Spider-Wensday: свобода

      И плевать, что она вечно хмурая, с саркастичными комментариями на любой повод и ледяным взглядом, пробирающим до костей. Уэнсдей Аддамс — чертов гений. И это бесспорный факт.       Во-первых, она создала Э.Н.И.Д. Не какую-то там жалкую нейросеть, а полноценный, самообучающийся, думающий искусственный интеллект — первый в мире! Э.Н.И.Д. была не просто программой, она — живой организм, существующий в цифровом пространстве, подключенный ко всему, что только можно подключить. Она имела доступ к мировой сети Интернет, работала на мощнейших серверах, использовала гражданские и военные спутники всех стран, анализировала полицейские и правительственные базы данных, выискивая преступников, особенно тех, кто умудрился остаться на свободе. Она была всевидящим оком и всезнающим мозгом, и все это — благодаря гению Уэнсдей.       Но гениальность Уэнсдей не ограничивалась только этим. О, нет! Она проявила еще и хитрость, граничащую с безумием. Она установила Э.Н.И.Д. не только на свой телефон и компьютер, но и… на телефон Энид. Да, той самой, обычной, живой Энид, которая оборотень, а не ИИ. И угадайте, что додумалась сделать Э.Н.И.Д., пока Аддамс, точнее, ее хозяйка, а точнее — Паучиха была в отключке, валяясь без сознания посреди улицы?       Правильно! Не теряя ни секунды, она отправила Энид точную геолокацию Уэнсдей. Полчаса без сознания — это слишком долго, даже для хладнокровной Аддамс. Температура воздуха, конечно, не критичная, но… Энид, и без того места себе не находившая, моментально сорвалась с места.       Однако, прежде чем спасти свою Паучиху, ей пришлось выдержать долгую и непростую беседу с Миссис Аддамс. И конечно же всё закончилось конфискацией машины.       Ну, как конфискация… Миссис Аддамс, разумеется, делала это «в качестве наказания» за безрассудство. Во-вторых — за вранье. И, в-третьих — за отвлечение от работы. И совершенно не важно, что Уэнсдей ушла на репетицию.       Так вот, стоило Синклер закончить объясняться, как Э.Н.И.Д. отправила ей геолокацию, с местом нахождения паучихи.       Это было не самое долгое из путешествий на такси, зато, пригодились деньги, которые Энид никогда не хотела тратить.       Куда более страшным было то, что Синклер застала свою девушку в бессознательном состоянии на крыше одного из домов.       И вот тут наступает момент. Можно конечно попробовать вынести Уэнсдей на себе, но…       Посмотрев под костюм, она заметила там лёгкие штаны и такую же футболку. Обуви не было, были только носки. Что с ней делать, Энид не знала. Но она собралась, и перенеся её с открытой крыши в здание, сняла паучий костюм, закинув себе в сумку и куртку.       Осталось только дотащить её до больницы. Да. Точно.       Энид взвалила Уэнсдей на плечо, её сердце колотилось от волнения. Она знала, что каждая секунда на счету. Выйдя на улицу, она остановила первое попавшееся такси. Водитель, увидев безжизненное тело на плече у Энид, побледнел, но, услышав слово «больница», тут же рванул с места.       Пока машина неслась по улицам, Энид держала Уэнсдей за руку, её пальцы сжимали холодную ладонь, словно пытаясь передать ей свою силу. — Держись, Уэнс, — шептала она, её голос дрожал. — Ты не можешь умереть. Ты нужна мне.       Такси, взвизгнув тормозами, остановилось у входа в больницу. Энид, словно вихрь, выскочила из машины, бережно волоча за собой Уэнсдей, словно хрупкую вазу. Медсестры, увидев их, встревоженно бросились навстречу, их лица были полны беспокойства. — Она… она потеряла сознание! — крикнула Энид, её голос, обычно звонкий и жизнерадостный, сейчас дрожал от паники, в нем слышались нотки отчаяния. Она боялась потерять Уэнсдей. Она не могла этого допустить. Не сейчас. Никогда. — Что с ней случилось? — спросил врач, осматривая их. В его голосе чувствовалась тревога. — Я… я не знаю! — Энид была в отчаянии, не в силах подобрать слова. А главное она ещё не придумала, что сказать.       Медсестры, не теряя ни секунды, подключили Уэнсдей к аппаратам, готовясь везти ее на первичный осмотр. Энид, как прикованная, стояла в коридоре, сжимая кулаки до побелевших костяшек, её глаза были полны слез. Она не могла потерять ее. Не сейчас. Никогда.       И тут… Уэнсдей застонала. Её веки дрогнули, и она медленно открыла глаза. Вначале взгляд был затуманенным, пустым, но затем он стал острым, пронзительным, как всегда. — Г… где я? — прошептала она, её голос был слабым, но в нём уже слышалась привычная саркастическая нотка, словно насмешка над собственной слабостью. — Всё в порядке, вы в больнице, — успокаивающе произнес врач. — Что с вами произошло?       Уэнсдей поморщилась, попыталась сесть, но острая боль пронзила ее тело, заставив снова застонать. — Мы… перетаскивали шкаф, и сосед… отпустил его раньше, чем я, — прошипела она сквозь зубы. — Схххх, очень болит спина.       Ей хватило сил на то, чтобы солгать. Вот уж точно всё не плохо. — Давайте мы вас осмотрим, — предложил врач, — и все выясним.       Энид рвалась к ней, хотела поддержать, обнять, но понимала, что сейчас только помешает. Оставалось только ждать.       Спустя долгих пятнадцать минут, которые показались Энид вечностью, из кабинета вышел врач и подошел к ней. — Итак, юная леди. Что же все-таки произошло на самом деле? — его взгляд был проницательным, он явно не поверил в историю про шкаф. — К… к нам пришли соседи, попросили помочь вывезти вещи, и… мы не смогли им отказать, — заплетающимся языком пробормотала Энид. — Пока мы тащили этот злополучный шкаф, один из них отпустил его, и… Уэнсдей не успела среагировать. Когда это произошло, я была на этаж ниже, но, благо, успела подбежать и помочь. — Вы очень хорошая подруга, — с улыбкой сказал доктор, оценивая ее искренность. — Я… я не подруга, — покраснев, пролепетала Энид. — Я… ее девушка. — Ой… простите, — смутился врач. — В общем, у нее растяжение мышц, достаточно серьезное. Ей бы, конечно, отлежаться у нас, но… страховки… — Её зовут Уэнсдей Аддамс, Сэр, — перебила его Энид, гордо выпрямив спину. — И… что? — непонимающе посмотрел на нее врач. — Ну… — Энид запнулась, не зная, как объяснить.       В этот момент дверь смотровой распахнулась, и Уэнсдей вышла в своих вещах, словно только что вернулась из магазина. — О, Господи! — не выдержала Энид, сорвавшись с места. Но сдержавшись, она лишь тихо спросила: — Как ты? — Все… все нормально, — отмахнулась Уэнсдей. — Поехали отсюда. — Спасибо вам, доктор, — поблагодарила Энид, смущенно глядя на врача. — Да, конечно, — ответил он, пожимая плечами. — Это наш долг. Вот только, есть один момент. Я не советую ей никаких физических нагрузок, хотя бы месяц!

