Strange teacher

Для квадратного уравнения ax² + bx + c = 0 с корнями x₁ и x₂ справедливы следующие соотношения: x₁ + x₂ = -b/a и x₁x₂ = c/a.

***

      Звенит звонок. В этот момент будто спадает невидимое напряжение, которое тяготило весь класс с самой первой минуты. Но никто не спешит двигаться слишком резко – словно не до конца уверены, что теперь действительно можно. В воздухе ещё стоит отголосок того самого пробирающего до костей голоса, в голове всё ещё звучат его чёткие, уверенные слова.       Но спустя несколько секунд медленно, неуверенно начинается движение. Кто-то аккуратно закрывает тетрадь, кто-то осторожно поднимает рюкзак, в который с едва слышным шорохом засовывают книги и ручки. Затем – скрип стульев, царапающих пол, щелчки молний на сумках, шелест листов, перебираемых в спешке. Звук один за другим добавляется к общей картине, будто оркестр, который только разогревается перед настоящим выступлением.       Потом — переговоры. Всё ещё приглушённые, словно все боятся говорить громче, чем следует. Обмен взглядами, короткими фразами, стремление поскорее покинуть класс, пока тот самый пронзительный взгляд не остановится на ком-то снова.       — Ща физика, английский, история и ебучая физра. - произносит Даня, закидывая рюкзак на плечо. Он привычным движением встряхивает волосы, но в этот момент замечает, что Антон вдруг замер. Сидит, не шевелясь, не торопясь собирать вещи, смотрит куда-то вниз.       Даня прищуривается, чуть склоняя голову набок. Потом коротко толкает его в плечо, будто проверяя, не завис ли он окончательно. — Эй.       Антон вздрагивает, выныривает из своих мыслей. Поспешно моргает, делает резкий вдох, словно только сейчас вспоминает, что вообще происходит. Затем начинает судорожно собирать рюкзак, движения торопливые, резкие. — Да-да. - быстро говорит он, даже не глядя на Даню. — Иди вперёд, я догоню.       Он резко подталкивает друга к выходу, но тот вдруг останавливается, будто врезается в стену. Антон с запозданием замечает, как Даня чуть прищуривается, кидает на него взгляд – и с совершенно расслабленным, насмешливым видом аккуратно убирает его руку с плеча. — Ничёсе. - он протягивает это нарочито растянуто, с ленцой, будто уже что-то понял. — Ещё чего тебе?       Антон закатывает глаза. — Да иди ты, догоню, говорю же.       Он делает шаг назад, разворачивается – и с лёгкой, наглой усмешкой подмигивает. Всё так непринуждённо, так естественно, но Даня замечает, как у него странно блестят глаза. И уже знает: да, теперь точно что-то начинается.       Даня закатил глаза, театрально выдохнул, но ничего не сказал. Только молча развернулся и направился к выходу, закинув рюкзак на плечо.       Антон даже не взглянул ему вслед. Его уже не существовало. Как и всех остальных.       Шаги мягкие, отточенные, словно кошка, что идёт на добычу. Ни тени волнения. Только лёгкая, тёплая улыбка – спокойная, но выверенная.       Роман Дмитриевич поднял глаза, встретился с ним взглядом, чуть сильнее откинулся на спинку стула. Не удивился. Не напрягся. Лишь наблюдал. — Что-то случилось, Петров Антон?       Голос ленивый, бархатистый, без намёка на спешку. Как будто он знал, что этот разговор случится. — Да. - Антон наклонился ближе, вцепившись взглядом в руку, лежащую на столе. Протянул ладонь, пальцы слегка согнуты, приглашая. — Можно вашу руку?       Роман Дмитриевич медленно приподнял брови. Чуть лениво растянул губы в усмешке, но промедлил всего секунду. Затем всё-таки подался вперёд, позволив взять свою руку.       Антон не поблагодарил. Он уже полностью погрузился в изучение.       Схватил уверенно, сразу обеими руками, но аккуратно. Почти бережно. Перевернул ладонью вверх, большим пальцем скользнув по запястью. Тонкая кожа, гладкая, тёплая. Даже горячая. Ухоженная.       Пальцы… Господи, пальцы.       Они были сильные, но изящные, как у человека, который умеет контролировать каждое своё движение. Ногти ровные, идеально подстриженные, но не слишком короткие. Кутикула аккуратная, словно за ней следят специально. Ни единой заусеницы.       Кисть аккуратная, рельефная, без грубых выступающих костяшек, но с отчётливым контуром вен, что проступали ближе к запястью.       