Её светло-голубые глаза

      Мы с Тодо вышли в ночь, как два второстепенных персонажа, которым внезапно доверили свой собственный спин-офф. Он светился, как новогодняя гирлянда, а я — просто пытался не выглядеть человеком, которого случайно телепортировали посреди вечернего Токио.       — Брат! — Тодо вцепился в меня с таким рвением, что в плече будто хрустнуло, а перед глазами мелькнуло: «Ортопед». — Это наш момент! Единство душ! Симфония фанатского экстаза! Жертвоприношение в храме Такада-чан!       Мы шли, словно пересекали границу миров: от суровой реальности — к кислотному бреду поп-культуры.       Толпа… Я ожидал людей. Но не столько. Не этого хаоса, где неоновые баннеры с Такада-чан свисали с каждого угла, где воздух пах карамелью и винилом, а количество мерча угрожающе превышало численность населения. Люди всех возрастов и степеней безумия: кто в косплее, кто с плакатами, кто вообще пришёл в образе светящегося единорога.       Один парень в экстазе чуть не снёс меня, нараспев повторяя строчку из последнего сингла Такады-чан и глядя в небо, будто та могла снизойти прямиком с облаков.       Я повернулся к Тодо — и, конечно же, его глаза уже были полны слёз.       — Это храм… — прошептал он с дрожью в голосе. — Я чувствую, как во мне очищаются все проклятия. Даже те, что я ещё не получил.       Очередь была длинной, как эпопея. Каждый в ней — носитель собственной оды, готовый втиснуть её в десять секунд рукопожатия. Десять секунд, за которые надо прожить мини-жизнь, а потом — мягкое, но бескомпромиссное: «Следующий, пожалуйста».       Прошёл час. За это время я услышал лекцию об эзотерическом символизме в клипе Sparkling Peach Emotion, конспирологическую теорию о том, что Такада-чан — воплощение богини весны, и стал свидетелем молитвы перед фигуркой в стиле чиби.       И вот — финал. Она. Такада-чан. Словно вышедшая из аниме прямо на сцену реальности. Высокая, ослепительная, будто подсвеченная изнутри.       — Следующий!       Тодо шагнул вперёд, как паломник к святыне. Их пальцы соприкоснулись — и на миг мир затих. В воздухе витало ощущение, что сейчас зазвучит оркестр или вспыхнет магический круг. Тодо прошептал ей что-то невнятное, но по его лицу было ясно — что-то вроде: «Спасибо, что ты есть. И вообще, можно я буду тебя охранять до конца времён?»       Она улыбнулась. И потом его мягко убрали в сторону.       — Выходите, — кивнул мне охранник.       Я подошёл. И вот она — не голограмма, не обложка, не сон. Настоящая. Такада-чан. С её фирменной улыбкой, глазами, в которых могла утонуть целая фан-база, и кожей, сияющей так, будто она спит в упаковке из лунного света.       Я застыл. Мозг вышел в астрал. Я выдохнул:       — Привет…       Да, именно так. Всё, на что я был способен, — банальное «привет». Браво, Кларк. Фанат года.       Она моргнула — еле заметно, как будто на миг соскочила с рельс привычного сценария. Видимо, нечасто ей отвечают человеческим голосом, а не визгом ультразвуковой частоты. И всё же подала руку.       Тёплая. Живая. С лёгким персиковым ароматом, как обещано. И в этот момент всё стало реальным.       Я вложил свою ладонь в её. Десять секунд.       — Ты… вдохновляешь. — Голос дрогнул. — Спасибо.       Она замерла, изучая меня. И вдруг её улыбка изменилась. Потеплела. Стала… не глянцевой, а по-настоящему человеческой.       — Спасибо тебе, — ответила она. Тихо, будто для меня одного.       Охранник кашлянул. Сигнал прозвучал ясно. Я отпустил её руку и пошёл к Тодо, который, пока я был в трансе, уже, наверное, потратил половину стипендии на стикеры и значки.       Он повернулся ко мне с таким выражением лица, будто я только что женился на судьбе.       — Она смотрела на тебя иначе. Брат. Это… знак.       — Она смотрела так потому, что я не визжал, как псих.       — Нет! — Он ударил себя в грудь. — Потому что ты был собой!       Я хмыкнул, не споря.       Может, он и прав.       На витрине висела футболка — чёрная, с ярким розовым логотипом Mochi★Dolls, группы, где выступала Такада-чан. Молния пронеслась внутри, как будто я должен её купить.       Я приобрёл и тут же надел поверх худи. Ну а что — я теперь фанат, как-никак.       Мы с Тодо вышли на улицу. Я — с пустым взглядом и липкой ладонью, в которой, казалось, всё ещё жила память о рукопожатии. А Тодо… Тодо был на своей личной орбите. Он шёл, раскинув руки, как будто обнимал вселенную, и напевал мелодию из последнего трека Такады-чан, немного фальшивя, но от души. Вечер окутал город прохладой и лёгкой дымкой, словно это был кадр из аниме, созданного Макото Синкаем.       И тут — резкий поворот. Безо всякого предупреждения.       Тодо остановился как вкопанный. Я чуть не врезался в него.       — Ты это почувствовал? — Его голос стал другим: спокойным, сосредоточенным. Глаза внезапно прояснились.       Я прищурился, инстинктивно ощутив вибрацию в груди. Да. Проклятая энергия. Густая, тягучая, словно кто-то разлил по улицам мазут.       — Где-то рядом, — пробормотал я. — Причём что-то достаточно сильное.       Тодо нахмурился, выпрямился и, к моему ужасу, скинул рубашку, в которой только что потел от фанатского восторга.       — Какой мерзавец посмел осквернить это святое место?! — зарычал он.       Тодо двинулся вперёд, словно берсерк. Я побежал следом.       И вот мы оказались за кулисами мероприятия, проскользнув мимо охраны, будто два фанбоя. Тодо, к счастью, умел быть не только воплощением энтузиазма, но и вполне приличным разведчиком — когда переставал кричать лозунги.       Шаг за шагом мы пробирались вглубь тёмного коридора, за которым — будто в другой реальности — вырастал заброшенный склад. Старые кирпичные стены были исписаны граффити и частично заросли плющом, а огромные раздвижные двери перекосились, словно кто-то когда-то пытался вырваться наружу… или наоборот — не дать чему-то выбраться.       Проклятая энергия ощущалась так отчётливо, что у меня чуть не свело виски. Густая, болезненная, тянущаяся, как нити из чёрной ваты.       Тодо шёл впереди, напряжённый и молчаливый, будто каждый шаг был частью обряда. Мы обменялись взглядами, и он кивнул. Больше не было ни шуток, ни фанатских лозунгов.       И тут мы услышали это.       Плач.       Сквозь приоткрытую дверь склада — едва различимый, жалобный. Как будто кто-то тоненьким голосом повторял одни и те же ноты тоски. И с каждым шагом этот звук всё сильнее вгрызался в кости.       Мы проникли внутрь.       Полумрак обволакивал зал, как пыльный саван. Разбросанные декорации валялись повсюду: порванные занавесы, сгнивший реквизит, лоскуты ткани, будто оторванные от чьей-то сцены жизни. И среди всего этого хаоса — она.       Проклятие.       Фигура будто сошла со страниц чьего-то больного сна — изящная, в белоснежной пачке, балерина, но изломанная. Спина выгибалась в болезненной кривизне, а руки — длинные, изломанные, словно высохшие ветви древнего дерева. Лицо скрывала треснутая маска, из трещин которой струились густые чёрные слёзы, медленно капающие на пол и оставляющие за собой шлейф тягучей, жуткой тьмы.       Она стояла на пуантах. Настоящих. Покачивалась вперёд-назад, как заводная кукла, тихо, беззвучно… плача. Бесконечно.       И тут она повернула голову.       Без сигнала, без намёка — просто хлестнуло. Её тело изогнулось, как по команде невидимого дирижёра, и она сорвалась вперёд с оглушающим скрипом, словно сама сцена под ногами не выдержала бы её движения. Прыжок — будто пируэт, но вместо изящества — когти, вопль, искажённая энергия, рвущая воздух.       Я взмахнул рукой. Призыв. Из пустоты прорвались два духа — гигантские мерзкие головы.       