***

      Дом. Свой дом. Это не просто четыре стены и крыша над головой. Это место, где каждый уголок пропитан теплом, где каждый запах — это воспоминание, а каждый звук — это мелодия, которая поет душе. И когда под одной крышей собирается целых три апикинетика, это место становится волшебным.       Здесь всегда царит аромат мёда, цветов и пряностей, смешиваясь в пьянящий, умиротворяющий букет. Именно это больше всего и любит в своём доме Юджин. Это был аромат уюта, аромат семьи, аромат любви. Именно это и любил в своём доме Юджин. Сью и Джанет, его мамы, всегда делали и будут делать для него всё, ведь он их сын. Но он не просто их сын. Он особенный. Тот, чьё жужжание сильнее остальных. Тот, кто чувствует каждую пчелу, тот, кто связан с ними на уровне, который нельзя объяснить словами.       Юджина забрали пораньше из Невермора, ведь им потребуется помощь в готовке зимнего мёда и в медоносном ритуале, который в этом году попадал как раз на зимние каникулы. Вдыхая аромат мёда, сливаясь с окружающей средой, Юджин почувствовал себя живым. Почувствовал себя дома. Почувствовал себя настоящим. Но в этой настоящей, полной жизни атмосфере, он вдруг почувствовал себя… одиноким.       Синклер… и что в ней такого особенного? Что есть в этой самоуверенной оборотне, чего нет у него? Почему она, а не он, состоит в отношениях с Уэнсдей? Почему именно ей досталось ее ледяное сердце?       Юджин почувствовал, как в груди поднимается волна жгучего гнева. Злость на Синклер, такая острая и невыносимая, затопила его разум. Как она вообще смеет?! Как она смеет быть с Уэнсдей, когда он так сильно ее любит?       Но собрав всю свою волю в кулак, он сделал глубокий вдох, позволяя пчелиному жужжанию успокоить его разбушевавшиеся чувства. И вновь почувствовал себя собой. Спокойным, умиротворенным, но… все еще одиноким.       В этот момент в комнату вошли Сью и Джанет, две женщины, излучающие тепло и заботу. Их глаза, наполненные любовью, мгновенно заметили смятение в душе Юджина. — Юджин, милый, все в порядке? — обеспокоенно спросила Сью, подходя к нему и нежно обнимая за плечи. — Да, мам, все хорошо, — ответил Юджин, пытаясь скрыть свою печаль. — Просто… немного устал.       Джанет, не говоря ни слова, протянула ему чашку травяного чая с медом. Этот чай всегда успокаивал его, словно ласковые руки, согревая душу. — Знаем мы твое «все хорошо», — с улыбкой произнесла Джанет. — Рассказывай, что случилось. Помни, мы всегда рядом.       Юджин посмотрел в их любящие глаза и понял, что скрывать что-либо бесполезно. Он рассказал им о своих чувствах к Уэнсдей, о своей ревности к Синклер, о своем одиночестве. Он вылил им душу, не боясь осуждения или непонимания.       Сью и Джанет внимательно слушали его, не перебивая и не давая советов. Они просто были рядом, поддерживая его своей любовью. — Юджин, милый, — мягко начала Сью, когда он закончил, — любовь — это сложная штука. Иногда она приходит, когда ты ее совсем не ждешь, а иногда она проходит мимо, оставляя лишь горький привкус. Но это не значит, что ты недостоин любви. Просто… пока не пришло твое время. — А Уэнсдей, — добавила Джанет, — она особенная девочка. И если она выбрала Синклер, значит, в ней есть то, что нужно Уэнсдей. Ты должен уважать ее выбор. И помнить, что ты тоже особенный. Ты — наш сын, наш волшебник, наш пчелиный король. И мы тебя очень любим.       После этих слов Юджину стало немного легче. Любовь его мам была для него как якорь, как островок стабильности в бушующем океане эмоций.       Вечером, во время семейного ужина, атмосфера в доме была особенно теплой и уютной. На столе стояли блюда, приготовленные из свежих, органических продуктов, выращенных в их собственном саду: овощной салат с медовой заправкой, запеченная рыба с травами, и, конечно же, пирог с яблоками и медом, испеченный по старинному семейному рецепту.       Во время ужина они говорили о всякой всячине: о пчелах, о саде, о предстоящем медоносном ритуале, о новостях из Невермора. Сью и Джанет старались отвлечь Юджина от грустных мыслей, рассказывая забавные истории и шутки.       После ужина они вместе читали книги у камина, пили травяной чай, аромат которого, обычно, успокаивал Юджина, но сегодня лишь подчеркивал его внутреннюю тревогу, и играли в настольные игры, где смех звучал фальшиво, словно треснувшая фарфоровая кукла. Этот вечер был полон любви, смеха и тепла, но лишь на поверхности. Юджин чувствовал себя окруженным заботой и вниманием, но словно за толстым стеклом, сквозь которое не достучаться до его души. Он понял, что у него есть самое главное — семья, которая всегда будет рядом, независимо от того, что произойдет, но знал, что сейчас его отделяет от них пропасть, которую он сам же и вырыл своими тайными терзаниями.       Но ночью сон не шел. Воспоминания о вечере не приносили утешения, а лишь усиливали чувство вины. В час ночи Юджин, с мукой распахнув глаза, уставился в темноту своей комнаты. Лунный свет, пробиваясь сквозь неплотно задернутые шторы, вырисовывал на стенах зловещие фигуры, словно тени его собственных страхов. И тогда он снова почувствовал это: мерзкое, навязчивое шевеление в ногах, словно под кожей копошились черви, перебирая нервами, словно струнами старой, расстроенной гитары. — Я знаю, чего ты хочешь. Ты хочешь её, — раздаётся голос симбиота, скользкий и вкрадчивый, словно змея, обвивающая его разум, лишая воли. — Ты ничего обо мне не знаешь, — отвечает Юджин, пытаясь подавить растущий страх, который сковывает его ледяными объятиями. — Я знаю, что ты одинок. Знаю, что ты любишь Уэнсдей. Я могу дать тебе то, что может её покорить, — шепчет существо, словно искушая его запретным плодом, обещая то, чего он так жаждет. — Ты… ты врёшь! — кричит Юджин, чувствуя, как его воля трещит под натиском искушения, словно тонкий лёд под ногами. — Я был с ней. Был её частичкой, — парирует симбиот, словно выкладывая последний козырь, зная, что это сломит его сопротивление. — Тебе нужна сила, чтобы её покорить. Тебе нужно стать героем. Так давай соединимся…       Юджин прикрывает глаза, словно пытаясь отгородиться от наваждения, но голос симбиота уже проник в его душу, отравляя её сладкой ложью, словно смертельным ядом.       Очнулся он в кромешной тьме, вися вниз головой на паутине, на головокружительной высоте не меньше ста метров. Холодный ночной воздух обжигал лицо, а в ушах свистел ветер, разнося обрывки чужих мыслей и зловещий шепот симбиота. — Что… что это? — пробормотал Юджин, пытаясь унять дрожь, охватившую его тело. — Это свобода, Юджин, — прозвучал в его голове чужой, зловещий голос, одновременно похожий на шепот и рык, наполненный злорадством и предвкушением. — Это сила. Мы — единое целое, Юджин. Мы — больше, чем ты мог себе представить.       Юджин попытался пошевелиться, но его тело не слушалось. Оно стало чужим, сильным и ловким, но чужим, зловещим. Он чувствовал, как под кожей пульсирует чужая, темная энергия, как она захватывает его, подчиняет его волю, превращая его в марионетку.       