Антон провёл пальцами по линии вдоль большого пальца. Плавно, чуть нажимая, будто проверяя, насколько плотная кожа. Ладонь мягкая, но не по-девичьи – ухоженная, но мужская, сильная, тёплая.       Он не мог не отметить, насколько плавно переходят линии от одного сустава к другому. Где кончается одно движение и начинается следующее.       Где можно оставить мазок тени, чтобы передать глубину.       Где на бумаге подчеркнуть мягкость света, а где выделить контраст.       Идеальные руки. — Гадать будешь? - голос Романа Дмитриевича прорезал воздух, но не вывел Антона из транса.       Он даже не поднял головы. — Конечно. На то, сколько раз я ваши ручки нарисую.       Сказал буднично, как будто это очевидно. Как будто это нечто само собой разумеющееся.       Пальцы уверенно двинулись дальше – по линии ладони, по изгибу запястья. Но самое главное было впереди.       Татуировка.       Чёрные линии, идеально гладкие, будто в кожу влитые. Он даже чуть сильнее нажал подушечками пальцев, проверяя, действительно ли кожа здесь такая же ровная, как кажется, или это иллюзия.       Провёл по каждой линии змеи, где-то чуть толще, где-то тоньше. Проверил, как изгибается тело рисунка, как пересекаются чешуйки. Где контур плотнее, а где плавнее уходит в тень.       И почувствовал... Или ему только казалось, что кожа под рисунком чуть теплее?       Проверил ещё раз. И ещё. — Фетишист? - голос учителя всё такой же спокойный, но в нём появилось едва уловимое напряжение.       Антон наконец поднял взгляд.       И медленно улыбнулся. — Да вы экстрасенс.       Роман Дмитриевич хмыкнул, бросив взгляд на вход. Ученики заходили в класс, с любопытством посматривая в их сторону, но учитель, похоже, был этим совершенно не обеспокоен.       Антон тоже. — Вы против? - он слегка подался вперёд, упираясь локтями в край стола, и посмотрел прямо в глаза.       С вызовом.       Учитель снова перевёл на него взгляд. — Я – нет. - протянул он, уголком губ намекая на улыбку, затем кивнул на учеников. — А вот у них явно вопросы.       Антон скользнул взглядом по классу, который уже наполовину заполнился, но, честно говоря, ему было наплевать. На них, на их вопросы, на то, как они таращатся.       Он смотрел на него.       На губы, уголок которых дрогнул в чуть более явной усмешке.       На зубы.       На клыки.       Вот же блядь.       Антон всегда считал себя достаточно устойчивым к подобному. Но почему именно эта едва заметная усмешка смотрелась так чертовски вызывающе? Так… правильно? — Попозируете мне после уроков? - спросил он, чуть склонив голову набок и улыбаясь.       Он не просил, он предлагал.       И всё ещё держал его руку.       Роман Дмитриевич даже не пытался вырваться. — У тебя сколько уроков? — Семь. — М-м… - учитель снова улыбнулся, чуть шире, поддался ближе, облокотился свободной рукой на стол, положив подборок на ладонь.       Антон увидел, как он провёл мизинцем по нижней губе.       Это было слишком… намеренно.       Его взгляд скользнул по его пальцам, по этому небрежному, будто бы рассеянному движению.       Роман Дмитриевич поймал его взгляд.       И ему это явно понравилось. — А у меня три. - сказал он, убирая руку. — Ещё два урока, и я ухожу.       Антон выдохнул, чуть прищуриваясь. — Не подождёте? — Не могу, уж прости.       Учитель откинулся на спинку кресла.       Но Антон не отходил.       Он смотрел.       Внимательно, оценивающе, почти нахально.       И чем дольше он смотрел, тем сильнее цеплялся за детали.       Почти чёрные глаза. Чёртов водоворот, затягивающий внутрь. Свет от ламп тёплый, но ему казалось, что где-то в глубине радужки что-то вспыхивает само по себе. Не отсвечивает, а именно разгорается.       А зрачки…       Нет, ну это уже бред, конечно.       Но ему показалось.       Всего на секунду.       Что они вытянутые.       Роман Дмитриевич чуть склонил голову. — Завтра посмотрим. - произнёс он. — Обещаете?       Антон не просто смотрел. Он не моргал.       Роман Дмитриевич усмехнулся.       Медленно, лениво, откровенно. — Обещаю.       Антон видел, как снова дрогнул уголок его губ.       И как в глубине глаз мелькнула едва уловимая искра.       Почти неразличимая.       Почти.       А потом он услышал тихий, короткий смешок. — Иди давай.       Антон усмехнулся в ответ, прежде чем всё-таки отойти.