Взрыв. Визг. Пол разлетелся в щепки, искры чёрного света метнулись в стороны.       Но она уже была рядом.       Я не успел и моргнуть. Просто возникла из воздуха, сплетённого из боли и грации. Красивая? Возможно. Но как цветок, распустившийся в гниющей плоти.       Её дыхание — если это можно было так назвать — срывалось с маски протяжным стоном, в котором слышались рыдания, ржавчина и… тиканье. Будто время в ней шло по своей траектории.       Я рванулся к поясу — туда, где должен был висеть Пустотный Коготь.       Пусто.       Чёрт, я же потерял его.       Балерина подняла голову. И я мельком заметил: за трещинами маски виднелось чёрное, как уголь, лицо.       — Немедленно покараем еретика! — рявкнул Тодо. Его голос расколол воздух, будто удар боевого барабана.       Он стремительно бросился вперёд. Она — в ответ. Их столкновение было не танцем — симфонией насилия. Её когти визжали, как расстроенная скрипка, его кулаки гремели набатом. И он, чёрт возьми, отбил её удар. Прямо в грудь.       Балерина отлетела, пронеслась по полу, как тряпичная кукла, но встала — в том же грациозном пируэте, будто всё было частью балета.       Я поднял ладони. Энергия сгустилась в пальцах, как клубок насекомых. Не думал. Призвал.       Позади меня, хрустнув, вырвались два гигантских таракана. Броня — лакированная бронзовая пластина, мандибулы — ножницы мясника.       — В бой!       Тараканы взревели и кинулись. Один снизу — к ногам, другой — сбоку, отвлекая. Я — напрямик. Кулаки сжаты, мышцы — стальные тросы.       Балерина закружилась. Удар ногой — и первый таракан отлетел, врезавшись в ящик. Второй вцепился ей в бок. Я прыгнул, вложив весь вес в атаку.       Хруст. Как бить по мрамору, завёрнутому в кожу. Лёд. Холод пронизал пальцы.       Она отлетела… но не упала. Приземлилась. На пуанты. Снова. Как будто танец не прерывался ни на секунду.       — Упорная, тварь…       И тут она подняла руку. Медленно. Как акт второй.       Её пальцы — тонкие, бесконечные — начали складываться в нечто невозможное, ломаясь и выворачиваясь. Из запястья выдвинулась тёмная кость — как ствол револьвера. Из него закапала густая, почти масляная кровь. Цель была очевидна — я.       — Назад! — крикнул я, бросаясь в сторону.       Но хлопок разорвал воздух прежде, чем она успела выстрелить.       Её тело дёрнулось. Тодо. Он стоял рядом с ней. Его кулак впаян в её лицо. Энергия по нему струилась, будто молния.       — Я сказал… НЕ НА СВЯТОЙ ЗЕМЛЕ!!!       Удар был как приговор. В одно мгновение она исчезла — распалась, как бумажная фигура в пламени. Только мясо, которое больше не принадлежало ни телу, ни сцене.       Тишина. Лишь тяжёлые капли падали на пол.       Я пытался отдышаться. Сердце билось где-то в горле, грудь гудела от проклятой энергии, шепчущей: «Это ещё не всё».       Тодо не двигался. Прислушивался. Потом резко обернулся.       — Тут есть ещё.       Я почувствовал это в ту же секунду. Энергия. Но не точка. Волна. Завихрение, как камень, брошенный в чёрную воду.       И тогда — сверху — что-то зашевелилось.       Я поднял глаза.       Балконы. Пролёты. Потолок. И — танец.       Силуэты. Десятки. Сотканные из изгибов, па, фуэте, антраша — как будто сцена лопнула и разлилась по воздуху. Они плясали по стенам, вспархивали в потолок, скользили в пустоте. Все они смотрели. На нас.       — Чёрт, — выдохнул я. — Они вышли всем составом на финальный акт.       Воздух дрогнул — эхом моей силы.       — Покажитесь!       Из мрака полезли духи. Кособокие, кривые, каждый уродлив по-своему. Слабы по отдельности. Но вместе — рой. Яростный, давящий рой. Или, по крайней мере, я на это надеюсь.       — Брат, — услышал я за спиной голос Тодо. Он улыбался своей привычной улыбкой — той, что граничит с безумием. — Вот он… ансамбль.       