Перед глазами Юджина вспыхнули воспоминания о вечере, проведенном с мамами. Их забота, их любовь, их наивные попытки развеселить его… Всё это казалось таким далёким, таким нереальным. Он понимал, что, поддавшись симбиоту, он предаст их, предаст всё то хорошее, что было в его жизни. Но боль, которая терзала его сердце, была сильнее. Безответная любовь, чувство неполноценности, осознание того, что он никогда не сможет сравниться с Энид… Всё это толкало его в объятия тьмы, лишая его воли и разума. — Что… что я должен сделать? — прошептал Юджин, чувствуя, как его воля слабеет, словно тающий воск. — Я покажу тебе, на что я способен, — ответил симбиот, и в его голосе звучала нескрываемая угроза.       Юджин и симбиот, словно тень, скользили по ночному небу, их движения были плавными и молниеносными, словно они стали одним целым с ветром. Город под ними дышал хаосом и жизнью, его огни мерцали, как звезды на земле. Впереди, в одном из узких переулков, Юджин увидел троих молодых девушек, зажатых группой бандюганов. Их лица были искажены страхом, а в глазах бандитов читалась жадность и агрессия. — Позволь показать тебе, — прорычал симбиот, его голос был полон предвкушения и злорадства. — Покажи, — ответил Юджин, его голос стал холодным и решительным.       Юджин, ведомый симбиотом, спрыгнул с крыши, приземляясь бесшумно, словно тень, вставая между перепуганными девушками и нависшей над ними угрозой. Бандиты, опешив от такой наглости, уставились на него, словно на диковинного зверя, вынырнувшего из ночного кошмара. — А ну проваливай, урод! — заорал один из них, замахнувшись битой.       Юджин, или, точнее, то, во что он превращался, даже не шелохнулся. Он словно не замечал угрозы. В его глазах, скрытых под маской симбиота, полыхал сдерживаемый гнев, готовый вырваться наружу.       Стремительным движением, которое невозможно было уследить, Юджин перехватил биту, сжал её в руке, и разломал на две части, словно спичку. Бандит, державший биту, отшатнулся в ужасе, не веря своим глазам. — Это был плохой выбор, — прорычал Юджин, и его голос, усиленный симбиотом, прозвучал словно раскат грома, заставив содрогнуться даже кирпичные стены переулка.       Секунды до взрыва. Злость и адреналин бурлили в венах, требуя выхода. Юджин ощущал, как симбиот, словно хищник, приготовился к прыжку. — Не убивай их, — прошептал Юджин, пытаясь сохранить контроль над ситуацией. — Просто напугай. — Слабак, — прорычал симбиот в ответ. — Они заслуживают большего.       Но Юджин упрямо сопротивлялся. Он не хотел становиться убийцей, не хотел переступать черту, за которой не будет возврата. Он должен был доказать Уэнсдей, что достоин ее, что он может быть героем, не превращаясь в монстра.       Симбиот недовольно зарычал, но подчинился. В конце концов, они были связаны, и воля Юджина еще имела значение, пусть и не так много, как хотелось бы симбиоту.       Они обрушились на бандитов, словно ночной кошмар. Юджин, подчиняясь симбиоту, двигался с невероятной скоростью и силой, сокрушая их одним ударом. Он швырял их в стены, ломал их оружие, опутывал липкой, черной паутиной, но никого не убивал. Только сломанные кости и испуганные крики эхом разносились по темному переулку.       Бандиты, огромные и свирепые, как медведи, в ужасе разбегались, визжа от страха. Их лица искажались от боли и паники, когда Юджин, объединенный с симбиотом, обрушивал на них град ударов, демонстрируя силу, которую они даже не могли вообразить. Один за другим они падали, словно подкошенные, не в силах сопротивляться.       Девушки, съежившись в углу, дрожали от страха, глядя на развернувшуюся перед ними картину. Юджин, мельком взглянув на них, отвернулся. Сейчас его волновало только одно: закончить это как можно скорее и доказать себе, что может быть героем, не становясь чудовищем.       Когда последний бандит был повержен и опутан черной паутиной, Юджин тяжело дышал, чувствуя, как его тело дрожит от перенапряжения. Симбиот, напротив, ликовал, наслаждаясь поверженными врагами и высвобожденной агрессией.       В считанные секунды все бандиты лежали на земле, корчась от боли, и поскуливая, словно побитые щенки. Юджин стоял над ними, словно мрачный ангел возмездия, внушая первобытный ужас одним своим видом.       Девушки, наблюдавшие за происходящим с раскрытыми от изумления ртами, не могли поверить своим глазам. Они были спасены, но цена этого спасения казалась им слишком высокой. В глазах Юджина, в его движениях они видели что-то пугающее, чуждое, какую-то тьму, которая пугала их больше, чем сами бандиты. — Уходите отсюда, — прорычал Юджин, не поворачиваясь к ним. — И больше не ходите здесь одни ночью.       Девушки, не говоря ни слова, словно очнувшись от гипноза, бросились бежать, оставив Юджина одного в тёмном переулке, наедине со своими противоречивыми чувствами и навязчивым присутствием симбиота. — Зачем ты их отпустил? — прозвучал в голове Юджина недовольный, почти разочарованный голос симбиота. — Мы могли бы показать им настоящую боль. — Они не заслуживают смерти, — ответил Юджин, чувствуя, как симбиот насмешливо фыркает в ответ, словно он был глупым ребенком, не понимающим настоящей власти. — Ты слишком слаб, Юджин, — процедил симбиот, словно выплевывая яд. — Ты позволяешь своим эмоциям управлять тобой. Ты никогда не сможешь покорить её, оставаясь таким сентиментальным. Уэнсдей не любит слабаков. — Я не хочу её покорять, — возразил Юджин, в его голосе появилась усталость. — Я хочу, чтобы она меня полюбила. Чтобы сама захотела быть со мной. — Любовь — это слабость, — прорычал симбиот, его голос стал жестче, напоминая скрежет металла. — Сила — вот что имеет значение. Страх — вот что заставляет людей подчиняться. И я могу дать тебе эту силу. Но для этого ты должен перестать сопротивляться. Ты должен отпустить свои глупые страхи и жалкие сомнения. Ты должен стать единым целым со мной.       Юджин замолчал, задумавшись над словами симбиота. Он понимал, что в них есть доля правды. Он слишком долго жил в тени, слишком часто позволял другим решать за себя. И что он получил в итоге? Безответную любовь, разочарование и, в конечном счете, одиночество. — Что я должен сделать? — спросил Юджин, чувствуя, как его воля снова начинает таять под напором искушения. — Позволь мне стать частью тебя, Юджин, — прошептал симбиот, его голос стал мягче, словно он обнимал его, обещая защиту и избавление от всех бед. — Позволь мне стать тобой. Позволь нам объединиться, и я сделаю тебя тем, кем ты всегда мечтал быть. Я дам тебе силу, уверенность, храбрость. Я сделаю тебя героем, которого полюбит Уэнсдей.       Юджин закрыл глаза, чувствуя, как симбиот давит на него, проникая в его разум, словно тысяча невидимых игл, заставляя его содрогаться от боли и страха. Он понимал, что это последний шанс, что после этого шага он уже никогда не будет прежним, что он потеряет себя навсегда.       Но он устал бороться. Устал от своих страхов, от своих сомнений, от своей вечной неуверенности в себе. Он хотел силы, он хотел уверенности, он хотел любви Уэнсдей, и готов был отдать за это всё. — Да, — прошептал Юджин, открывая глаза, в которых больше не было ни страха, ни сомнений, ни капли надежды на спасение. Только ледяная решимость и отчаянная жажда перемен. — Я согласен.