***

      Только зайдя в комнату, Антон сбрасывает рюкзак на пол с глухим, тяжёлым грохотом.       Твою ж мать.       Ремни давили на плечи, натёрли так, что он даже не чувствует облегчения, когда избавляется от этой тяжести. В спине тянет, будто вместо занятий по физкультуре их сегодня отправили разгружать мешки с цементом. Ноги отзываются тупой болью, в икроножных мышцах стянутость, будто даже один шаг – это слишком много.       Он умирает. Ну или почти.       Бросает взгляд на кровать.       Ох, как же хочется туда, как хочется просто шлёпнуться лицом в подушку, раскинуть руки и ни о чём не думать. Дыхание само по себе становится тяжелее от одной мысли о сне.       Но ему нельзя.       Он должен.       Он обязан.       Сесть.       Взять карандаш.       Лист.       И хотя бы раз пять нарисовать руку.       Его руку.       Ту, что держал, осматривал, изучал до мельчайших деталей, втирая в память каждую неровность, каждый изгиб, каждую линию.       Рисовать чужие руки – это почти как зависимость. Почти как потребность. Как чувство жажды, когда губы сухие, горло саднит, и ты знаешь, что единственное, что сейчас спасёт, – это ледяной глоток воды. Вот и сейчас – внутри сухо, что-то ноет, требует, зудит, и Антон чувствует это всем телом, будто бы стоит только проигнорировать желание, как его просто порвёт на куски.       Нужно рисовать.       Срочно.       Он делает шаг к столу, уже прокручивая в голове, как именно начнёт. С контура? Или сразу с теней? Нужно попробовать и так, и так. Главное – не забыть толщину линий на татуировке. Где они сильнее, где слабее, где кожа темнее, а где светлее. Он же их запомнил. Всё запомнил. Он – молодец.       Но он не успевает дойти до стола.       Чужие пальцы обхватывают его запястье – уверенно, но не больно, просто не давая сделать и шага дальше. Тепло чужой кожи сквозь рукав почти обжигает, настолько резко вырывает его из мыслей. — Не-не-не.       Антон даже не сразу понимает, кто это, но через секунду вспоминает, с кем шёл домой, и догадывается мгновенно.       Даня.       Даня, который стоит за его спиной, лениво покачивая головой и глядя на него сверху вниз с лёгкой укоризной. — Рисовать ты будешь явно не сегодня.       Антон щурится, пытаясь выдернуть руку, но Даня только перехватывает его крепче, не давая даже двинуться. — Мне надо, Даня, пусти.       Ему правда надо.       Надо сесть и нарисовать, пока в голове ещё держится каждая линия, пока он чувствует эту руку, тёплую, ухоженную, с чуть шершавыми костяшками и идеально ровными ногтями. — Я сдохну, если не нарисую. — А я сдохну, если ты мне внимание не уделишь.       Голос Дани мягкий, чуть насмешливый, но с ноткой чего-то очень искреннего.       И прежде чем Антон успевает хоть что-то сказать, его просто притягивают ближе.       Даня так легко завязывает руки у него на талии, так привычно и ловко, будто делает это уже тысячный раз.       Хотя делает.       Антон даже хмыкнуть не успевает, как уже оказывается в этих объятиях.       И, чёрт возьми...       Как же в них тепло.       Как будто все мышцы сразу расслабляются, усталость чуть отступает, и даже ломота в теле уже не так остро чувствуется.       Он чуть вжимается носом в плечо друга, почти закрывая глаза, потому что это его Даня.       Всегда рядом.       Всегда тёплый.       Всегда на одной волне.       А потом ощущает, как что-то чуть прижимается к его макушке.       Прижимается, чуть покачивается, а потом ложится туда окончательно.       Подбородок...       Этот высокий козёл ещё и подбородок на голову положил.       Антон мысленно выругался, чуть сузив глаза.       Шпала, блять.       Даня, конечно, вымахал, будь здоров.       Антон этого не признает вслух, но иногда это даже удобно.       Например, когда вот так вот стоит у него в объятиях, ощущая, как их чуть-чуть покачивает, будто бы в невесомости.       Тепло.       Уютно.       Спокойно.       Идеально. — Ну Дань, дай хотя бы разок нарисовать, пожалуйста.       Голос у Антона выходит приглушённым, потому что он так и не отошёл, не разорвал этот момент.       Да и не хочет.       Но ему надо.       Надо, иначе он просто с ума сойдёт, и ни одна тактильность, ни одно тепло не спасёт. — Сам выбирай. - Даня вдруг чуть отстраняется, выравнивается, глядя на него пристально, в упор. — Либо иди рисуй, и я ухожу, либо пошли на кровати поваляемся.       