       Сотрудники переглядывались и жали плечами. С одной стороны, все эти учения были пустой тратой времени и особых усилий не требовали, но возможность застрять в компании начальницы на весь день не прельщала. Более того, каждый из них понимал, что в её отсутствие в участке станет расслабленно и спокойно.       — Я готов, — подал голос Дубин, больше из вежливости, нежели из искреннего желания.       — Нет, — отрезала Архипова так быстро, что всем стало ясно — она не искала говорившего в толпе, она прекрасно знала, как звучит Димин голос, — Вы, Дубин, останетесь здесь и в мое отсутствие проконтролируете, чтобы участок окончательно не превратился в зоопарк.       Дима открыл рот, готовясь что-то возразить, но вскоре закрыл, так ничего и не придумав.       — Почему он? — нахально спросил Киселев, делая шаг вперед, и Мария Андреевна изумленно подняла брови, — Он тут без году неделя, и званием многих ниже. Не считаете ли Вы, генерал-лейтенант, что это необъективное решение?       Архипова тоже шагнула, сокращая расстояние с выступавшим. Она слегка наклонила голову вбок, и в её ледяных глазах читался азарт.       — Вы так считаете, — она небрежно взглянула на его погоны, — Лейтенант?       — Да.       — Что ж, Вы должно быть забыли, — она хищно улыбнулась, — Ну тогда я напомню, что во время атаки дронов, когда весь участок чуть не взлетел на воздух, именно товарищ Дубин взял на себя ответственность руководить своими коллегами, и они его послушали. Он координировал их действия, оставался хладнокровен и решителен, что, как мне кажется, хорошее проявление лидерских качеств. Странно, что Вы не запомнили, где же Вы тогда в это время были?       Дима поежился. Архипова продолжала елейно улыбаться, выплевывая холодные острые слова, и они отскакивали от стен, рассыпаясь эхом. Никто не смел издать и звука. Киселев закипал и скрежетал зубами, но ему было нечем крыть.       — Я все еще считаю, что вы, как глава полиции Петербурга, должны принимать во внимание ценность иерархии званий. Младший подчиняется старшему, а никак не наоборот, — не унимался он.       Мария захлопала глазами и рассмеялась.       — На кого вы намекаете, лейтенант? — Архипова уже открыто забавлялась, — Неужели на себя?       — Возможно и так.       — Вы сколько лет в лейтенантах? Так по выслуге и будете звездочки приклеивать? — женщина скривилась, изображая жалость, — Еще пару лет, и Дубина к майору приставят, а Вы так и будете на этом звании штаны просиживать, если не перестанете Катерину Сергеевну просить за Вас отчеты писать. Ну или хоть на свидание бедную девушку позовите, а то уже совсем нечестно получается, товарищ Киселев.       Степа осекся. Он яростно раздувал ноздри, грудь ходила ходуном от переполняющего его гнева, а уши его были краснее, чем рябина в январе. Несчастная Катерина Сергеевна, стоящая поодаль, совсем зарделась и быстро заморгала, стараясь от стыда не расплакаться.       — Список оглашу к концу рабочего дня, — Архипова мило улыбнулась, и, оглядев сотрудников еще раз, направилась к входной двери под пристальное внимание.       По толпе прокатились смешки и издевки, дружеские и невинные, лишенные всякой злобы. Приятели лейтенанта оскалились и, взъерошенные и недовольные, ядовито шипели на удалившуюся начальницу. С Архиповой нужно было дружить, потому что воевать с ней — себе дороже. Дима тоже рассмеялся со всеми, и градус напряжения на мгновение снизился. Степа, увидев это, рассвирепел.       — Смешно тебе, Дубин? — практически рычал он, сокращая расстояние, — Сначала у Грома на поводке, а теперь у этой стервы. Без крыши ничего из себя не представляешь, да?       Киселев подошел вплотную, и Дима усилием воли заставил себя остаться на месте. Хотелось рефлекторно дернуться, отойти, выставить перед собой руки в защитном жесте, но он просто застыл, будто обувь его прибили гвоздями к полу. Лейтенант жадно и рвано дышал, он был словно пороховая бочка, наполненная газом комната — одна искра, и все взлетит на воздух. Глаза его горели лихорадочным и больным блеском. Дима знал, что сейчас будет — это он уже проходил не один раз. Сейчас он обронит неаккуратную фразу, жалящую и колючую, специально, чтоб побольнее, Киселев не сдержится и ударит его по лицу, затем Дубин отпрянет, адреналин отключит голову и он успеет нанести еще пару ударов прежде, чем их разнимут. В воздухе пахло дракой, выжженным тестостероном и напряжением. И Дима крутил в голове комбинации ударов, будто это была новая часть Mortal Combat. Он вдруг представил, как Архипова возвращается через пару часов и видит их с парными фонарями под глазами, разбитой губой и гематомой под ребрами — словно полоумные школьники, не поделившие девчонку. Ему стало смешно и горько. Он почему-то подумал, что не хотел бы, чтобы она видела в нем незрелого и горячного юнца, который не в состоянии удержать кулаки при себе, и ему стало совестно, что он довел конфликт до таких масштабов.       — Чего заткнулся? — не унимался лейтенант, — Тебе так сулили майора, не скромничай, мы поняли, что твой славный ротик способен на большее.       