***

      Энид вернулась в Невермор вместе с Уэнсдей около половины девятого. Замок еще не погрузился в сон, но коридоры опустели, что позволило им добраться до комнаты без лишних взглядов и вопросов. Энид пришлось почти нести Аддамс на себе — каждый шаг отдавался в теле Уэнсдей ноющей болью. Уложив ее в постель, Энид долго не могла сомкнуть глаз, все прислушивалась к ее дыханию, пытаясь понять, не мучают ли ее кошмары. Лишь убедившись, что Уэнсдей спит крепким сном, она сдалась и сама провалилась в объятия Морфея, ближе к полуночи.       И вот, казалось бы, можно выдохнуть. Энид проснулась около десяти утра, чувствуя себя отдохнувшей, но тут же насторожилась, услышав тихий, незнакомый звук. Угадайте, что она увидела, открыв глаза? Спящую Уэнсдей! И это еще полбеды… Она не просто спала, она… похрапывала!       Невероятно! Раньше такого никогда не было. Этот тихий, но отчетливый храп стал для Энид настоящим откровением, словно она открыла новую, неизведанную планету. Она, конечно, знала, что Уэнсдей — тоже человек, со своими слабостями и причудами, но чтобы так? Это выходило за рамки ее понимания.       Энид потянулась, чтобы коснуться её щеки, но остановилась, боясь потревожить её сон. Вместо этого она просто смотрела на неё, заворожённая этим моментом. Формат проживания и обучения в Неверморе позволял некоторым преподавателям назначать вечерние уроки, но не настолько поздно, чтобы начинаться в семь или восемь вечера. Согласно уставу, последний урок должен был начинаться не позже пяти. Сегодня у них был всего один урок в два часа дня, поэтому Энид не беспокоилась, что Уэнсдей проспит.       Около полудня Энид начала нервничать. Она подошла к кровати Уэнсдей, стараясь не шуметь, но её тревога росла с каждой минутой. Уэнсдей всё ещё спала, её дыхание было ровным, а лицо — спокойным. Энид знала, что трогать её не стоит. Уэнсдей не любила, когда её будили, особенно если она была уставшей. — Уэнсдей, — прошептала Энид, наклонившись к ней. Её голос был мягким, почти ласковым. — Время вставать, соня.       Но Уэнсдей не шевелилась. Энид почувствовала, как её сердце забилось быстрее. Она знала, что Уэнсдей устала, но что, если с ней что-то не так? Что, если она слишком истощена? — Уэнсдей, проснись, — повторила она, её голос стал громче, но всё ещё оставался нежным. — Пожалуйста. — Какого чёрта, Синклер? — проворчала она, её голос был хриплым от сна. — Ты что, решила меня убить? — Прости, — улыбнулась Энид, её сердце наполнилось облегчением. — Но у нас урок через час, и я не хотела, чтобы ты проспала.       Уэнсдей приподнялась на локте, её чёрные волосы растрепались, а глаза были полны сонного раздражения. — Я не сплю, — пробурчала она, хотя было очевидно, что это не так. — Конечно, конечно, — подыграла Энид, пряча улыбку. — А этот звук, который я слышала, это был не храп. Это было… э-э… пение мантры для медитации.       Уэнсдей нахмурилась, её брови сошлись на переносице.       Энид, не теряя ни секунды, кивнула и крепко сжала ее ладонь. Уэнсдей медленно, осторожно поднялась, ее движения были скованными и неуверенными, выдавая боль, сковавшую ее тело. Но Энид знала, что это временно. Она верила в силу Уэнсдей, в ее способность преодолевать любые трудности. Они всегда справлялись. Вместе.       Пройдя очередной этап обучения, Уэнсдей, прямо на уроке, в окружении Оборотня, русалки и… ах да, еще и вампира. Она была в шоке от того, что Уотсан так не похож на свой род, но сейчас это не важно. Но суть в том, что прямо при них черноволосая решила заказать себе внушительную порцию еды, конечно, рассчитывая на то, что Энид поддержит ее в набивании желудка. — Уэнсдей, куда так много? — удивленно спросила Энид, глядя на внушительную гору бургеров и картофеля фри, которую принесли их столику. — Мне нужно восстановить силы, — спокойно ответила Уэнсдей, — и я думаю, что мне необходимо запустить процесс регенерации. Да и… ты же мне поможешь в уничтожении этих запасов, не так ли? — Помогу, конечно, — с улыбкой ответила Энид, предвкушая пиршество. Она обожала, когда Уэнсдей переставала притворяться и давала волю своим настоящим желаниям.       Они с наслаждением уплетали классическую американскую еду, утоляя голод и наслаждаясь компанией друг друга. Всё было просто идеально, но, как всегда, идиллия не могла длиться вечно. В самый разгар трапезы, когда Уэнсдей с аппетитом уплетала сочный бургер, телефон Энид противно зазвонил, нарушая их уединение. На экране высветилось «Папа», и лицо Энид мгновенно помрачнело. Она посмотрела на Уэнсдей, словно извиняясь, и потянулась к телефону, но затем замерла, словно парализованная. — Ты не ответишь? — спросила Уэнсдей, заметив её колебания. — Позже, — ответила Энид, проглотив кусок. — Сейчас я занята.       Уэнсдей едва заметно усмехнулась, но ничего не сказала. Она знала, что Энид всегда находит время для своих близких, но в этот момент она была полностью сосредоточена на ней. И это, почему-то, согрело её сердце. — Позже, — ответила Энид, с трудом проглотив сочный кусок бургера, который вдруг показался ей безвкусным. — Сейчас у меня… важные дела.       Уэнсдей едва заметно приподняла бровь, оценивая ее уклончивый ответ, но ничего не сказала, предоставив Энид самой решать, как поступить. Но та тревога, которую она увидела в глазах своей девушки, не укрылась от ее внимания.       И все же, телефон продолжал настойчиво звенеть, словно напоминая о себе, и Энид, с тяжелым вздохом, приняла вызов. — Привет, пап, — проговорила она, стараясь, чтобы голос звучал как можно более непринужденно. — Привет, солнышко, — ответил Мюррей Синклер, его голос звучал тепло и заботливо, но в нем чувствовалась какая-то скрытая тревога. — Как ты? Как учеба? Все в порядке? — Да, пап, все отлично, — ответила Энид, стараясь скрыть нарастающее напряжение. — Учеба идет хорошо, с Уэнсдей все… прекрасно. — Я рад это слышать, — ответил Мюррей, но в его голосе все еще чувствовалась какая-то натянутость. — Мы с мамой хотели поговорить насчет Рождества…       Сердце Энид пропустило удар. Она знала, что этот разговор неизбежен, и ждала его с тревогой. — Пап, я… я хотела бы провести Рождество с Уэнсдей. — выпалила она на одном дыхании, словно сбрасывая с себя тяжелый груз.       В трубке повисла тишина. Энид затаила дыхание, ожидая реакции отца.       В трубке повисла тишина, давящая и напряженная, словно перед грозой. Энид затаила дыхание, вцепившись в телефон побелевшими пальцами. Она чувствовала, как сердце бешено колотится в груди, готовое вырваться наружу. — С Уэнсдей? — переспросил Мюррей, и его голос, всегда теплый и заботливый, вдруг стал холодным и отстраненным, словно ледяной ветер пронесся по проводам. — Ты уверена, что это хорошая идея, солнышко? Ты ведь знаешь, как мама хочет видеть тебя дома. — Я знаю, пап, — ответила Энид, чувствуя, как к горлу подступает предательский комок, мешающий говорить. — Но я действительно хочу провести Рождество с ней. Это важно для меня. Очень.       Мюррей молчал еще несколько томительных секунд, словно обдумывая ее слова, взвешивая все «за» и «против». Энид чувствовала, как пот проступает на ее ладонях, как ее трясет от страха и волнения. Какой бы она ни была крутой альфой в Неверморе, отец был альфой в квадрате, существом более сильным и опытным. Ей казалось, что он может повлиять на нее даже через телефон, лишить ее воли и самостоятельности. — Ладно, — сказал он наконец, и его голос, словно оттаявший лед, снова стал мягче и теплее. — Я понимаю. Но… мне нужно поговорить с Мортишей Аддамс. — С Мортишей? — искренне удивилась Энид. Она не ожидала такого поворота. — Я хочу быть уверен, что она не против того, чтобы ты провела Рождество с её дочерью, — объяснил Мюррей. — И… что ты не будешь обузой в их доме.       Энид вздохнула, чувствуя, как тяжесть ответственности давит на плечи. Спорить с отцом было бесполезно, да и в глубине души она понимала, что его требования вполне справедливы. Мюррей всегда ставил семью на первое место, и его желание убедиться, что ей будет хорошо, было вполне понятным, хоть и немного болезненным. — Хорошо, пап, — ответила она, стараясь придать голосу уверенности, хотя внутри все дрожало от волнения. — Уэнсдей поговорит с ней. — Спасибо, солнышко, — ответил Мюррей, и в его голосе вновь появились тепло и забота. — Я люблю тебя. — Я тоже тебя люблю, пап, — ответила Энид, чувствуя, как ее отпускает напряжение, и повесила трубку.       