Антон щурится.       В глазах друга отражается вся его же хитрость, нахальная, с вызовом.       И он знает, что Антон ненавидит, когда его ставят перед выбором.       Хитрожопый.       Медленно качает головой, делая вид, что хмурится, но уголки губ уже предательски дёргаются вверх. — Ах ты...       Антон молчит.       Просто стоит, застыв, как будто весь его мир сейчас висит на ниточке.       Как будто на весах лежат две половинки его души, и если он выберет одну – другая исчезнет.       Как будто что бы он ни сделал, ему всё равно будет больно.       Он кидает взгляд в сторону стола, куда так жадно рвался минуту назад, куда его тянет с какой-то почти болезненной жаждой. В голове стучит непреодолимое желание запечатлеть, зафиксировать, оставить, потому что руки этого человека, татуировка, линии, рельеф – всё это не просто нравится ему, не просто врезалось в память, а горит внутри огнём, заставляя каждый нерв трепетать от нетерпения. Как можно это отложить? Как можно сейчас не сесть и не дать волю пальцам, не дать карандашу пробежать по бумаге, повторяя каждую линию, каждую тень? Он буквально физически ощущает этот зуд, эту нужду, эту зависимость.       Но в тот же момент он ощущает, как что-то меняется.       Как чужие руки медленно, плавно, предательски отстраняются.       Как тепло, только что окружающее его, начинает уходить.       Как размыкаются пальцы, что ещё мгновение назад держали его, как воздух между ними становится холоднее, как будто кто-то открыл окно в зимнюю ночь.       Даня давит.       Он делает это специально.       Он выжидает.       Он играет в ту игру, где не нужны слова.       Потому что он знает.       Он знает, как именно это работает.       Как действует на него.       Как только чуть отступи – и Антон тут же сорвётся обратно.       Потому что по-другому не бывает.       Потому что если исчезнет этот контакт, если Даня действительно уйдёт, если Антон останется наедине с собой – ему будет больно.       Слишком больно, сука.       Он не выдержит. — Ладно-ладно, лис, блять.       Он не успевает договорить, потому что в следующую секунду его просто утягивают в объятия.       Резко.       Схлопывающе.       С какой-то хищной жадностью, как будто Даня не просто обнимает его, а забирает себе, закрывает в своих руках, не даёт уйти. Как будто он и не планировал отпускать. Как будто этот выбор был лишь иллюзией.       Даня падает назад, на кровать, увлекая его за собой, и Антон даже не пытается сопротивляться.       Какое, к чёрту, сопротивление?       Это Даня.       Его Даня.       Единственный человек, которого он не боится касаться, которого не боится подпускать к себе настолько близко, что дышать становится единым процессом на двоих.       И Даня вжимается в него, носом зарывается в волосы, вдыхает его запах, как будто ему это жизненно необходимо, как будто в этом есть спасение.       Как будто в мире ничего не осталось, кроме этих минут.       Антон глухо выдыхает, зарываясь носом в его плечо, так же вжимаясь, так же вцепляясь, так же наматываясь на него, как тот на него.       Они не могут иначе.       Это не привычка, не просто привязанность.       Это нечто большее.       Это то, что словами не описать.       Это жизненно необходимая связь, где не нужно ничего говорить, ничего объяснять.       Это то, что сильнее любой любви.       Это то, без чего невозможно дышать. — Даже не переоденемся? - глухо спрашивает Антон, голос приглушённый, тёплый, почти засыпает в этом тепле, в этом спокойствии.       Даня даже не думает. — Нет.       И его голос твёрдый.       Как будто и мысли не должно быть, как будто любая попытка сменить обстановку – угроза всему миру.       Он вжимает его ближе, утапливает в себе, прячет, обнимает так крепко, что даже дышать становится сложно.       Но Антон не против.       Ему так надо.       Так правильно.       Потому что где-то там, в другой жизни, в других мирах, они, наверное, тоже так же лежат. Так же держатся друг за друга. Так же остаются рядом, несмотря ни на что.       Это не любовь.       Это не дружба.       Это больше.       Это то, что словами не объяснить.       