Твердый характер твой

      Дима всегда был болезненным ребенком, стоило лишь промочить ноги — и простуда не заставляла себя ждать. Он был хилым, тонким и нервным, и оттого вечно был на больничном. Маленький Димка больничные любил, тогда можно было целый день смотреть мультики, пить горячее молоко с медом и чай с малиной, рисовать комиксы в тетрадке и не быть за это наказанным. Дубин помнил, как однажды ему поставили пневмонию — он болел долго и трудно, все время знобило и лихорадило, бросало в пот, кашель мучительно раздирал глотку, и дышать было трудно. В легких скапливалась жидкость — так говорили доктора, терпеливо подбирая простые и нестрашные для ребенка слова, а мама только охала и хваталась за сердце. Мальчик чувствовал, как внутри все клокотало, тяжелое и неповоротливое, не давая сделать полноценный вдох, и от боли он тихо плакал, впервые думая о том, что умрет. Доктора были добрые и сказали, что нужно поставить трубочку — Дима смело кивал и соглашался с каждым их словом. Он был необычайно смышленым для своих лет. Но трубка ужасно чесалась, горела и ныла в месте прокола, а трогать было нельзя — случится заражение крови, и Дима клялся, что больше никогда-никогда ни за что на свете не согласится на это.       Дубин смотрелся в зеркало, бесконечно поправляя воротник рубашки и галстук, будто это что-то меняло. Внутри все распирало от саднящего, давящего чувства, будто снова, как в детстве, в легких скапливался гной. Эта жидкость, густая, тягучая, словно деготь, склеивала плевру, не давая вдохнуть, и Дима жадно хватал ртом воздух, с силой проталкивая его по трахее. Будто внутри раздували шар. И хотелось снова бежать к врачам, ставить дренаж, лишь бы только болело меньше. Но у Димы больше не было пневмонии, была лишь всепоглощающая тревога и страх за себя и за людей, которые ему дороги. Раздался звонок. Юля.       Девушка ждала его у подъезда и нервно барабанила пальцами по рулю. Он сел в машину, и они едва слышно поздоровались, а дальше нахлынула тишина. Каждый из них боялся начать, зная, что последует дальше. Говорить о Громе всегда было провальной идеей. Когда они припарковались, Дима долго вглядывался в Юлино лицо, которое отчего-то казалось таким незнакомым и чужим. Она была болезненно бледной, почти прозрачной, и румяна на щеках неестественно ярко горели красным. Под глазами залегли темные круги, и вся она, казалось, вот-вот рассыплется на части. Юля достала зеркало и принялась красить ресницы.       — Ну как тебе? — довольная результатом, она повернулась к Диме, голос её был непринужденно веселым.       — Отлично, — соврал он.       Она пыталась выглядеть и звучать хорошо, словно все было в порядке, будто в ней не было столько страха и паники. Дубин надеялся, что Игорь не такой внимательный, как он, и ничего не заметит. Но он знал, что врет сам себе — Гром замечал все, просто не говорил.       — Пойдем, — мягко сказала Юля, пряча нервозность за вымученной улыбкой.       И они пошли.       На посту охраны их недовольно смерили взглядом, полным высокомерия и презрения, и принялись неторопливо листать журнал в поиске их фамилий. Охранник, толстый и неповоротливый, громко хрипел, с шумом гоняя воздух через поджатые губы, и капельки пота струились по его вискам.       — А в честь чего вдвоем? — недовольно прокряхтел он, коротким пухлым пальцем проводя по чернильным буквам, — Пчелкину вижу, а ты кто?       — Мы по поручению Архиповой, — заверила его Юля.       Охранник лишь хмыкнул и потянулся за телефоном.       — Але, да, тут от Архиповой двое, — бубнил он в трубку, — Одна у него написана, как доверенное лицо, согласовано, а теперь еще пацан какой-то прискакал с ней. И че, пускать? Она вообще кто такая, эта Архипова? Устроила тут проходной двор.       Он кивнул посетителям, указывая на дверь позади него, и продолжил рассыпаться в недовольствах по телефону.       Игорь выглядел плохо. Точнее, плохо — это мягко сказано. Лицо его осунулось, заострилось, а глаза, чистые, синие, в тусклом свете потемнели и казались пустыми и почти карими. Он смотрел слегка исподлобья, будто побитый щенок, щетина понемногу превращалась в настоящую бороду. Когда вошел Дима, он удивленно поднял брови, и улыбка разрезала его лицо.       — Димка, — прогудел он, не в силах сказать что-то больше.       Больше всего хотелось крепко обнять Грома, щекой чувствуя, как от слов вибрирует широкая грудная клетка. Но между ними были прутья, а за спиной недовольный надзиратель, готовый разогнать всех, лишь бы дали повод. Поэтому Дубин только вздохнул, стараясь не смотреть Игорю в глаза и сдавленно произнес:       — Привет, родной.       Теперь они молчали втроем, поделив между собой одну тайну и одну боль. Дима думал, что все, что было до Грома — было смешным и не настоящим, а теперь, когда вокруг только серые стены да решетки камер, мир становился ужасно реальным.       — У тебя слушанье на следующей неделе, — мягко проговорила Юля, — Ты помнишь?       