Твердый характер твой

      Архипова не соврала — бесконечные проверки и правда всех истощили. Каждый день она с рядом сотрудников выезжала на различные объекты, и возвращалась, дай бог, к концу рабочего дня. Из-за постоянных задержек она была еще более раздражительная, чем раньше, но, стоит отдать должное, никто не желал её злить, и все молча оставались столько, сколько требуется. Наступило мнимое затишье, люди были погружены в кучу задач, свалившихся на них сверху. Пока Архиповой не было в отделе, Дима оставался за главного. Это была очень прозрачная должность, не дававшая ему абсолютно никаких привилегий и точно уж не стоившая разгоревшегося между ним с Киселевым конфликта. Мария вызвала Диму в кабинет перед тем, как уехать в первый раз и попросила информировать её в случае каких-либо непредвиденных ситуаций. Ей нужны были глаза и уши, человек, которому она могла доверять, который не подставит и не подведет, ответственный, исполнительный и честный. Дубин подходил на эту роль идеально. Честно признаться, за все время она так и не смогла найти ни с кем больше общий язык, а Дима казался своим, потому что он был за правду. Работа над делом Грома немного их сблизила, она периодически общалась с Юлей и у ребят была в целом на хорошем счету. В людях Архипова разбиралась так себе, но она видела, что Дима — прирожденный лидер, и люди его послушают. Он единственный в участке, кто способен был взять ситуацию под контроль, вразумить бунтующих и мотивировать отстающих. Дима был светочем, он горел ярко, и это было видно невооруженным глазом.       Дубин подошел к задаче со всей присущей ему старательностью и инициативностью, даже не смотря на то, что полномочий ему никаких не оставили. Он не мог подвести. Мысль о том, чтобы прослыть безалаберным работником, подставить Архипову и не оправдать её надежд, казалась мучительной. Дима писал ей каждый день, иногда по несколько раз. Он обычно в подробностях докладывал об объеме выполненной работы, сообщал, если были какие-то стычки, но никогда не называл фамилий. В конце сообщений он всегда уверял её, что все под контролем, и она может не переживать. Обращаясь за помощью, Мария рассчитывала разве что на короткие диалоги в конце рабочего дня, и получать полноценные отчеты по СМС было неожиданным для неё событием. Сначала она даже как-то опешила и оставляла сообщения без ответа, но потом лишь коротко писала: «Отлично, спасибо», и легкая улыбка появлялась на её лице каждый раз, когда приходили уведомления.       Это был неплохой способ скоротать время — рутина, они и не заметили, как подкрался очередной суд над Громом. Весь отдел был на иголках. Игорь был одиночкой, но коллегам он нравился, его уважали, на него равнялись, его признавали и купались в лучах, отраженной от него славы. Тем не менее, о суде над Громом вслух говорить было не принято — все оставалось, по-прежнему, на уровне шепотков. И в этот раз Дима даже был рад, понимая, что не вынесет эту болтовню. Он был на нервах. Живот крутило тугим узлом, а сам он был бледный, как смерть. Внутри все клокотало настолько, что казалось, стоит ему открыть рот, все выплеснется наружу, а язык зажмет между тисками дрожащих зубов. Архипова тоже была взвинчена, она ходила по отделу с непривычной для неё громкостью, и тело её было настолько неестественно прямым, будто она проглотила стальной прут.       Дима мялся у кулера, надеясь, что холодная вода утолит его непрекращающуюся изжогу и тошноту. Он снова всю ночь не спал, мерил шагами комнату, представляя все возможные исходы сегодняшнего заседания. Юля тоже поздно уснула — он увидел по времени, когда она в последний раз заходила в сеть, и пожалел, что не позвонил ей. Сейчас на часах было девять семнадцать, а значит, слушанье должно было начаться чуть больше, чем через час.       