Он подошёл ко мне и положил руку на плечо.       — Теперь ты — солнце, а я стану твоей тенью. Буду отвечать ударом на твой удар. Мы должны чувствовать друг друга.       На мгновение это прозвучало как начало яой-драмы. Я быстро прогнал эту мысль.       Балерины, будто по команде, сорвались вниз. Пуанты сыпались с неба, как острые лепестки смерти.       Мои духи рванули вперёд. Первое столкновение — вспышки, крики, когти по воздуху. Балерины атаковали в такт — будто это был балет боли. Одна — в обход, вторая — на отвлечение, третья — с ударом в сердце.       Я увернулся в последний миг — когти разрезали край худи. Контратака: резкий лоукик — чётко, в опорную. Балерина в маске взвизгнула, тело рухнуло вбок. Но уже две других были у меня за спиной.       — Вы издеваетесь… — прошипел я, разворачиваясь.       Поздно.       Когти уже были в воздухе. Я знал: если не сдвинусь сейчас, от меня останется только имя в эпитафии.       Пространство… Нужно больше пространства!       Я стиснул кулак. Пытался вызвать следующее проклятие.       ХЛОП.       Мир содрогнулся.       Я уже был наверху — на старом техмостике, под самым потолком склада, где балки расходились, как рёбра зверя.       — Что за…       Внизу, в том месте, где я был секунду назад, стоял Тодо. Он теперь смотрел смерти прямо в глаза.       — НЕ ДОЖДЁТЕСЬ! — рявкнул он, резко отклоняясь.       Когти просвистели мимо. Его кулак, обёрнутый проклятием, рванул вверх — в грудь балерины. Она захрипела, выгнулась, как тетива, и рухнула, сбивая с ног двух «сестёр».       И вот он — мой момент.       Я спрыгнул.       Адреналин слился с проклятой энергией, и я почувствовал, как в ногах закипает сила — тяжёлая, грубая, подобная расплавленному свинцу. Проклятие в каждой мышце.       Удар. В чистом танце. В полёте.       Моя нога пересекла пространство, словно комета. Соприкосновение — и тело очередной балерины выгнулось в обратную сторону. Разрыв проклятия сопровождался взрывом света и воплем — неестественным, как если бы скрипка закричала.       Она разлетелась.       Не на куски. А на один крохотный, идеально гладкий чёрный шарик. Без остатка. Чистое сгустившееся проклятие.       Я приземлился, перекатился и схватил его прежде, чем он коснулся пола. Он пульсировал в руке — почти живой, почти осознающий… Но я уже знал, что делать.       Без колебаний я проглотил его.       Поток силы прошёлся по позвоночнику, как электрический разряд. Она была злобной. Вязкой. Чужой.       Тодо рявкнул, и я подхватил его ритм. Он бил — я обманывал. Он отвлекал — я добивал. Удар, шаг, ловушка, взрыв. Проклятые духи, вырванные из моих пальцев, сражались рядом, как марионетки в театре насилия.       Балерины становились всё безумнее, их движения — отчаяннее. Но мы ломали их ритм. Их танец трещал по швам.       И наконец всё стихло.       Моё тело было на пределе. Энергия не слушалась — казалось, будто она управляла мной, а не я ею. Внутри всё дрожало.       Последняя балерина с протяжным, сломанным реверансом осела на пол, словно наконец-то исполнив свою смертельную партию.       Я упал на колени, проклятая энергия вырвалась изо рта с кашлем. Голова будто плавала отдельно. Я завалился набок, глядя в потолок — в ту точку, где ещё недавно танцевали тени.       — Всё? — прохрипел я. — Конец?       — Для них — да, — раздался голос Тодо.       Он подошёл — весь в пыли, но сияющий, как будто только что закончил хорошую тренировку, а не бой с полудюжиной одержимых проклятий. Он протянул мне руку, и я, поколебавшись, принял помощь.       — У тебя неплохая подача, брат, — сказал Тодо, поднимая меня. — Но техника… страдает.       Я попытался усмехнуться, но смог лишь выдавить хрип.       — Спасибо. Стараюсь не умереть красиво.       