Твердый характер твой

      — При всем уважении, Федор Иванович, это просто безумие.       Архипова мерила широкими шагами комнату, будто загнанное в клетку животное, от волнения её будто прошибало током — совсем не так, как когда её касался Хольт, а по-настоящему. Искры, подаренные экзоскелетом Августа, были слабыми, колючими и больше выискивающими, нежели угрожающими, как наэлектризованные шерстяные носки. Сейчас же она чувствовала, как по хребту полз разряд гораздо большей силы, подминая под себя мышцы, словно в преддверии судорог.        — Мария Андревна, ради бога, сядьте, — не выдержал он в какой-то момент, — У меня уже от вас в глазах рябит!       Она села, по-прежнему недовольная и взвинченная, и прямо уставилась на начальника полиции. Её ясные и холодные глаза смотрели с нажимом.       — Вы не можете так сделать, — твердо отрезала она, будто отдавая очередной приказ.       — Мария Андревна, вы меня выслушайте для начала, — Прокопенко придвинулся и улыбнулся по-отечески тепло, будто они были старыми друзьями, — Я принял это решение, уже подготовил бумаги. Вы уж поймите меня, пожалуйста.       — Я вас не понимаю и не пойму, — протестовала она, — Вы меня уверяли, что участок вам, как семья. А теперь что, бросаете их так просто?       — Никого я не бросаю! — вспылил мужчина, сразу же успокаиваясь, — Что ж вы передергиваете…       — Вы мне ясно дали понять, что оставляете пост начальника полиции.       — Вы меня поймите, — Прокопенко тяжело выдохнул и дотронулся до её руки, привлекая внимание. Ладони у него были широкие и теплые, — Да если б у меня выбор был, Мария Андревна. На кону Игорек и вся жизнь его. Я служил верно этому месту, да уж пора мне, как-никак заслужил я отдых.       — Вы считаете, что сейчас самое время о пенсии рассуждать? У нас конфликт государственного масштаба!       — Поэтому Игорь нам и нужен.       Архипова смотрела в пол, хмурясь, в голове её бурлила тысяча мыслей. Это было глупо, безрассудно и неэффективно. Он был в первую очередь начальником, и бросить сотню людей ради одного, пусть и самого дорогого и нужного сотрудника, казалось безумием. Чем заслужили другие люди остаться в безголовом участке в разгар самой настоящей катастрофы, и кто понесет ответственность за все убытки? Прокопенко вызывал в ней безусловное уважение, по умолчанию его мнение было для неё весомым и важным, он создавал впечатление человека очень мудрого, рассудительного и душевного, и оттого ей было еще противнее слушать весь этот иррациональный бред. В конце концов, он сначала полицейский, а потом уже отец. Её глаза бегали по кабинету, пытаясь выцепить что-то, что натолкнет на хорошую мысль.       — Если вы так твердо решили, должно быть, вы уже выбрали, кто возьмет бразды правления после вас? Вы же не можете человека с улицы взять, нужно проверенное лицо, профессионал, на которого можно рассчитывать, — она медленно цедила, всеми силами зарывая нараставшую внутри панику. Ей не нравилось, когда рушились планы, тем более такого масштаба.       — Конечно.       — И кто же этот бедолага? — Архипова невесело улыбнулась и впервые взглянула Прокопенко в глаза.       — Вы.       Её как будто окатили холодной водой, в голове сразу зароилось куча мыслей, страхов, и все стратегии, мелькнувшие на миг, вели только к одному — полный провал. Она тупо смотрела на него и хлопала глазами, надеясь услышать раскатистый смех и узнать, что все это какой-то идиотский розыгрыш.       — Вы, должно быть, шутите.       — Никак нет, генерал-лейтенант, — Прокопенко по-доброму улыбался, оставаясь непозволительно спокойным, и её это выводило из себя, будто это было так просто — встать во главе полиции и распоряжаться целым участком, когда вокруг все подрывают,              — Вы сами сказали, что нужен человек надежный, ответственный. А вам я доверяю.       — Вы мне доверяете? — спросила Архипова цинично, — Помнится, вы не очень были рады моему визиту.       Федор Иванович хмыкнул и поправил усы. Он выглядел слегка виноватым.       — Ну ладно вам, не утрируйте, — он почесал затылок, — Мне не нравилась ваша реформа. Да и я человек старых устоев, а мозг — тварь ленивая, привыкшая доверять первому впечатлению. Вы уж за это не серчайте, но мало к нам хороших людей с Москвы отправляют, тем более с гос. должностей. А вы человек хороший, Мария Андревна, я вам верю.       Архипова замолчала, не зная, что на это ответить, и потянулась за стаканом воды.       — У меня нет полномочий, я никогда не занимала такой пост, — говорила она задумчиво, смотря на какую-то трещину в его столе, — Я, признаться честно, полковника почти перепрыгнула, и представлена была к генералу уже на другой должности. Это все так, на бумаге. Фикция.       — На бумаге или нет, вы званием выше, не нужно скромничать. Вы, главное, так не переживайте, — Прокопенко хитро улыбнулся, — Я же не с концами уйду. Тоже так, на бумаге. Помогу, чем смогу, не брошу вас. А потом, как все решится, поставим начальника другого, но только чтоб отдел не загубил, они ж мне все, как родные. Так что не волнуйтесь, Мария Андревна, я у вас за спиной буду стоять и подсказывать, если позволите. Архипова смотрела на экран телефона, не решаясь набрать номер. Руки её слегка дрожали, как во времена старшей школы, когда от вечно недолеченных неврозов пробивал жуткий неуемный тремор. Но в те времена к психиатру было ходить не только постыдно, но еще и опасно — только заикнешься, и поставят на учет, и все твои мечты о юрке и ментовке коту под хвост. Поэтому ничего не оставалось, кроме как глотать корвалол и хлорпротиксен, выуживая их из аптечки полуслепой сумасшедшей бабки в надежде, что как-то отпустит. Но сейчас таблеток под рукой не было, только пачка обезболивающего от мигрени и нависшее над душой чувство обязательства. Она все же нажала на кнопку, и послышались гудки, от каждого из которых сосало под ложечкой. По ту сторону трубки раздался голос.       — Алло, Елена Владимировна? — проговорила Архипова, через силу заставляя голос звучать ровно, — Это Мария Архипова, здравствуйте. Помните меня? Да, все верно. Завтра в девять. Вас забрать?       Жизнь, должно быть, была одной сплошной несмешной шуткой, потому что спустя несколько дней после амнистии Грома исполнилось сорок дней со смерти Прокопенко, и люди стали стягиваться на его поминки. Решено было ограничиться лишь самыми близкими — отделом, женой и парой приятелей со службы. Организовать решили в участке, в месте, которому он посвятил всего себя и которому оставался верен до последнего своего вздоха.       Дима накануне остался в квартире Грома вместе с Юлей. После амнистии Игоря они часто ночевали втроем, смотрели фильмы, разгадывали кроссворды и говорили обо всем на свете — лишь бы избежать тишины, которая напоминала им, как много они потеряли. Дубин сидел в прихожей, добрые десять минут кряду начищая свои и без того блестящие лакированные ботинки.       — Дим, ты как? — спросила его Юля, облокачиваясь на стену, обнимая себя за плечи.       Дима ничего не сказал, только ободрительно кивнул и продолжил водить тряпкой по темной коже обуви. Она села на корточки рядом с ним и отняла тряпку из рук, взяв его ладони в свои.       — Ты уверен, что хочешь идти? — в голосе её было много нежности и тревоги.       — Да.       