Она попыталась просунуть руку через решетку, и Игорь поймал её пальцы. Он ласково гладил её ногти, рассматривая темный лак, облупившийся по краям, и облизывал сухие губы, будто разучившись говорить.       — Помню, — глухо сказал он, так тихо, будто бы померещилось, — Юльч, все будет нормально.       Игорь улыбнулся, подмигнув, но вышло до ужаса фальшиво, и Пчелкина разочарованно кивнула. Она знала, насколько его бесят разговоры о предстоящем суде, но не могла ничего поделать — её трясло от неизвестности.       — Ты хорошо говорил на прошлом, пусть и полную херню, — она заглядывала ему в лицо, но он старался смотреть куда угодно, только не на неё, — Постарайся сейчас сделать так же.       — Ты знаешь ведь, что я не специально там речи пафосные толкал, — Игорь выпустил её пальцы из своих, — Я в этом деле не мастак.       — Знаю, но твоя искренность всем понравилась.       — Да пофиг, — с обидой бросил Гром, — Я не хотел там монолог супергероя гнуть, я говорил, что думаю. И я не буду говорить это еще раз. Я не хочу, чтобы мои слова разобрали на цитатки дешевые, мол, благородный и честный майор Гром. Мне все это нахер не сдалось.       — Знаю.       — И, Юль, я тогда сказал и скажу сейчас — мне не надо ни сочувствия, ни милосердия, я хочу впервые в жизни ответить за то, что я натворил. А не сбегать, хвост поджав.       — Игорь! — не выдержала она, — Ты себя послушай! Хватит заниматься самобичеванием и себя жалеть.              — О как…       — Игорь, — сказала Юля мягче, протягивая руку, но Гром лишь отвел глаза, — Игорь, я тебя прошу. Твое заключение не сделает лучше никому, есть люди, которые тебя любят и которые нуждаются в тебе…       — Юль…       — Ты мне нужен, Игорь, — она поджала губы, пытаясь не расплакаться, — Ты не можешь бросить меня сейчас.       Юля знала, что не имеет права так говорить, знала, что это неправильно и жестоко, но страх оставить Грома за решеткой, с людьми, половину из которых он сам туда засадил, была невыносимой и страшной. Она не могла его потерять. Пчелкина никогда не была влюбчивой и ранимой, она знала себе цену и знала цену своим чувствам, не позволяя их разменивать на каких-то жалких придурков. Но никогда в жизни она не любила так сильно, и эта мысль вгоняла её в настоящий ужас. Дурой она не была, и прекрасно видела, как в синих глазах все трескается и ломается, что в груди сверло, выедающее изнутри, что болит и душит, и продолжит душить, когда все закончится. Она прекрасно помнила все те ночи, когда Игорь просыпался в поту и прятался в её руках, словно ребенок, плакал, утыкаясь горячим лбом в живот, а она шептала ему что-то успокаивающее и доброе. Она знала, что дальше будет лишь хуже, что душа его, растерзанная и виноватая, еще долго не найдет покоя, но на удивление легко она становилась рядом, готовая идти с ним до конца, чего бы это ни значило.       Дима чувствовал себя лишним, будто влезшим в чужое кино, и не знал, какая роль отводилась ему в этой сцене. Он смотрел на друзей, и сердце болело за каждого, как тогда на крыше, когда они извинялись друг перед другом и вжимались в родные плечи. Тогда Дима сказал что-то ободряющее и отрезвляющее, и к ним вернулся прежний огонь и запал, но сейчас он не мог подобрать ни единого слова, чтобы им помочь. Будто в целом мире таких вообще не существовало. Он чувствовал себя бесполезным и немощным, словно у этой истории и быть не могло хорошего конца.       — А вас че вдруг вдвоем пустили? — Игорь переводил тему, и они снова делали вид, что все в порядке — колесо сансары давало оборот, — Подобрели что ль?       — Архипова подсуетилась, — созналась Пчелкина.       — О как, — Гром хмыкнул, недовольно хмурясь, — Че ей надо, не догоняю, она тут часто вертится.       — Она сюда приходит? — Юля вдруг встрепенулась.       — Ну типа того, да, якшается с моим адвокатом. А у тебя как дела, Димка?       Дубин дернул головой от неожиданности и нерешительно повел плечами, не зная, о чем сказать.       — Да нормально, работаем, — он улыбнулся, и Гром ответил ему тем же, — Сейчас всех дрючат с проверками, так что меня за главного оставили, ну это так, фигурально.       — Норма-ально, — гордо прогудел Игорь, — Правильно, ты этих дармоедов там ставь на место, а то они вообще страх потеряли.       Дима выдавил смешок, и Игорь ответил искренней улыбкой. Это было абсолютно безумным — рассказывать, как дела, говорить на отвлеченные темы, зная, что все, что они имели и любили, рушится на глазах, и одному богу известно, сколько еще им отведено и что с ними будет дальше. В такие моменты жизнь кажется ценнее, а дни медленнее, ведь каждый из них хочется прожить, даже самый дерьмовый.       — Я рад, что вы пришли, — тихо признался Гром, звуча почти виновато, — Спасибо, ребята.       Друзья улыбнулись, и каждый протянул ему руку, едва касаясь пальцев. В такие моменты где-то глубоко, под массивом кожи, мышц и костей рождалась слабая надежда, что все когда-нибудь будет в порядке. И Игорь будет в порядке. Однажды.