Я снова стою на твоем этаже

7 марта 2022 Сережа шел по пустынному ночному бульвару между толстых голых тополей. Они протягивали к нему свои сухие страшные лапы и скрипели, когда между ними проносился ледяной ветер. Против таких холодных весенних ветров не помогала никакая одежда: они пробирали любого до костей. Те немногочисленные фонари, которые встречались на пути, не горели. Вокруг было темно и безлюдно. Грязные сугробы с января не растаяли ни на сантиметр. Он торопливо шел, стараясь вслушиваться в музыку и не думать о плохом. Хотел даже перейти на бег, но не потому, что обстановка вокруг слишком пугала его. С тех пор как началась война, его жизнь пошла наперекосяк. Он надолго выпал из жизни, проводил целые дни, скролля новости, и все больше ужасался происходящему. Его тревожность росла, неосознанно он отдалился от друзей, но никто из них не заметил его отсутствия, потому что они сами на некоторое время пропали из поля зрения. В какой-то момент он больше не смог в одиночку переносить все это. Он чувствовал, что ему слишком плохо. Хуже, чем остальным, как бы эгоистично это ни звучало. Сережа звонил маме, сестре, но их разговор строился на обмене новыми пугающими подробностями, и ему становилось только хуже. Он воспринимал все слишком остро, но продолжал вести стримы, хотя и на порядок реже. Незадолго до февральских событий произошло другое. Это стало первым ударом и началом его падения в пучину тревоги и одиночества. Разоблачение Некоглая. Со стороны могло показаться, что, когда он единожды высказался о ситуации, этот этап тут же стал для него пройденным. Так и должно было быть, но вместо этого Сережа взял небольшой перерыв, чтобы все обдумать. В самой этой идее не было ничего плохого, но именно тогда он в первый раз глубоко погрузился в себя. Он, как и многие, довольно тесно общался с Колей, поэтому эта внезапная новость и шумиха вокруг нее, несомненно, отразились на его состоянии. Вдруг музыка в наушниках остановилась. Вокруг стало слишком тихо, и Сережа почувствовал, как его начинает наполнять страх, но песня сразу же сменилась и заиграла с новой силой. Он узнал «Днями-ночами» по первым аккордам. «Почему я до сих пор ее не удалил?» — он сморщился и резко выдернул наушники из ушей. Немного постоял на месте и, переключив песню, вернул их обратно. Все, о чем ты думаешь, остается только у тебя в голове. Никто бы не узнал, если бы он ненадолго допустил мысль о том, о чем пообещал больше не вспоминать, но спотифай поймал его с поличным. Он думал, что тот еще не научился читать мысли, но, видимо, ошибался. Сережа еще раз сморщился, сказав себе, что это от ветра. Неприятно было думать о том, что когда-то он был счастлив. Неприятно, потому что сейчас не был. Когда-то вместе с Колей они собирались в квартире Вани... Он сидел рядом с ним, от души смеялся, прикасался, когда удавалось, обнимал, когда он позволял. Если Коля всегда неосознанно вызывал у него отторжение, — наверное, он еще тогда почувствовал его гнилую натуру — то с Ваней он проводил намного больше времени. Во многом этому способствовали зрители, которые внимательно следили за каждым их взаимодействием, но это была не единственная причина. Сережа старался лишний раз не донимать его, но как же он любил зависать с ним в Дискорде! Просто созваниваться и болтать о пустяках. Ему часто казалось, что Ваня ведет себя чересчур холодно по отношению к нему, но Сережа не мог вспомнить ни единого раза, когда тот сбрасывал его звонок. «Да нечего выдумывать. Нас даже друзьями нельзя назвать, — нахмурился он. — Мы общались только ради стримов, а звонки мои сбрасывать действительно не стоит: я позвоню еще тысячу раз». Так он думал сейчас. Но Ваня всегда был добр к нему, когда он не пытался залезть ему под одежду. Несмотря на то, что Сережа никогда не испытывал недостатка в друзьях, ему все равно хотелось быть ближе к нему. Но даже тогда это казалось минутным помутнением рассудка, мимолетной