Архипова подошла к нему, нервно перебирающему пластиковые стаканчики и не решающимся набрать воды.       — Вы едете на заседание сегодня? — спросила она, и в голосе откуда-то появилась строгость, — Дмитрий, вы слышите?       — А? — Дима оглянулся, будто умалишенный, — Да, да, конечно, я еду.       Он активно закивал и был похож на болванчика на панели автомобиля. Казалось, что голова сейчас оторвется.       — Вы пешком что ли собрались идти? Пойдемте, а то опоздаем.       Архипова сказала это тоном, не предполагающим отказа, и Дима безвольно поплелся следом. Он до конца не понимал, что происходило, словно безумный, он разглядывал лица перед собой, и они казались ему чужими. Будто в какой-то игре, не по-настоящему. Он понял, куда они едут, только когда Архипова вырулила с парковки, и ему потребовалось еще пару минут, чтобы спохватиться и написать Юле. «Не надо забирать. Я еду»       Пчелкина немного удивилась, увидев, с кем приехал Дубин, но сочла это рациональным и логичным поступком — все равно в одно место. Да и, признаться, она испытала облегчение, когда стоя в пробке, получила СМС о том, что не надо через весь город гнать за тощей Димкиной задницей, потому что опаздывала она прилично. В итоге все добрались без приключений и были, в целом, в плюсе. Архипова захлопнула дверь машины с большим усилием, чем обычно, и Дубин слегка вздрогнул. Он был рад, что ему не приходилось разъезжать с ней по объектам, представляя, насколько злой и нервной она была всю эту неделю. Не удивительно, что никто не лез на рожон — вид раздраженной Марии Андреевны внушал ужас. Она сжала губы в тонкую линию, до сих пор не проронив не слова, и двинулась куда-то в сторону, словно они с Димой не приехали вместе.       Дубин подошел к Юле, сочувственно сжал плечо, но взгляд его так и был прикован к Архиповой, которая среди собравшейся толпы выискивала кого-то. Она решительно шагнула вперед, выцепив из кучи голов какую-то женщину лет сорока пяти с темными длинными кудрями, собранными в высокий хвост. Она провела по её предплечью, привлекая к себе ближе, и что-то активно говорила, чередуя слова с дежурной улыбкой. Женщина хмурилась, кивала головой, а затем наклонилась, сообщая что-то ей на ухо. Дима медленно сокращал расстояние, с каждым шагом распознавая в темной фигуре адвоката Грома, и внутри вспыхнула тонна вопросов. Игорь упоминал, что они активно общались, но о чем и зачем, никто так и не мог понять. Наверняка, они вырабатывали какую-то стратегию по его защите, но Дима чувствовал себя уязвленным из-за того, что ни его, ни Юлю не посвящали в детали дела. Будто они сидели за детским столом на семейном застолье, пока взрослые решали важные вопросы. Женщины пожали руки, и адвокат удалилась в зал суда, а Архипова так и осталась стоять на крыльце. Их разговор был очень коротким и взволнованным, и Дима вскоре понял, почему, когда вереница репортеров стала подтягиваться к зданию и понемногу обступать женщину. Архипова держалась обособленно, стараясь не встречаться ни с кем глазами, чтобы её не атаковали, но кто-то из толпы все же начал выкрикивать её имя. Дубин двинулся к ней почти рефлекторно, утягивая за собой Юлю. Разделяться в такие моменты хотелось меньше всего. Пчелкина, опомнившись, громко заявила, что никаких комментариев никто из них давать не будет, и все, что они могут увидеть — это сам судебный процесс, который снова решили сделать открытым. Трансляция была доступна всем, а вот свежие сплетни кормили газеты и блоги, поэтому толпа стихать не хотела, и ничего не оставалась, кроме как зайти внутрь.       