Игорь решил не ходить. Он все еще винил себя в его смерти, в смерти человека, заменившего ему отца. Он всю ночь не спал, подходил к окну, дышал холодным просторным воздухом, гремел посудой на кухне и говорил о чем-то с Юлей тихо, вполголоса, чтобы не разбудить напарника, пусть уже и бывшего. Это помогало не сойти с ума, но все произошедшее еще остро болело в незаживших ранах, и Игорь просто не знал, как ему смотреть тете Лене в глаза и как жать руку бывшим сослуживцам. Это все его сжирало, поглощало, дробя и разрывая на части, а затем выплевывало — помятого, хрупкого и потерявшего какую-либо надежду. Они втроем решили, что Игорю лучше будет остаться дома, и Юля решительно заявила, что останется вместе с ним. Гром знал, что не заслуживает её, но был благодарен. Оставлять его одного было страшно и к тому же опасно, поэтому Дима сказал, что пойдет сам, чтобы помянуть Федора Ивановича и передать его жене соболезнования от них всех.       Участок выглядел по-другому, везде стояли столы, обставленные едой и цветами, люди были без формы, разбитые и кроткие в своем горе. Во главе стола сидела Елена, по правую руку расположился Дима и еще несколько сослуживцев, а по левую — Архипова с парой его давних друзей. На похоронах Мария Андреевна держалась обособленно, стараясь не привлекать лишнее внимание, и Дубин удивился, когда нашел её сидящей так близко к вдове на поминках.       — Я хотела бы поблагодарить всех пришедших, — начала тетя Лена, поднимаясь, — Федя считал вас всех своей семьей, вы были дороги ему, как родные дети, — она всхлипнула, пытаясь побороть подступающие слезы, — Спасибо, что вы рядом, спасибо, что помогаете мне и Феде, он был бы рад знать, что все кончилось хорошо, что вы смелые и сильные ребята, которым все по плечу. И отдельно спасибо хочу сказать вам, Мария Андреевна, за то, что организовали похороны и поминки и облегчили груз на моих плечах, я вовек ваша должница…       — Елена Владимировна, пожалуйста, не надо, — Архипова потянулась к её руке с просьбой прекратить, чувствуя, как все пялятся на неё, но тетя Лена лишь утерла слезы платком и потянулась обнять генерал-лейтенанта.       Все удивленное переглядывались. Не то, чтобы Архипова когда-то славилась своим огромным и чистым сердцем, и её помощь семье Прокопенко казалась излишней и странной. Мария утешающе провела рукой по её спине, и женщина выпустила её из объятий. Вскоре все начали вспоминать истории со службы, грустные и смешные, добрые слова напутствия, стыдные и оттого забавные приключения. Стало тепло и просто, все гудели, громко поднимая бокалы, стопки и объявляя тост, пили, не чокаясь, и смех, чистый и искренний, пропитывал бетонные стены. Понемногу люди стали выходить из-за стола, разбредаться по участку, формируя группы, они подходили к мемориалу и крестили крупную фотографию Федора Ивановича, виднеющуюся в самом центре.       Архипова стояла немного поодаль, наблюдая за всеми. Она чувствовала себя незваным гостем, этих людей связывало с полковником гораздо большее, а она не знала Прокопенко и на десятую его часть. Тетя Лена подошла к ней и взяла её руки в свои.       — Если бы вы знали, как помогли мне, — проговорила она еле слышно, — Я не знаю, как вам отплатить. Вы взяли на себя организацию, да еще и денег сколько это стоило, ох, Мария Андреевна…       — Давайте просто Маша, — улыбнулась Архипова, и сердце больно кольнуло от жалости к этой женщине, — Вы ничего мне не должны, я вас прошу. Ваш муж очень много сделал для этого города, это меньшее, что я могу.       — Ох, Машенька, — запричитала женщина, а затем крепко её обняла, — Я рада, что все труды Феди были не напрасны, и участок в хороших руках.       Архипова кивнула, не найдя ответа. А что она могла сказать? Что её муж ошибался, и она не понимает, что она делает? Что ей страшно, что ей кажется, будто она в клетке с волками, а на почту каждый день приходят письма с угрозами, сколько их не блокируй?       — Игорек так и не пришел, — протянула тетя Лена тоскливо, но понимающе, — Я так его давно не видела…       — Ему нужно время.       — Знаю, — женщина подняла руки в защитном жесте, — Знаю, поэтому не лезу. Потерять Федю было смерти подобно, но еще и Игорька потерять… Он ведь, знаете, как сынок мне.       — Может, поговорить с ним? — предложила Архипова, замешкавшись, — Или лучше пусть с ним Дима с Юлей поговорят. Он их послушает.       — Нет, не послушает, — жена Прокопенко невесело рассмеялась, — Он как Костя, такой же, как отец. Всех выслушает, кивнет, а сам сделает, как душа прикажет. Он, понимаете, винит себя в Фединой смерти! Да за что ж так, Федя бы его в жизни не обвинил, — тетя Лена бессильно всплеснула руками, — Я знаю, он с небес на нас смотрит и думает: «Ох, Игорек, что ж ты так к себе строг, ты же мне родной»

      — Столько раз в Ленинграде были, и ни разу не гуляли по набережной? — удивленно вскинул брови Прокопенко, — Это ж как же так бывает.       — Некогда было.       — Некогда, — передразнил он, — Это не дело совсем, Мария Андревна. Вон, смотрите, какая красота. Ради такого и стоит жить.       Архипова ничего не ответила, лишь посмотрела на чистую гладь Невы, как она рассыпалась в ленивых ласковых волнах, и они, нарастая, бились о каменные стены. Это и правда было красиво, успокаивающе и чарующе. Она вдохнула полной грудью и едва заметно улыбнулась.       — У вас есть дети? — неожиданно спросил Федор Иванович, облокотившись на ограждение.       — Нет, — просто ответила она.       — И у меня нет. По крайней мере, родных.       Она обернулась, и взгляд её был внимательный и глубокий, цвета такого же, как Нева.       — Это так удивляет вас? — улыбался он, — Я думал, вы прогрессивных взглядов.       — Нет, просто среди всех людей, которых я знаю, вы больше всего подходите на роль отца.       Ей показалось, что Прокопенко слегка погрустнел, будто она всколыхнула какую-то давнюю, плохо зарубцевавшуюся рану.       — Мы с Ленкой детей хотели, жуть как. У Кости Грома сын подрастал, умный такой, смешной, — хохотнул он, поправляя усы, — Сначала не получалось, по врачам ходили, и она, и я. Уже отчаялись. А потом звонок в отдел — она так никогда не делала раньше — и говорит мне, я, мол, беременна. Я чуть ли не до потолка прыгал. Мне казалось, нет никого счастливей и быть не может. А тогда же ни УЗИ, ничего — решили, если мальчик, то Димкой назовем, а коли девочка — Анечка.       Он запнулся, облизывая сухие обветренные губы, и покрутил обручальное кольцо на пальце.       — Восьмой месяц был, живот у Ленки размером с арбуз, ходит смешная такая, по-утиному переваливается. Упала. На живот. Стало плохо — давление там, сердце. Потеряла сознание и грохнулась прям на кафель в магазине. А я говорил, дома сидеть… Ребенка мертвого уже родила. Умер в утробе. Как сказали, задохнулся там, то ли отслойка, то ли еще что-то, черт его знает. Тридцать пять недель было. Мальчик.       Архипова почувствовала, как накатывает тошнота. Она никогда детей не любила и не хотела, но мысль о том, чтобы хоронить собственного ребенка, казалась ей худшим кошмаром на свете. Она не знала, как кто-то может такое пережить, она не понимала этого, когда опрашивала родителей жертв, не понимала этого, когда стояла у тел, и не понимала сейчас.       — Мне жаль, — единственное, что она смогла из себя выдавить.       — И мне, — Прокопенко смотрел на воду, слегка нахмурившись, и в его светлых глазах разливалось сожаление, — Часть внутри нас тогда умерла вместе с ним. Сказали, детей больше иметь не сможем. Ленка выла белугой, переживала, что она мне жизнь попортила, что она бракованная, вы представляете? Вот же дура. А потом Костя умер, идиот бесстрашный. И Игорек с нами жил, как сын. Вы меня можете ругать за мою мягкотелость и за то, что я участок оставил, но я так не могу. Игорька и так отец разменял на работу, за что я его не прощу никогда, а я выше Грома ничего не поставлю, я обещал.       