Дубин тяжело выдохнул. Не терять самообладание. Нельзя. Терпи. Он крепко сжал руки в кулаки. Игорь, пожалуй, дурно на него влиял. Мама говорила, что драться всегда проще, чем разговаривать. Куда легче доказать всем свою безусловную жестокую силу, нежели мирно все решить. Раньше, когда Дима был слабее и мягче, ему всегда приходилось упорно думать, чтобы не нарваться на избиение, сейчас же он мог дать отпор практически любому, но по-прежнему не хотел. Не в его стиле было выбирать путь наименьшего сопротивления.       — Тебе нравится так близко стоять ко мне? — немного выждав, спросил Дубин, и голос его не дрогнул. Их с Киселевым не разделяло и тридцати сантиметров, — Ты, может, ревнуешь просто?       Киселев сорвался, и прежде, чем он успел занести руку для удара, его крепко подхватили сзади. План сработал, как надо. Пара ребят с силой удерживали его на месте, пока тот продолжал лихорадочно трясти конечностями и выкрикивать проклятия.       — Тормози, Степ, — похлопал его по плечу товарищ, — Давай, выдыхай, правда что.       — Павлик, отъебись, — послышалось сквозь стиснутые зубы, — Не лезь только.       — Да ладно тебе, отстань от Димки, он ничего даже не сделал.       — Ты на его стороне? — возмутился Киселев, уже вяло сопротивляясь напору держащих его коллег, — Серьезно?       — Я ни на чьей стороне, — честно ответил Паша, — Это просто тупо, из ничего какой-то концерт устраивать. Димка хороший парень, я б ему за дронов этих прям на месте капитана отвесил, честно. В него когда эти железки обойму выпустили, я в штаны наложил, скрывать не буду. А тебя там и правда ведь не было, чего ты так горячишься.       Степа немного угомонился, вонзаясь в друга взглядом, полным обиды. Тот лишь ласково положил руку ему на плечо, но Киселев горделиво её отбросил.       — Да пошел ты, — горячо бросил он и вышел на улицу, униженный и обозленный.       Дима был рад, что с коллективом всегда был добр, это ему аукнулось достаточно быстро. Он не был, как Игорь, волком-одиночкой, отдалившимся ото всех и не пускающим никого в свой мир, скорее, совсем наоборот. Дубин любил людей, а люди любили его.       Он с облегчением выдохнул и сел за свой рабочий стол, думая, что сейчас неплохо было бы опрокинуть стопку чего-то горячительного, в качестве исключения в девять тридцать утра понедельника. Паша опустился на стул рядом. Он был на пару лет старше Грома, долговязый, худой, с добрыми серыми глазами. Они никогда с ним особо не общались, но Диме он нравился. Он был из тех, кому роднее синица в руках, менял погоны по выслуге, рано уходил по пятницам и не любил опасные задания. Он всегда спешил к жене и сыну, и у него было земное и ясное для всех счастье. Дима был из другого теста, он всю жизнь ловил журавлей.       — Ты не бери в голову, лады? — улыбался Паша, — У него сейчас сложный период.       — Как и всегда, собственно, — хмыкнул Дима, и Паша только сочувственно покивал.       — А можно вопрос? — он наклонился ближе, чтобы их никто не услышал. Остальные начали разбредаться по своим делам, понимая, что шоу окончено. Дима коротко кивнул, — А ты правда с ней…ну это?       Дубин демонстративно закатил глаза.       — Паш, свали.       — Да я же не осуждаю! — запротестовал он, — Мне интересно просто! Это твое дело, хоть с Громом спи, мне-то чего.       Дима посмотрел на него устало и раздраженно. Со второго раза Паша понял намек.       — Прости, я понял, дружище. Ты как вообще? Норм все?       — Да, — вяло ответил Дубин, — Много навалилось просто. Все хорошо будет. Как сын?       Павлик растекся в блаженной улыбке.       — Мы на лето в Анапу хотели, так он уже все уши прожужжал всему классу. Все учителя в курсе, так неловко.       Мужчина продолжал что-то восторженно говорить о сыне, а Дима улыбался и кивал, не зная, что ответить. Он слушал сослуживца едва ли в пол-уха, раз за разом раскручивая в голове образы, черной краской разлитые по коре — Игорь, один, посреди разрушенных зданий, серых от пыли и копоти, Юля, наспех вытирающая слезы, чтобы его не беспокоить, жена Прокопенко, кричащая и цепляющаяся за гроб. Дубин переживал за всех, так, что сердца уже не хватало. Ему вдруг стало жаль Киселева, ему, наверное, тоже сейчас было непросто.       Дима опустил голову, жмурясь и потирая переносицу. Он был готов посочувствовать всем, взять их груз на себя и нести, столько, сколько будет нужно. Но внутри все сочилось и ныло, сосало под ложечкой резистентной тревогой и било по ушам, будто барабан застрял внутри большого пустого тела. Он множил свою боль чужой, впитывая её кожей, захлебываясь и задыхаясь, и она узлом скручивала всю его волю и уверенность в завтрашнем дне. Он прикусил язык. Без Грома было тошно, а без Юли страшно, и он почувствовал себя совсем одиноким, будто брошенным посреди чужой пустой улицы. Сердце билось медленно, тяжело, словно через силу, и страх снова вычеркивал мысли. Дима зажмурился снова, пытаясь думать о чем-то хорошем, он чувствовал, как паника толкается в глотку. Он представлял родной дом, парк, где качели растянули между деревьями, Веру, родителей, свой первый велосипед, их собаку, которая громко и звонко лаяла. Он думал о том, как лежит на траве, еще влажной от росы, хрустящей и свежей, а по небу растекаются облака, и в каждом из них он узнавал желтомордых кроликов.