Подняв глаза, она встретилась с изучающим взглядом Уэнсдей. Та, словно опытный энтомолог, рассматривала ее, словно редкую бабочку под микроскопом, пытаясь разгадать все тайны ее сложной натуры. — Осталось позвонить твоей маме, — произнесла Энид, чувствуя себя немного обессиленной, словно после тяжелой тренировки. — Предлагаю не откладывать это в долгий ящик и сделать это прямо сейчас, — неожиданно предложила Уэнсдей, и в ее темных глазах загорелся какой-то нездоровый, азартный блеск. — Но… она ведь наверняка занята, — засомневалась Энид, пытаясь оттянуть неизбежное. — Не думаю, что главе мегакорпорации пристало отвлекаться на такие пустяки. — Мортиша должна уметь совмещать несколько дел одновременно, — возразила Уэнсдей, ее тон был твердым и безапелляционным. — Иначе её просто сожрут акулы бизнеса.       И, не дожидаясь дальнейших возражений, Уэнсдей встала из-за стола, тщательно вымыла руки, словно готовясь к какому-то важному ритуалу, и взяла телефон. В столовой наступила напряженная тишина, все взгляды были прикованы к ней.       Через несколько томительных секунд ожидания, в трубке раздался бархатный, завораживающий голос Мортиши Аддамс. — Привет, милая, — прозвучал в трубке ее голос, одновременно нежный и властный, словно шелк, обернутый вокруг стали. — Звонишь по поводу машины? Говорю сразу, Wednesday-V1.0. в ближайшее время не отдам, даже не проси. Ты должна усвоить урок о правилах дорожного движения. — Мортиша, — начала Уэнсдей, отбросив шутки и придав голосу серьезность. — Я звоню не по поводу машины. Это касается Рождества. — Рождества? — удивилась Мортиша, и в ее голосе промелькнула нотка удивления. — Ты? По поводу Рождества? Да ты ли это, дочь моя? Не мошенник? — Да, мам, — подтвердила Уэнсдей, смягчив тон. — Я хочу провести его с Энид. Мы поговорили с её родителями, и они согласны её отпустить к нам, если ты перезвонишь им. — Значит, я должна им перезвонить, — протянула Мортиша, словно пробуя фразу на вкус. — А они мне не должны? — Ну, ты же глава мегакорпорации, — сухо ответила Уэнсдей. — Откуда им знать, когда у тебя найдётся свободная минутка? Они не хотят навязываться. Вполне логично, я считаю. — Ладно, ладно, убедила, — рассмеялась Мортиша. — Я перезвоню им, скажу, чтобы они позвонили Энид потом. Всё, я дальше работать. — С этими словами она сделала паузу, словно собираясь с духом. — Удачи тебе, дочка. И скажи Энид, что я буду рада видеть ее у нас на Рождество. — И тебе, мам, — ответила Уэнсдей, и, не дожидаясь ответа, повесила трубку.       Уэнсдей выдержала паузу, растягивая момент, словно садист, готовящийся к долгожданной пытке. Наконец, с едва заметной усмешкой, она произнесла: — Что-что… Можешь начинать составлять свой список рождественских фильмов…       Затем, сделав еще более долгую паузу, чтобы усилить эффект, добила: — …которые мы посмотрим вместе, если, конечно, пройдут мой строгий отбор. — Ураааа! — воскликнула Энид, не в силах сдержать радость, и бросилась обнимать Уэнсдей, обвивая ее руками, словно плющ, и целуя в щеку. — Только попробуй добавить туда что-нибудь сопливое, — проворчала Уэнсдей, стараясь скрыть улыбку, — и я лично вычеркну тебя из этого Рождества. — Не посмею! — ответила Энид, сияя от счастья. — Но вот тебе вычеркивать меня из объятий я не позволю!       С этими словами она крепче прижалась к Уэнсдей, стараясь не сильно давить, чтобы обед не полез назад, вдыхая запах старых книг и чернил, и в этот момент ей казалось, что она — самый счастливый человек на свете, окруженная любовью и теплом.

***

      Хрустальный мрак. Так можно было описать атмосферу в огромном зале заседаний ТорпКорп. Холодный свет люстр, отражаясь в полированном столе, высвечивал лица членов совета директоров и акционеров — бледные, напряженные, полные животного страха. Картины с изображениями технологических прорывов корпорации словно насмехались над их жалкими душами.       Смерть предыдущего кандидата на пост главы корпорации нависла над ними незримым призраком. Никто не осмеливался произнести это вслух, но каждый чувствовал леденящий ужас, пронизывающий комнату.       Двери распахнулись с тихим, но зловещим скрипом, и в зал вошел Винсент Торп. Но это был уже не тот Винсент, которого они знали. Не тот уверенный, харизматичный лидер, которого они когда-то боготворили. Это была лишь бледная тень прежнего Винсента, словно его душу выжгли дотла. — Мистер Торп, — робко начал один из акционеров, мистер Смит, его голос дрожал, как осенний лист на ветру, — Мы… Мы выражаем вам глубочайшие соболезнования в связи с утратой мистера Томпсона.       Винсент остановился, словно прислушиваясь к чему-то. Его глаза, до этого устремленные в пустоту, вдруг загорелись каким-то безумным огнем. Он медленно обвел взглядом присутствующих, задерживаясь на каждом лице, словно пытаясь прочитать их мысли, выявить скрытую угрозу. Его губы искривились в подобии улыбки, но в ней не было ни капли тепла или сочувствия. Лишь зловещее предвкушение. — КАНДИДАТ НА МЕСТО ГЛАВЫ КОРПОРАЦИИ МЁРТВ! — вдруг заорал он, и его голос, усиленный гневом и безумием, эхом разнесся по залу, заставив присутствующих вздрогнуть от страха. — И ВЫ ДО СИХ ПОР НЕ ЗНАЕТЕ, КТО ЕГО УБИЛ! ВЫ ВСЕ ЗДЕСЬ В СМЕРТЕЛЬНОЙ ОПАСНОСТИ И НЕ ПОНИМАЕТЕ ЭТОГО!!! — Мы… Мы понимаем, что в сложившейся ситуации… — замялся мистер Смит, словно каждое слово давалось ему с трудом.       Винсент оборвал его на полуслове, и в его голосе прозвучали стальные нотки, режущие слух, словно скрежет ножа по стеклу: — В сложившейся ситуации, — прорычал Винсент, — управление ТорпКорп должно быть восстановлено. И я, — он ткнул пальцем себе в грудь, — единственный, кто способен это сделать.       Наступила мертвая тишина. Никто не смел нарушить ее, опасаясь навлечь на себя гнев безумца. — Если у кого-то есть возражения, — просканировал Винсент зал своим пронизывающим взглядом, словно рентгеновским аппаратом, — можете высказать их прямо сейчас.       Молчание. Гробовое, леденящее душу молчание, словно в ожидании казни.       Внезапно, словно насмехаясь над ними, в голове Винсента раздался зловещий хохот Гоблина. Этот смех не был слышен окружающим, но он ощущался в зале, словно зловещее эхо, отражающееся от полированных стен и холодных зеркал. Этот смех эхом прокатился по залу, обрушиваясь на них. Визуализируя их ничтожность и их полное отчаяние. — ВЫ БОИТЕСЬ! — вскричал он, его голос дрожал от ярости. — ВЫ БОИТЕСЬ, ПОТОМУ ЧТО ЗНАЕТЕ, ЧТО НЕ МОЖЕТЕ ОСТАНОВИТЬ МЕНЯ! ВЫ БОИТЕСЬ, ПОТОМУ ЧТО ЗНАЕТЕ, ЧТО Я — ВАШ ЕДИНСТВЕННЫЙ ШАНС!       Он сделал резкий шаг вперед, и его тень упала на стол, словно черное пятно, поглощающее весь свет, все надежды, все остатки здравого смысла. Демон, всё это время сидевший за его спиной, теперь был полностью освобожден. — Прекрасно, — произнес Винсент, и на его губах промелькнула тень, отдаленно напоминающая улыбку. — Тогда я официально вступаю в должность генерального директора ТорпКорп. Советую всем сотрудничать. Последствия неповиновения будут крайне… неприятными.       Ни один человек не шелохнулся. Власть Гоблина, пусть и опосредованная Винсентом, чувствовалась в зале физически, словно давящая, невидимая сила. ТорпКорп снова в его руках, и этот город, как и весь мир, стоит на пороге катастрофы. — ВЫ СОГЛАСНЫ?! — закричал Винсент, пронзая их взглядом, полным безумной уверенности. — ВЫ СОГЛАСНЫ, ВЕРНУТЬ МЕНЯ?!       Присутствующие подняли глаза, их лица были бледными, как полотно, а в глазах плескался животный страх. Они знали, что не могут противостоять ему. Знали, что не могут его остановить. Знали, что он — их единственный шанс на выживание. — Д-да, — прошептал один из них, его голос дрожал, словно осенний лист на ветру. — Да… мы согласны.       Винсент расплылся в широкой, безумной улыбке, и его глаза засветились зловещим огнем. Сзади кто-то, словно его отражение, захихикал, его смех был пугающим, безумным, леденящим. — ХОРОШО! — закричал Винсент, его голос был полон удовлетворения. — ТОГДА, Я ВОЗВРАЩАЮСЬ! Я ВОЗВРАЩАЮСЬ, ЧТОБЫ СПАСТИ ВАШИ ЖАЛКИЕ ЖИЗНИ!       Он резко повернулся к окну, игнорируя робкие аплодисменты, доносившиеся из зала. Так встречала новую эпоху компания, готовая была к худшему. Так они приветствовали своего губителя. Так они отдали свои жизни в его полную власть. И они аплодировали, веря в то, что делают это ради спасения.