Все понемногу рассаживались по местам, ожидая участников процесса, и среди присутствующих было много незнакомцев, пришедших посмотреть шоу. В дальнем углу Дима разглядел тетю Лену, и сердце болезненно сжалось. Она сидела одна, далеко от трибун и камеры, в которую должны были вывести Грома, чтобы Игорь её не видел. Дубину хотелось крепко её обнять и прижать к себе, будто в его сожалении был какой-то толк. Но он не мог сдвинуться с места. Тетя Лена увидела, как он таращится на неё, и махнула рукой, мягко улыбаясь, отчего у Димы в горле встал ком, и потребовались нечеловеческие усилия, чтобы махнуть ей в ответ.       Процесс начался.       Игорь сидел отстраненно, и взгляд его был пустым. Лицо ничего не выражало, кроме редких моментов, когда он кривился, слушая подробности своих ошибок. Архипова снова дала показания в его защиту, методично выцеживая слова похвалы и благодарности его труду, стараясь звучать объективно и профессионально. Гром сводил брови, чувствуя, как накатывает отвращение, и мечтал поскорее закончить этот цирк. В целом, линия защиты изменилась не сильно. Они давили на то, как много Игорь сделал для города, говорили о его благих намерениях, о вкладе в защиту граждан, и о том, что отстранение его от службы будет высшей мерой наказания для такого, как он. Гром даже успел заскучать, слушая заново эти скудные сладкие речи. Пока к трибуне не вышел Рубинштейн. От одного его вида по спине ползли мерзкие мурашки, и Игорь сглотнул, пытаясь побороть панику. Волков был сумасшедший ублюдком, Разумовский — чудовищем, а Хольт — просто избалованным властью самоуверенным болваном, но никто из них не пугал Грома так сильно, как этот человек.       Рубинштейн внимательно обвел всех глазами и говорил по привычке вкрадчиво, медленно. Юля вцепилась в рукав Диминой формы и перестала дышать на пару мгновений. Вениамин Самуилович представился психиатром Игоря, и по канонам врачебной тайны, не мог распространять информацию о диагнозе пациента и о том, что происходило на его сеансах. Однако он заверил, что Гром для общества не опасен, вполне вменяем и дееспособен, у него не выявлено деструктивных психических и когнитивных расстройств для изоляции и принудительного лечения, но ему необходима специальная терапия, регулярные сеансы и благоприятная среда для выздоровления, которую тюрьма предоставить не в силах. Пока он говорил, в воздухе висело напряженное молчание, и даже те, кто ни разу Рубинштейна не видел, затихли, боясь выдавить малейший звук. Он был фигурой авторитетной, чье мнение не оспаривалось, и судья понимающе кивала на каждое его слово. В какой-то момент Игорь подумал о том, что доктор снова начал сеанс гипноза, будто это была какая-то суперсила, и усомнился в чистоте своего рассудка. Психиатр, остановившись, заглянул ему прямо в глаза, и Гром поежился, чувствуя себя совсем мальчишкой, маленьким, беззащитным и одиноким.       Суд удалился для вынесения приговора, и в зале начались бурные обсуждения произошедшего. Игорь смотрел перед собой, в памяти прокручивая темные глаза Рубинштейна, до конца не осознавая его роль в этой супергеройской драме. Юля встревоженно оглядывалась, напуганная выступлением врача, и Дима крепко сжимал её руку в попытке успокоить. Это не ускользнуло от внимательных глаз Архиповой, которая хмурилась, явно не до конца понимая, чем вызвана эта паника.       Судья вернулась, и все стихло. Казалось, момент длился целую вечность, молчание, застилающее комнату, давило сверху, сминая плечи.       