идеей. Такой же мимолетной, как их единственный поцелуй в ванной. Сережа поморщился от холодного ветра и пнул подвернувшуюся под ногу ледышку. Он никогда не думал, что будет скучать по этому периоду своей жизни. Не только из-за Вани. Из-за всего. Может быть, то время не было таким радужным, но тогда он хотя бы не чувствовал, что не хочет просыпаться. Однажды Сережа подумал: «Хотел бы я снова пережить все это, чтобы стать таким, какой я есть?» Такие мысли редко посещали его, поэтому он долго думал над этим вопросом. Он ненавидел себя и многие вещи вокруг, и мысль о том, чтобы снова пройти через все это, вызывала у него страх, но почему-то он быстро понял, что не желает ничего другого. Его не интересовало, как по-другому могла сложиться его жизнь. Как Сережа не думал о том, что будет скучать по прошедшей зиме, так он и не думал, что, неожиданно обнаружив, что ноги привели его в Ванин район, он в спешке уйдет оттуда, пролетая через темные тополиные бульвары и безлюдные дворы, оглядываясь и боясь даже в такой поздний час встретить знакомое лицо. Он не знал, почему так сторонится этого места, почему избегает людей и малейших деталей, напоминающих об этом периоде его жизни. Да он и не хотел знать — просто поддавался соблазну избегать всего, что вызывало в нем какую-либо реакцию, потому что от этого становилось не по себе. Сережа жил далеко отсюда, но в последнее время, когда ему становилось особенно плохо, он хватал наушники, выходил на улицу и шел куда глаза глядят. Шел туда, где на светофоре загорался зеленый; туда, куда дул ветер; туда, куда указывал его внутренний компас. Полностью погружаясь в музыку, он незаметно проходил огромные расстояния и, опомнившись, добирался до дома на чем попало. Нельзя было сказать, что такие прогулки по-настоящему помогали ему: он кайфовал от музыки, ароматного ночного воздуха и ощущения, что он один во всем мире, но потом он снимал наушники, и через какое-то время кайф снова сменялся тревожностью, а приятное ощущение уединения — осознанием одиночества. Большую часть времени он сидел дома, бездумно пялясь в телефон, иногда — в стену. Изредка он проводил стримы и на вырученные деньги заказывал еду. Наверное, за это время он набрал бы еще больше, если бы общение с курьерами не отнимало так много сил. Иногда Сережа думал о том, что ему стоит обратиться за помощью, написать кому-нибудь, но, когда он перебирал варианты, подходящего не находилось. Ему хотелось написать Вадиму, но не знал, что сказать, и вообще эта затея казалась бессмысленной. Хотелось написать Ване, но он чувствовал, что не хочет тяготить его чем-то серьезным. Да и чем он мог ему помочь? Он хотел ради прикола написать Коле, и от этой идеи ему было отказаться труднее всего. «Да ну в жопу. Когда-нибудь станет легче», — так он говорил себе каждый раз, когда порывался позвонить кому-нибудь или всерьез затронуть эту тему на своих немногочисленных стримах. Все события, разворачивающиеся в мире, оказывали на него огромное влияние. Его самочувствие всегда было нестабильным. Сережа видел, что большинство людей восприняли ситуацию не так болезненно и уже отошли от нее, и от этого собственные переживания только больше казались ему неуместными. У Сережи всегда была возможность обратиться к кому-нибудь или вытащить себя из болота за волосы, как Мюнхгаузен, но он молчал, не в силах попросить о помощи. «Все пройдет, надо просто это пережить», — говорил он себе. Может быть, он был прав. В конце концов, ему не в первой. Иногда подобное состояние может длиться неделю, иногда — две, а иногда два дня. Сегодня музыка плохо помогала. Как только жуткий бульвар и чужая улица остались позади, Сережа внезапно почувствовал, что его ноги вспотели и начинают мерзнуть. Нужно было возвращаться домой. Он вытащил один наушник, оглянулся, возвращаясь в реальность, и, прибавив громкость, зашагал к ближайшему метро. Он понятия не имел, который час, и надеялся, что оно еще работает.