Дима наблюдал, как люди заполняли пустоту друг другом, сливаясь в разговоре, алкоголе и воспоминаниях. Тетя Лена сидела рядом, он мягко гладил её по плечу и весь вечер оставался с ней, привыкший для всех быть опорой. Он винил себя за то, что не смог найти силы приходить к ней чаще. Он был лишь раз у неё, через пару недель после смерти Федора Ивановича, и тогда он безустанно щебетал о работе, о новом деле и о собаках, которых приютила сестра, лишь бы только отвлечь тетю Лену от её безутешного горя. Он просил добавки и забрал целый мешок пирожков, чтобы она себя почувствовала нужной и полезной. Сейчас же он молчал, и внутри от пустоты было зябко и холодно.       Дима встрепенулся, когда понял, что потерял Архипову из виду, её присутствие отчего-то успокаивало. Он не мог разделить свои страхи ни с кем, он остро ощущал непринадлежность и будто бы был оставлен среди абсолютно чужих для него людей. А тете Лене он ничего высказать не мог, потому что её жалел, её большое, доброе сердце готово было помочь каждому, вперед себя самой. Он не имел права её тяготить. С Марией Андреевной было на удивление легко, как будто бы заодно, как будто общую беду, связавшую их вместе, никто больше не понимал так, как они.       Дубин встал из-за стола. В участке было жарко и тесно, и хотелось выйти на крыльцо, чтобы отдышаться. Он снял с крючка пальто и вышел на улицу, растворяясь в дневной прохладе. На крыльце его встретила знакомая фигура.       — Жарко там, — оправдывался Дима, поправляя воротник и подходя ближе. Она смотрела на небо, где солнце играло в прятки, убегая за кудрявые крупные тучи.       — Душно.       — Курите? — спросил он, вытаскивая из кармана помятую пачку сигарет.       — Бросила. Ты?       — Нет, — с досадой ответил Дубин, сминая сигарету между пальцами, — Каждый раз хочу себя убедить в том, что если покурю, то станет спокойнее.       — Становится?       — Нет. Только кашляю.       Архипова хмыкнула.       — Отец говорил, что надо либо не курить вообще, либо курить больше трех в день, иначе зазря сердце гоняешь.       Она поежилась, когда ветер вновь закрался под кожу, и Дима понял, что она стоит в одном пиджаке. Он снял пальто и накинул ей на плечи, ругая себя за недогадливость. Архипова внимательно следила за каждым его движением.       — Отказ не принимается, если что, — смущенно буркнул он, зная, что она скажет дальше, но Мария лишь изумленно подняла бровь.       — А я думала, джентльменов в России уже нет, — она улыбнулась больше саркастично, чем искренне, кутаясь в полы пальто, — Спасибо.       Дима кивнул, зная, что она не имела в виду ничего плохого, но в голове на секунду вспыхнул образ Хольта, и внутри неприятно кольнуло.       — Как ты? — спросила она, и глаза её смотрели пронзительно и открыто.       Дима не знал, как он, вечно поглощенный страданием других. Свои чувства путались с чужими, и их было слишком много, чтобы что-то различить. Он пожал плечами.       — Пойдет.       Архипова ненавидела поминки, как и похороны. Она не могла плакать. И даже не потому, что сильно хотела, но не получалось. Она не умела. Она думала, это пройдет с возрастом, и она научится скорбеть, как все нормальные люди, но ей никогда не было жаль мертвых, только живых. Она помнила, как хоронила свою бабку, как все говорили о ней лестные вещи, а она стояла у гроба и глядела в её иссохшее лицо, все еще, как и при жизни, злое. Она помнила, как не чувствовала ничего, не было ни слез, ни сожаления, и она глупо глядела на неё, не в силах выдавить ни одной эмоции. Как ей досталось после, она тоже помнила хорошо, как все кричали и обвиняли её в бессердечии. И сейчас Архипова чувствовала только всепоглощающее опустошение. Умирать казалось легко, а вот жить сложно.       — Я слышу, как вы думаете, Мария Андреевна, — голос Димы разрезал пустоту. Она усмехнулась и поджала губы.       — Прав он был насчет тебя…       — Кто? — Дубин подошел ближе, равняясь с ней, и отметил, что без каблуков она была намного ниже.       — Федор Иванович, — она несколько помолчала и потом добавила, — Давай все-таки свою сигарету.       — Вы же бросили, — нахмурился Дима, послушно доставая пачку вновь и протягивая ей.       — Оказывается, нет.       Архипова криво улыбнулась, зажимая сигарету между губ, оставляя отпечатки помады, и наклонилась, чтобы её подожгли. Она облегченно вздохнула, выпуская кольца дыма изо рта, и в голове у Димы промелькнуло, что он никогда не видел её такой красивой.       — Что он обо мне говорил? — вкрадчиво спросил парень.       — В основном, хорошее.       — В основном?       Архипова улыбнулась, на этот раз по-настоящему.       — Он прочил тебе генерала еще до седин, сказал, ты на него похож. Рад, что усы сбрил, — она снова сделала затяжку, — Не знала, что ты так тщеславен, Дубин.       Он засмеялся, потирая затылок.       — Что ж всем так усы-то не угодили? — с наигранной обидой спросил он, — Неужто и правда так плохо?       — Не знаю, мне в конце уже даже нравиться начало, — она пожала плечами, и в голосе слышалось веселье, — Солидно.       — А я о чем! Я их год растил! — воскликнул Дима горячо, и она рассмеялась в голос.       Он впервые слышал её смех, чистый и громкий, эхом ударявшийся о массивы участка. Мария прикрыла лицо руками в попытке остановиться, и Дубин рассмеялся вместе с ней.       — Ну, что ж, если начнете сейчас растить, товарищ лейтенант, то к следующему новому году как раз успеете, — открыто забавлялась она.       — Так точно, — он облегченно выдохнул, с воздухом испаряя тревогу, все еще улыбаясь без конкретной причины. С Марией Андреевной было на удивление просто и спокойно, будто бы заодно.       — Вы на Дубина, все же, внимание свое обратите, — серьезно проговорил Прокопенко, придвигаясь ближе, когда они смотрели на отдел со второго этажа участка, — То, что молодой, — пустяки. Наоборот, лучше, сил вон, хоть отбавляй.       — Федор Иванович, при всем уважении, мы, кажется, уже это обсуждали, — раздраженно оборвала его Архипова.       — Да господь с вами, Мария Андревна, я ж не про то совсем, — полковник всплеснул руками, — Я про то, что сотрудник он отменный. У него опыта год за три идет, если не за пять. Вы не бойтесь ему дела давать посложнее, не смотрите, что зеленый. Он ищейка прирожденная, да и упорный — жуть, даже Гром не перегнул.       Архипова ничего не сказала, лишь подошла ближе к ограждению, скептически разглядывая сотрудников сверху. Дима поймал её взгляд и добродушно улыбнулся, она отчего-то отвела глаза.       — Горжусь им, знаете, по-отечески, на глазах ведь матереет.       — Вас как не послушать, вам все дети, Федор Иванович.       — Виноват, но таков, какой есть, — он тепло улыбнулся, — Вы уж с ними поласковее, Мария Андревна, но не балуйте. Они ребята хорошие, если будут что вытворять — звоните, я им кузькину мать-то покажу. Но не злые, примут, примут без вопросов.       Прокопенко смотрел на неё открыто и прямо, доверяя ей самое ценное, что у него было, и ей от этого было неуютно и вязко. Она руководила людьми, очень разными, но ситуация была патовая, и вставать сейчас во главе участка было страшно. Но еще страшнее, почему-то, было подвести Федора Ивановича — абсолютно для неё не свойственно. Они были слишком разные, и слишком по-разному смотрели на вещи. Она была солдатом с самого начала, привыкшая приказ ставить выше всего прочего. А он был сначала отцом, а потом уже полицейским, полковником, начальником полиции и Федором Ивановичем Прокопенко. Но ей хотелось верить, что он думает о ней хорошо, что она заслужила его доверие и поддержку. И что перед смертью он не винил её за эту затянувшуюся злую шутку.