Тодо усадил меня на разбитый реквизит и опустился рядом.       — Ты используешь проклятую энергию, как уличный боец. Напористо. Грубо. Без баланса. Так бьют, когда полагаются на инстинкт, а не на поток.       Я кивнул, хоть и не совсем понимал, к чему он ведёт.       Тодо продолжил:       — Большинство думает, что проклятая энергия — это что-то вроде злости в животе. Что нужно «почувствовать боль», чтобы двигать её. Но это ошибка.       Он сделал жест, указывая на моё тело.       — Мы — не сумма частей. Не просто «рука», «нога», «туловище». Мы — одно. Целое. Поток энергии идёт не через органы, а через намерение. Через разум, тело и душу, как сквозной ветер. Когда ты это поймёшь — когда перестанешь делить себя на куски — ты сможешь двигаться иначе.       Я посмотрел на него в этот момент не как на громилу-фаната, а как на настоящего мастера.       — Элитные шаманы… — тихо добавил он. — …их нельзя прочесть потому, что их энергия течёт ровно. Без всплесков. Без зазоров. В каждый момент она там, где должна быть. Не потому что они думают, куда её направить. А потому что они и есть поток.       Я хрипло рассмеялся:       — Это ты откуда взял? Есть специальная книга «Проклятая энергия для чайников»? Можешь одолжить такую?       — Из «Такада-чан, интервью 2015 года».       Я снова рассмеялся, на этот раз громче. Он хлопнул меня по плечу и кивнул в сторону выхода.       Мы выскользнули из склада — и ночь рухнула на нас, как мокрое одеяло, пропитанное зловещей тишиной. Где-то вдали бормотали машины, вспыхивали неоновые вывески, мигали стеклянные башни небоскрёбов, будто моргали сонные великаны.       Мы брели по улицам молча. Такси шипели, проносясь мимо, в подворотнях мелькали тени — слабые проклятия, почти безобидные. Я не реагировал. Хватит на сегодня.       Дорога до магической школы пролетела спокойно, почти сонно.       Кампус дремал. Окна чернели, как пустые глазницы черепа. Во дворе — ни души. Только фонари подрагивали в такт стрекоту сверчков, будто вся местность дышала по старому, магическому ритму.       Я кивнул Тодо на прощание.       Коридор. Моя дверь.       Ключ уже почти коснулся замочной скважины, когда…       СВИСТ.       ЖУЖЖАЩИЙ ВИЗГ.       БУМ.       Дверь распахнулась с таким треском, будто её вышвырнули с другого конца континента. Стена взорвалась пылью и щепками.       Я резко обернулся.       На пороге стояла Маки.       Шорты. Майка. И ярость, от которой стынет кровь. Даже те балерины по сравнению с ней выглядели чудесными лесными феями на каникулах.       — Ну что, Кэйдзи, — прищурилась она, — наслаждение получил?       Она подняла второй экземпляр копья — у неё их, судя по всему, был бездонный запас.       — Тогда готовься к последствиям. — Голос её был ледяной. — Завтра в 5:30 на поле. Тренировка. Не будешь — это копьё войдёт в тебя, а не в дверь.       Она развернулась и исчезла в темноте, словно мираж.       Я медленно сел на кровать. Осторожно, будто она могла взорваться.       И лишь когда затылок коснулся подушки, я наконец позволил себе сделать первый за ночь вдох.       — Покой? — пробормотал я. — Не в этой жизни.       Я закрыл глаза. Всего на миг. На полсекунды — не больше.       А когда открыл, мир уже изменился.       Часы показывали 5:25.       — Твою мать…       Пальцы впились в простыню, будто она могла удержать меня в реальности, которая стремительно утекала.       Я вскочил.       Шкаф. Спортивка. Чёрные штаны, майка.       Шнурки? Потом. Куртка? Накинул на лету.       Я выбежал из комнаты, будто за мной уже летело копьё. Коридор превратился в размытую полосу. Дверь — хлоп! Ступени — раз-два-три!       5:29.       Я замер.       Она уже ждала. Маки стояла посреди площадки, застыв, как клинок, вонзённый в землю. Ни звука, ни эмоции. Только взгляд — пронзительный.       