***

      Жизнь — хрупкая штука, как стекло. Не важно, кто ты и откуда, у каждого из нас есть свое драгоценное, но такое уязвимое стекло. Если нести его аккуратно, бережно оберегая от ударов судьбы, то все будет в порядке. Но иногда… Иногда кажется, что ты несешь свое стекло предельно осторожно, что ты контролируешь ситуацию, а потом…       По стеклу Ларисы Уимс не просто нечаянно задели. По ее хрупкой жизненной конструкции со всей силы врезался двадцатипятитонный молот, расколов ее мир на миллионы осколков, острых и безжалостных.       Лариса была в своей любимой, почти священной лаборатории, погруженная в работу, словно пытаясь сбежать от тревожных мыслей. Когда ей пришла настоятельная просьба немедленно явиться к врачу, она и предположить не могла, насколько серьезным окажется этот вызов. Но начнем по порядку.       Уимс уже давно, слишком давно, замечала за собой… странности. Зловещие провалы в памяти, вспышки немотивированной агрессии, пугающая рассеянность, необъяснимая забывчивость. Но все эти тревожные симптомы она упорно списывала на обычную загруженность, на этот адский коктейль из директорской работы в академии, изматывающего руководства секретной лабораторией, должности ведущего специалиста по двум перспективным, пусть и не основным научным направлениям и… еще кое-какую деятельность, о которой она предпочитала не вспоминать. Ибо, как известно, мертвые рыбы не рассказывают сказки. Не хочется же кормить обитателей морского дна, правда?       Настоящий, кромешный пиздец начался во время злополучного Кубка По. О да, эти гребаные выходные, почти полностью свободные от работы. Лариса решила немного отвлечься, развлечь себя любимой работой, и тут же заметила тревожную симптоматику, нарастающую, как снежный ком, катящийся с горы. Невнимательность, забывчивость, проблемы с концентрацией, неконтролируемая раздражительность… Вспомнить только тот идиотский случай с осмием! С этим радиоактивным дерьмом! «Какой надо быть конченой дурой… чтобы так просто взять и оставить осмий без присмотра…» — проносилось в ее воспаленном мозгу. Благо хоть в ее кабинете проводилась регулярная химчистка, нейтрализующая опасные вещества. И хорошо, что эта чертова Аддамс ничего не заметила, не устроила очередной допрос с пристрастием.       Аддамс. Сколько раздражителей таится в этой фамилии? Бесконечность. В свое время ее бесили все Аддамсы без исключения. Даже Фестер. Вернее, Фестер больше всех. Этот сумасшедший гений высосал из нее всю кровь, уговаривая основать эту проклятую лабораторию под академией. Как же сильно, как же невыносимо он выносил мозг бедной Ларисе, добиваясь своего!       Так вот, во время Кубка По, Лариса Уимс, помимо проблем с концентрацией, стала неестественно раздражительной. В тот день она злилась на себя, на свою непростительную невнимательность, на свою забывчивость, и просто злилась на весь проклятый мир, на все его несправедливости и убожество. Если раньше Уимс с легкостью справлялась со стрессом, то во время злосчастного Кубка, она вдруг почувствовала острую, неконтролируемую ненависть к группе, отказавшей ей в помощи, и ей захотелось уничтожить их всех по телефонному звонку, превратить их в пепел и развеять по ветру. Увы, но ей хватило сил лишь на то, чтобы злобно послать их ко всем чертям…       Ей было трудно себя контролировать. Она даже сорвалась и закурила, хотя поклялась себе, что никогда больше не притронется к этой отраве. Хорошо хоть не сорвалась на эту чертову Аддамс… Уэнсдей хоть и помогла, но она умеет трепать нервы, словно демон, играющий на человеческих страхах. Она это, сука, обожает!       А её это вечное, лицемерное: «Здравствуйте, госпожа Директриса»? Словно издевается, словно глумится над ее положением!       И тут к ним подлетает эта несносная Синклер, вся такая лучезарная и жизнерадостная. — Здравствуйте, госпожа Директриса, Уэнсдей, куда ты ушла? — спрашивает она, и в ее голосе даже слышится что-то похожее на ревность! Ну надо же, и эта туда же…       Даже не «госпожа директор», а «госпожа директриса»?!       Да и какого черта они вообще встречаются? Что в этой бледной моли такого нашла эта яркая и энергичная девчонка?       Внезапно ее пронзила острая головная боль, словно кто-то всадил в мозг раскаленный гвоздь. Она зажмурилась, пытаясь унять дикую боль, но тщетно.       Уимс обратилась к врачу лишь на следующий день, едва дождавшись утра. Они долго беседовали, обсуждая ее тревожные симптомы и возможные причины. В начале доктор был настроен весьма оптимистично, излучая фальшивое спокойствие: — Директриса Уимс, прошу вас, успокойтесь. Учитывая вашу должность и объем работы, который вы выполняете, не думаю, что у вас что-то серьезное. Скорее всего, это просто последствия интенсивного графика. Давайте немного поговорим о вашем образе жизни. Как у вас с питанием — регулярное, сбалансированное? Употребляете ли вы алкоголь, курите? Были ли в вашей жизни какие-либо наркотические вещества, пусть даже в прошлом? — Питание сбалансированное, в академии прекрасные повара, регулярные приёмы пищи. Алкоголь я не употребляю, курить бросила давно, — призналась Лариса, сжимая кулаки под столом. — Недавно, правда, сорвалась… Понимаю, что эти симптомы могут быть как проявлением излишней нагрузки, так и чем-то серьезным…. В молодости был опыт употребления наркотиков, но я давно завязала с этим, — выпалила она, стараясь не встречаться взглядом с доктором, словно стыдясь своего постыдного прошлого. — Благодарю за откровенность, Лариса. Понимаю ваше беспокойство, особенно учитывая ваш научный склад ума. Ваше прошлое и образ жизни — важные детали, которые необходимо учитывать. Чтобы сложить полную картину, не могли бы вы уточнить, какие именно вещества вы пробовали в молодости? Вспомните, может, были какие-то специфические реакции организма, эпизоды ухудшения самочувствия или другие необычные проявления, о которых вы могли забыть. Любая деталь важна. Возможно, вам будет легче, если вы попробуете вспомнить то время… — произнес доктор, стараясь придать своему голосу как можно больше сочувствия. — Можете не волноваться, этот разговор строго конфиденциален, — заверил доктор, словно читая ее мысли, словно видя насквозь ее тщательно скрываемые тайны. — То время… — Лариса замолчала на мгновение, собираясь с мыслями, пытаясь отогнать навязчивые видения прошлого. В голове всплывали обрывки воспоминаний, словно кадры старой, потрепанной кинопленки. — …уже тогда, я вечерами работала в лаборатории. Не лучшей… Вентиляция не работала должным образом, приходилось даже зимой работать с открытым окном, кутаясь в старое, пропахшее химикатами пальто. Мы проводили множество экспериментов: разработку пестицидов, лекарств от малярии, различных химических веществ… Мне было важно успевать всё: днем в университете, и вечером быть сосредоточенной и эффективной, чтобы доказать всем, что я чего-то стою. По глупости, по юношескому максимализму, я попробовала стероиды. А после, для усиления эффекта, амфетамин. Хотела понять их действие, испытать на себе. Бросила, как только заметила первые тревожные признаки: смену поведения, вспышки агрессии, и явную, пугающую зависимость.       