Это связь, созданная на уровне костей, на уровне молекул, на уровне самой сути.       Это то, что не сломать.       Не разбить.       Не заменить.       То, что есть, и будет, и останется – навсегда.       Даня дышит ровно, глубоко, будто прогоняет через себя всё тепло, которым готов щедро поделиться. Он тёплый, всегда тёплый.       Антон двигается ближе, будто бы сам не замечает, как его тело само тянется, как ладонь сильнее сжимает чужую рубашку. Он даже глаз не открывает, просто чувствует: здесь спокойно, здесь хорошо.       И Даня это чувствует.       Пальцы зарываются в его волосы, проходят чуть дальше, запутываясь, гладят, разминают, лениво, неторопливо.       Они же кошки.       Если есть возможность поваляться в чьих-то объятиях, если можно потереться, потрогать, согреться, сжаться покрепче – то зачем отказывать себе в этом?       Антон вздыхает, ещё больше расслабляясь под этим прикосновением, закидывает ногу на Даню, пристраивается удобнее, пока не чувствует, как чужие пальцы начинают чуть сильнее массировать кожу у корней.       Ох…       Ну всё, можно умирать.       Он мурлычет. Не по-настоящему. Глухо, почти неслышно, но Даня это чувствует, потому что тот смеётся, мягко, хрипловато, и только сильнее запускает пальцы в его волосы.       Тихо, хорошо, уютно.       Антон шевелится, поднимает голову, приоткрывает глаза, смотрит прямо в чужие.       И просто касается носом.       Легонько, осторожно. Чуть трётся.       Даня не отстраняется.       Просто глубоко выдыхает, закрывает глаза, сжимает его талию чуть крепче.       Антон улыбается.       Это правильное место, правильные объятия, правильные прикосновения.       Как можно быть так зависимыми?       Как можно так тонко чувствовать друг друга? — А ведь Вика даже не догадывается… - как бы между прочим шепчет Антон, голос ленивый, тихий, будто просто мысль вслух. Закрывает глаза, утыкается носом в шею, дышит тепло, глубоко, впитывая этот запах, знакомый до каждого оттенка. — Что её парень тут со мной обжимается и ещё на ночь останется.       Даня смеётся.       Коротко, негромко, грудь под Антоном вздрагивает, а пальцы так и продолжают путаться в его волосах, лениво, без спешки. Он даже немного сильнее зарывается туда, перебирает пряди, то ли просто из привычки, то ли чтобы успокоить себя.       Антону тепло.       Вот так, в этом моменте, с его дыханием макушке, с его рукой в волосах, с медленным, ровным касанием, от которого внутри будто что-то плавится.       Никакая девушка не сможет быть Дане такой же близкой.       Антон бы себе его забрал.       Во всех смыслах.       Если бы только тот позволил.       Но Даня натурал до мозга костей.       Жалко, конечно. — Пусть завидует молча. - негромко говорит Даня.       Антон улавливает тон.       Замирает. На секунду. Не открывает глаза, не поднимает головы, но чувствует. — Что случилось? - спрашивает, не шевелясь.       Просто ждёт, пока тот сам скажет.       Выдыхает медленно. — Да мы расстанемся, наверно. Как-то… Неинтересно стало. - Даня тоже выдыхает.       Пальцы в волосах на миг замирают, а потом снова движутся, гладят, чуть сильнее, будто ему самому этого сейчас не хватает.       Антон не отвечает.       Просто лежит, дышит, слушает. — Не задумывайся, тебя это не касается, всё хорошо. - снова зарывается носом в волосы, будто хочет уйти от разговора.       Антон понимает.       Поэтому не лезет. — Просто давай полежим молча? Знаешь, как я, бля, соскучился за день?       Антон фыркает, усмехается. — Мы на всех уроках сидели вместе, ты чё?       Но он и так знает.       Даня знает, что он знает.       Поэтому не отвечает.       Потому что школа.       Потому что там они не могут.       Потому что там всё не так.       Для других они уже и так прилипли друг к другу, но никто не знает, что на самом деле им этого мало.       Что на самом деле они каждый день сдерживают себя.       Потому что тактильность у обоих ураганом в крови, но в школе это нельзя.       А здесь можно.       Здесь можно.       Можно глубже вдохнуть его запах.       Можно потереться носом о его шею.       Можно прижаться ближе, чувствовать его тёплую кожу, его дыхание, его руку в своих волосах.       Ближе быть невозможно.       Потому что это больше, чем просто привязанность.       Потому что для этого нет слов.