В её руках — нагината. Не просто оружие. Продолжение её воли.       Она была напряжена, как провод под смертельным током. Одно прикосновение — и всё закончится.       Я сделал шаг в сторону.       ЩЕЛЧОК.       Воздух взревел, рассечённый сталью. Лезвие просвистело в сантиметре от моего виска.       — Эй! — Я отпрыгнул, сердце колотилось где-то в горле. — Ты охренела?!       Маки не ответила. Только улыбнулась — коротко, без тепла.       И рванула вперёд.       Второй удар. Снизу вверх. Прямо в живот.       Я едва успел перекатиться. Она не шутит.       — Ладно…       Пальцы сложились в знакомый жест.       Проклятая энергия взорвалась в жилах, как бензин в огне. Из моей тени рванулись три призрачные фигуры, окутанные дымом.       Они взмыли в воздух…       И тут Маки двинулась.       Один шаг.       Три удара.       РАЗ — первый дух разорвался пополам.       ДВА — второй испарился, будто его стёрли ластиком.       ТРИ — последний даже не успел понять, что уже мёртв.       Маки не остановилась. Следующий удар пришёлся мне в грудь — не лезвием, нет. Рукоятью. Но если бы это был клинок, меня бы уже хоронили.       Мир захлопнулся. Всё тело отлетело, будто меня выбросили из пушки. Рёбра взвыли, лёгкие сжались, спина встретилась с землёй с таким грохотом, что воздух выбило напрочь.       Глаза снова нашли Маки — она даже не вспотела. Стояла там же, где и секунду назад, будто я сам решил устроить этот цирковой номер.       — Вставай, — сказала она, словно бросая вызов не мне, а самому небу. — Ты же теперь важный. С проклятыми игрушками.       Я закашлялся, опираясь на дрожащие локти, и стиснул зубы. Рёбра горели.       — Хочешь игрушек? — прошипел я. — Лови.       Я пошевелил пальцами. Проклятая энергия хоть и гудела, но слушалась. Взмах руки — и с земли начали подниматься знакомые силуэты.       Балерины.       Они выплывали из праха медленно, будто воздух стал вязким. Из глаз по-прежнему стекали густые чёрные слёзы. Тела потрескивали, словно пересохшие ветки, но не кричали, не ревели. Это было… молчаливое горе.       Но эти куклы не прощали слабости. Удержать их под контролем — всё равно что держать за хвост целую стаю бешеных волков.       — Это твои новые игрушки? — с издёвкой бросила Маки, чуть наклонив голову. — Миленькие.       Я не успел ответить.       Балерины сорвались с места почти одновременно, будто их разбудили не слова Маки, а сама возможность расправы. Скользящие шаги, выгнутые спины, движения против человеческой логики — всё в них кричало о боли и смерти, и всё же Маки не дрогнула.       Первая прыгнула сзади — Маки отбила выпад, легко, без напряжения. Вторая шла в лоб — блок щитком нагинаты, хлёсткий удар в бок, и та, закрутившись, отлетела… прямо в сторону оружейного чехла, стоявшего у края площадки.       Глухой звук — и крышка отлетела.       Блестящие лезвия, дубинки, цепи, как будто сами просились в бой.       Балерина, рухнувшая на чехол, осталась лежать без движения, но я почувствовал, как тонкая проклятая нить всё ещё связывает меня с ней. Я зацепил её ментально — с усилием, с болью, будто вживляя команду в зашитую рану.       — Возьми… оружие… — прошептал я.       Но она не шелохнулась. Проклятая энергия колебалась — она сопротивлялась, как капризный зверь на цепи. Казалось, балерина не понимала, чего я хочу. Или не хотела слушать.       Я стиснул зубы, проклиная и тело, и технику, и этот мир. Это не как в боях на улицах Лондона — тут всё про волю. Про контроль.       Я закрыл глаза. Представил цепь — ментальную, чёткую, как сталь. От меня — к ней. Она — не дух. Она — часть меня. Моё тело, мои кости, моя ярость.       «Встать. Поднять. Взять», — повторил я про себя, как заклинание.       И тут…       Тик.       