Объявили амнистию, административный надзор и лишение звания с запретом впредь работать в правоохранительных органах, а также коррекцию поведения посредством лечения. Сегодня он вернется домой. Из глаз Юли прыснули слезы, и Дима чувствовал, что тоже вот-вот расплачется. Мария облегченно выдохнула, закрывая лицо руками, и толпа раздалась гулом, то ли восторженным, то ли полным негодования. Меньше всех рад был Гром, сгорбившись, он смотрел в стену нечитаемым тяжелым взглядом, словно в трансе. Он слабо понимал, что произошло, еще хуже понимал, что будет. Он не знал, чего желал в глубине души — свободы или тюрьмы. В моменте ему хотелось, чтобы его закрыли под ключ, надеясь, что так вина будет гложить чуть меньше. Так хотя бы на несколько лет он бы знал, чему принадлежать. Он боялся смотреть в Юлино лицо, зная, что не сможет даже изобразить счастье. Ему было противно от того, на что он её обрекает, вынуждая раз за разом собирать его по кусочкам и клеить, наивно надеясь избежать протечки. Перед Димкой тоже было стыдно, некогда смотрящий на него снизу вверх, еще не успевший сгореть, он быстро матерел и вот-вот уже должен был понять, насколько он сильнее самого Грома. Горечь застыла на языке, и мерзкие мысли вихрем крутились в сознании. Он не знал, как выйти отсюда, как жить, будто ни в чем не бывало, смотреть в глаза друзьям, улыбаться и строить будущее. Загремел замок камеры, и полицейский открыл решетку, выпуская заключенного на волю. И Игорь хотел поддаться импульсу, силой удерживая двери, запирая себя хотя бы еще на пару секунд, но ноги неуверенно шли вперед. В следующее мгновение он почувствовал горячее дыхание на своей шее и мягкие, но сильные руки, обвитые вокруг него. Он зарылся носом в её волосы, пахнущие гранатом и яблоками, и несколько слезинок тронуло сухую кожу щек. Юля что-то говорила, но Игорь её не слышал, в голове шумело, и казалось, что вот-вот он потеряет сознание. Его подхватили твердые руки, Дима крепко поддерживал его со спины. Так они вышли на улицу втроем, и свежий морозный воздух врезался в ноздри. На пару секунд боли стало будто бы меньше, и Игорь вдохнул полной грудью впервые с начала игры.       Архипова подошла чуть позже, давая им насладиться компанией друг друга. Она вежливо улыбнулась и кивнула Грому в качестве приветствия.       — Что ж, я рада, что у нас все-таки получилось, — бесцветно проговорила она.       — Да, спасибо вам, Мария… — Игорь запнулся.       — Андреевна, — подсказал Дима.       — Мария Андревна, да. Только я не понял, почему там был Рубинштейн, — глухо хрипел Гром, и в интонации легко угадывалось недоверие.       — Я говорила с Вашим адвокатом. Линия защиты, подкрепленная словами Вениамина Самуиловича, была единственной тактикой, способной привести Вас к амнистии. Мы рассчитывали на то, что суд будет более благосклонен, если Вы пообещаете соблюдать лечение.       — Так стоп, — Игорь поднял руки в защитном жесте, — Я в скворечник не поеду, вы совсем что ли тронулись? Вы видели вообще, что он там делает с людьми? Да на Разумовского посмотрите! Я на такое не соглашался!       Гром заводился с каждым сказанным словом, почти рыча. Архипова шагнула вперед и понизила голос.       — Ты в Дельфин захотел или что? — процедила она сквозь сжатые зубы, — Никто тебя ни в какой «скворечник» не повезет. Ты не представляешь опасности для окружающих и не можешь быть госпитализирован против своей воли. Хватит истерик.       — Я к мозгоправу ни ногой. К этому особенно.       — Гром! — глаза её горели нехорошим блеском, — Ты меня вообще не слышишь? Это часть договора — сеансы с Рубинштейном раз в неделю. Если ты нарушишь условия, дело может быть возбуждено повторно. Ты под надзором. Прекрати себя вести, как ребенок! Это единственный выход!       — Такой же единственный, как с дронами был? — с вызовом выплюнул он, и слова рассыпались в воздухе, жаркие и полные злобы.       Туше.       Архипова замолчала. Она еще несколько секунд смотрела прямо на него, а затем горько усмехнулась и понимающе кивнула. Она поджала губы, не сумев вымолвить и слова. Ей нечего было возразить.       — Я надеюсь, Вы не упустите шанс начать все заново, — ровно сказала она, и глаза её были пустыми, почти стеклянными.       Она развернулась и зашагала прочь, и только цокот каблуков, бившихся о брусчатку, заполнял нависшую тишину.