Она никогда не расскажет больше. Никогда не откроет эту дверь, за которой скрывались демоны ее прошлого. Это была лишь малая часть ее темной истории, тщательно скрываемой от посторонних глаз, выжженная каленым железом из ее памяти. — Ох, подобные подробности многое меняют, — задумчиво протянул доктор, покачивая головой. — Нужно как можно быстрее сдать анализы, и я бы советовал пройти несколько тестирований у психолога. Вы не пугайтесь, это так, для перестраховки, но то, что вы рассказали про работу в лаборатории в сумме с употреблением наркотических веществ, может дать весьма неприятную картину. Думаю, вы и сами это понимаете. — Я понимаю, какие диагнозы вы подозреваете. Насколько все плохо? — прямо спросила Уимс, чувствуя, как ледяные пальцы страха сжимают ее сердце. — На данном этапе нет смысла строить предположения, — ответил доктор, стараясь сохранить свой профессиональный тон, словно речь шла не о ее жизни, а о какой-то сложной научной задаче. — Всё может лежать на поверхности, и мы поймем это по результатам анализов. Или… это не всё так просто. Пожалуйста, просто дождитесь новостей.       Но Лариса была не из тех, кто умеет ждать. Она привыкла действовать, контролировать ситуацию, а не сидеть сложа руки, словно беспомощная кукла. — Симптомы… — она сделала глубокий вдох, собираясь с духом, словно ныряя в ледяную воду. — …такие, как проблемы с концентрацией, раздражительность, перепады настроения и повышенная восприимчивость к стрессу, могут указывать на одно из неврологических расстройств: токсическую энцефалопатию, болезнь Паркинсона, синдром дефицита внимания и гиперактивности, биполярное расстройство, посттравматическое стрессовое расстройство… Но я так понимаю, психологических травм у вас не было, так что последнее можно смело исключить. Ну, смотрите, Лариса, у вас же нет тремора в руках? Пока его нет, можете пока особо не переживать. — А на данный момент я выпишу вам список анализов, которые нужно сдать, и пришлю вам. Куда вам будет удобнее? — спросил доктор, словно пытаясь сменить тему, уйти от этого тягостного разговора. — На почту, — отрезала Уимс. — Отлично. Тогда, простите, но вам придется сдать все анализы, — он вздохнул, словно сожалея о необходимости причинять ей столько неудобств. — Хотите, можно сегодня, ну или завтра, — предложил он, слабо улыбаясь. — Давайте сегодня, — твердо ответила она, не желая откладывать это неприятное дело ни на минуту, пытаясь взять ситуацию под контроль, вернуть себе хоть какое-то подобие власти над своей жизнью. — Я тоже так думаю. Тогда сейчас на первый этаж, в четырнадцатый кабинет. Оттуда вам уже выдадут направления. Примерно могу… Так-с-с-с… Хм… — доктор что-то невнятно бормотал себе под нос, сосредоточенно изучая ее медицинскую карту. — Вам нужно будет сдать общий анализ крови, биохимический анализ крови, общий анализ на гормоны щитовидной железы, анализ на витамин D, сбор анамнеза мы уже провели, физический осмотр, неврологическое обследование, психиатрическое обследование пройдете сейчас, ЭКГ, электроэнцефалографию (ЭЭГ) и МРТ. Полный список я пришлю вам на почту чуть позже, а также список рекомендаций. Результаты анализов будут готовы через неделю, вам их на почту скинут, не включая выходные дни. Приедете с ними, и там мы поставим окончательный диагноз, я всё вам подробно объясню и назначу необходимое лечение. — Я поняла. Спасибо, — сухо поблагодарила Уимс, чувствуя, как внутри нарастает паника. — Лариса, я понимаю, что вы специалист не хуже меня, но не пытайтесь заниматься самолечением, хорошо? — предостерег ее доктор, бросив на нее проницательный взгляд. — Вы можете за меня не переживать. Мне будет гораздо удобнее самой посмотреть результаты анализов, а потом приехать к специалисту за более подробным их объяснением, — отпарировала Уимс, слегка усмехнувшись. — Хорошо, Лариса, как скажете, — доктор вздохнул, понимая, что спорить с ней бесполезно. — Тогда до свидания, и идите в четырнадцатый кабинет, он на первом этаже, а я позвоню и предупрежу о вашем приходе.       К счастью, к огромному облегчению, ей не пришлось стоять в бесконечных, унизительных очередях. Это вам не государственная структура. В частных американских больницах такое варварство отсутствует в принципе.       После сдачи многочисленных анализов она поехала домой, чувствуя себя совершенно опустошенной и разбитой. В конце концов, она была охренительным менеджером, и каким-то чудом сумела надрючить свой коллектив, чтобы они хоть иногда делали что-то за нее, давая ей возможность перевести дух. Позволять им расслабляться было нельзя, но иногда…       Впрочем, самым опасным приключением за весь остаток дня оказалось поедание в одиночку огромной банки мороженого, целого килограмма, сидя перед телевизором и смотря какое-то тупое, безмозглое шоу. Вроде бы даже местами было смешно.       Следующий день она провела на ногах. Ебля. Ебля. И еще раз ебля. Так можно было описать ее бесконечный рабочий день. Бесконечные встречи, бесчисленные важные решения, принятые в академии…       А потом… Лариса, измученная, но упорная, вернулась в лабораторию и приступила к своим экспериментам. Она была весь день на ногах, на нервах, и поэтому ее совершенно не смущали ноющие боли в суставах и предательский легкий тремор в кончиках пальцев. Она была слишком глубоко погружена в свои мрачные мысли, чтобы заметить, как перепутала реактивы и в результате взаимодействия жидкость в колбе вспыхнула ядовитым, нереальным голубым пламенем. — ЧЁРТ! — взревела Лариса, отбрасывая в сторону колбу, из которой все еще вырывались последние языки пламени. — Бля, огнетушитель!       Схватив спасительный баллон, она обрушила на разгорающееся пламя поток ледяной пены.

ПШШШШШШШШШШШШШШШШШ.

      Комната наполнилась резким запахом химикатов и удушливой пылью.       Закончив с огнем, Лариса обессиленно опустилась на стул, понимая, что переутомилась до предела. Может, ей нужен полный выходной? Настоящий отдых от всего этого безумия? Звучит как отличный план.       Уимс взяла выходной, проведя его, правда, не дома… Но это уже совсем другая история. Сейчас же она находилась на работе, но… Она не верила своим глазам, своим знаниям, самой себе. Словно это был какой-то жуткий розыгрыш, злая шутка судьбы.       Она вновь и вновь перечитывала общий отчёт о своем здоровье, но строчка «диагноз» оставалась неизменной и пугающей: «Дегенеративное неврологическое расстройство».       Лариса понимала, что всё плохо, но в глубине души еще теплилась слабая надежда на чудо, на какое-то эффективное лечение.       С дрожащими руками она открыла прикрепленный к отчету комментарий своего лечащего врача, адресованный, очевидно, не ей: — «На фоне воздействия токсичных химических веществ в юности, у пациентки Ларисы Уимс развилось дегенеративное неврологическое расстройство, которое затрагивает все мышцы. Возможно проявление расстройства мозга, которое постепенно лишит пациента контроля над телом. Вероятнее всего пациент потеряет контроль за год, а возможно, и раньше».       Далее в письме был указан номер телефона и приглашение на личный прием для обсуждения дальнейших действий.       Страх, липкий и всепоглощающий, тяжело, словно свинцовое одеяло, накрыл ее сознание. Страх. Ей стало трудно дышать. Сердце колотилось в груди, словно пойманная в клетку птица.       Лариса была в шоке. Она напугана, она в ярости, зла на себя, на проклятый мир, на этого чертова врача, и на ту горькую правду, которую она только что узнала. Через год она перестанет быть собой. Через год она умрет как человек. — АААААААААААААА! — завопила она, сорвавшись с места.       Она вылетела из лаборатории, по пути называя всех «гандонами» и осыпая проклятиями каждого, кто попадался ей на пути. Хорошо хоть вход в лабораторию был не только из академии, но и с заднего двора. Подчиненные, увидев разъяренную директрису, лишь пожали плечами, решив, что Лариса сегодня просто не в духе, что, впрочем, случалось довольно часто. А вот в академии она точно кому-нибудь нанесла бы серьезную психологическую травму, не сдержав свой гнев.       Неужели все, что она делала… Неужели все ее старания, все ее достижения, все ее амбиции… для них… для всех этих пустых, никчемных людишек… в пустую?!