Балерина дёрнулась. Медленно, с хрустом. Её тонкие руки, изломанные под неестественным углом, вдруг выпрямились и коснулись чехла. Пальцы с шорохом сомкнулись на паре коротких клинков.       — Теперь… брось их мне. Ко мне. Сейчас!       С неожиданной грацией — изломанной, пугающей, но красивой в своей чуждости — она подняла руки над головой и бросила кинжалы в мою сторону.       Два клинка, сверкая лезвиями в лучах рассветного света, полетели по дуге прямо ко мне.       Я вытянул руки.       Щёлк.       Первый клинок — в правую ладонь. Пальцы сами сомкнулись, будто всегда ждали этого.       Щёлк.       Второй — в левую. Острое сбалансированное лезвие. Тёплое.       Маки едва заметно приподняла бровь.       — Ну что ж, — пробормотал я. — Теперь… танцуем.       Я рванул вперёд. Проклятая энергия вспыхнула в пятках, врезалась в позвоночник, влетела в руки — и я полетел, как снаряд.       Я знал, что не могу победить Маки в честном бою.       Но и не собирался.       Всё внимание я сосредоточил на одной балерине — той, что была ближе всего. Каждой клеткой чувствовал её позу, дрожание суставов, даже ритм искривлённого дыхания. Я не просто управлял ею. Я впускал её внутрь. В разум. В нервную систему.       Балерина словно вспыхнула — её движения стали точнее, резче. Она сорвалась вбок, отвлекая Маки, и я в этот момент зашёл с другой стороны.       Маки не стала оборачиваться. Она ощутила моё присутствие, как животное чувствует приближение опасности. Её нагината взметнулась с такой стремительностью, что воздух вокруг неё запел.       Левый кинжал — вниз, отражая удар древка. Правый — резким скользящим движением по её боковой защите. Искры. Глухой звон.       Но я уже был не там.       В Лондоне у тебя есть секунды на уличной драке. Здесь — доли секунды. Но инстинкты никуда не делись, я нырнул вниз.       Её стойка была идеальной, угол атаки выверен, но всё это значило лишь одно: она за мгновение выстроила в голове уже готовую партию. Она ожидала вальса.       А я играл джаз.       Скрутил корпус, ушёл в подныр, и в этот самый миг — нога.       Подсечка.       Грубая, дерзкая, абсолютно нечестная. Та самая улица, что меня воспитала. Пятка вбилась в опорную ногу Маки, и пусть физически она сильнее, но инерцию никто не отменял.       Она качнулась. Лезвие нагинаты прочертило воздух в опасной близости от моего уха. Я не ждал второго шанса — в ту же секунду моя рука сомкнулась на древке.       — Мой ход.       Маки, потеряв опору, рухнула вперёд. Я — вместе с ней.       И вот мы оба на земле. Лежим бок о бок, как два шахматных коня, сбитых одним неуклюжим движением игрока.       Её дыхание рваное, горячее, вплеталось в моё. Капли пота стекали по вискам, шлёпали на холодный бетон. Мы лежим рядом, замираем в этом странном, интимном равновесии.       Она замерла. Только грудь тяжело вздымалась в упрямых вдохах. Каждый вдох — вызов, утверждение: «Я здесь».       — Сдашься? — хрипло спросил я.       Маки чуть повернула голову.       — Нет, — прошептала она.       И резко рванулась вперёд.       Её лоб врезался мне в переносицу с такой силой, что перед глазами вспыхнули белые круги.       — Твою ж! — выдохнул я, отпуская захват.       Маки перекатилась в сторону, встала, отряхнулась. Губы её тронула едва заметная усмешка.       — Неплохо для новичка.       Она не добавила ни слова больше. Просто развернулась и ушла, будто всё это было лишь утренней разминкой.       Я остался лежать. Бетон холодил спину, но мне было всё равно.       Глаза смотрели в небо — бледное, как выцветший кимоно. Веки налились свинцом. Мысли текли вяло, словно вязкая смола.       Проклятая энергия утихла, словно насытившись боем. Сопротивляться больше не хотелось.       Я просто закрыл глаза.       Мироздание тяжело навалилось сверху, и я позволил ему укрыть меня.