***

      В святая святых нью-йоркской музыкальной индустрии — студии «The Sonic Sanctuary» — витала особая атмосфера. Лучшее оборудование, лучшее звучание, лучшая акустика, лучшие звукооператоры. Здесь творили легенды: от Imagine Dragons и Eminem до AC/DC и Rob Zombie. Сама история дышала в этих стенах, вдохновляя на создание шедевров.       Но все эти имена, все эти золотые диски, украшающие стены, меркли в сравнении с одним: именно здесь, в этом храме звука, Фестер и группа «Рыцари Ада» записали свой прорывной альбом — «Зелёная Лошадь». Альбом, который катапультировал их из безвестности в высшую музыкальную лигу, сделав их иконами готического рока.       И теперь Уэнсдей Аддамс, сжимая в руках свою любимую гитару, стояла на его месте, готовая продолжить его наследие, готовая выпустить в мир свою собственную симфонию тьмы и страсти.       Это не просто гитара. Эта старушка, якобы принадлежавшая самому Элвису, потом Фестеру, теперь… ей.       Группа, собранная из лучших музыкантов, прибыла вовремя, как швейцарские часы. Но Уэнсдей, неожиданно для себя, приехала на полчаса раньше, словно ее подгоняла какая-то неведомая сила. Выступать перед многомиллионной телеаудиторией, рисковать жизнью в битвах с суперзлодеями — это для нее было обыденностью. А вот это… Это казалось чем-то совершенно иным.       Дело было не в волнении, не в процессе записи, не в давлении ожиданий. Дело было в чем-то гораздо более глубоком, в непередаваемом ощущении связи с прошлым, с тем, кого больше нет рядом.       После той битвы… После того, как она избавилась от симбиота, она долгое время чувствовала себя недостойной, словно самозванка. Как она смеет занимать его место, как смеет прикасаться к его инструментам, как смеет продолжать дело, которое он так любил?       Но потом, словно вспышка молнии, ее пронзила мысль. Он бы этого хотел. Он всегда хотел, чтобы она была счастлива, чтобы она жила полной жизнью, даже без него. И, быть может, сейчас, глядя на нее сверху, он улыбается, гордясь ее решимостью и талантом.       И тогда, отбросив в сторону назойливые сомнения, словно мусор, Уэнсдей Аддамс решительно подняла свою гитару, словно верный меч, готовая высвободить в этот мир свою музыку, свой голос, свою тьму. Музыку, которая заставит трепетать не только сердца, но и сами камни мостовой, что разворошит покой спящего города. — Начинаем с барабанщика, — отрывисто произнесла она, — затем бас, затем я на гитаре, Ник в самом конце, и потом начинаю петь. Четкий план, никаких отклонений. — Вылитый Фестер! — восхищенно воскликнул барабанщик, барабаня пальцами по своим коленям. — Ага, только с косичками, — улыбаясь, добавил Никсон, заправляя выбившуюся прядь волос за ухо. — Ага, одни вы остаётесь прежними, разве что татушки сползают вниз, — подъебывает она их достаточно нагло, — погнали.       И всё началось. Началось точно по ее плану, словно заведенный механизм. С музыкальной точки зрения — всё было безупречно. С технической — ни одной помарки. Атмосфера в студии накалялась, нагнетая напряжение. Настал момент истины — момент вступления вокала Уэнсдей.       И она запела. Ее голос, обычно холодный и отстраненный, сегодня звучал особенно проникновенно, словно в нем горел огонь. — Pick me, pick me, yeah Let a low long signal At ease, at least, yeah Everyone is hollow Pick me, pick me, yeah Everyone is waiting       Внезапно она закашлялась, ее голос сорвался, а в груди появилась острая, колющая боль. — Всё нормально? — обеспокоенно спросил басист, склоняясь к ней. — Да, сейчас… просто немного пересохло в горле, — ответила она, стараясь скрыть нарастающую слабость. — Сейчас воды попью, и все будет в порядке. — Может, лучше остановим запись? — предложил Ник, нахмурив брови. — Ты выглядишь неважно. — Нет, всё в порядке, — отмахнулась Аддамс, не желая признавать свою слабость. — Я сейчас вернусь. — Ну, ладно, — неуверенно ответил барабанщик, поглядывая на нее с тревогой.       Они начали сначала. Барабанщик задал ритм, четкий и неумолимый, его подхватил бас, добавляя глубины и тяжести, следом вступил Ник, наполняя музыку мелодичным отчаянием. И вот, настал момент вступления Уэнсдей. Она открыла рот, чтобы запеть, но… сегодня с ней явно что-то было не так.       Она чувствовала, как задыхается, как легкие сжимаются, словно их сдавили стальные тиски. Ей катастрофически не хватало воздуха, словно в комнате кто-то выкачал весь кислород.       Действовать нужно было быстро. Собрав всю волю в кулак, она расстегнула верхние пуговицы блузки и, сорвав с шеи ненавистный галстук, сбросила его на пол. — Стоп! — резко скомандовал Никсон, прерывая запись. — Всем выйти. Мне нужно поговорить с ней наедине.       В недоумении переглянувшись, музыканты покинули студию, оставив Никсона один на один с Уэнсдей. — Что с тобой происходит? — тихо спросил он, приблизившись к ней. — Я… — она задыхалась, пытаясь набрать в легкие хоть немного воздуха. — Я… словно задыхаюсь. — Тебе нужно присесть, — обеспокоенно сказал Ник, подводя ее к стулу. — Просто… подыши.       Она не понимала, что с ней. Это… такого с ней никогда не было. Никогда раньше она не чувствовала себя настолько слабой и беспомощной.       Ее лоб покрылся холодным потом, а в глазах потемнело. На мгновение мир вокруг нее словно остановился, словно время перестало существовать.       Затем, словно повинуясь невидимой силе, она почувствовала невероятную легкость, словно ее тело вдруг стало невесомым, как перышко, подхваченное порывом ветра. С трудом оторвав ноги от земли, она ощутила, что куда-то падает, словно проваливается в бездонную пропасть, где нет ни верха, ни низа, ни времени, ни пространства. — Здравствуй… — раздался до боли знакомый, ласковый голос, словно нежный шепот ветра, пронесшийся сквозь тишину вечности. Голос, который она не могла забыть, даже если бы захотела. Он преследовал ее в самых сокровенных снах, звучал в каждой ноте ее музыки, в каждом слове ее прозы. Голос, который она так отчаянно, так безумно хотела услышать снова.       Она отчаянно огляделась, пытаясь найти источник звука, но в студии, кроме обеспокоенного Никсона, мечущегося по комнате, никого не было. — Подожди, — вновь прошептал голос, — подыши. Просто сделай глубокий вдох… и медленно выдохни.       Она послушно выполнила то, что ей сказали, и почувствовала, как легкие постепенно наполняются воздухом, разгоняя удушающую тьму, а в голове проясняется, словно после долгого забытья. — Обернись, — прозвучал голос, и в нем послышались нотки игривости, словно дразнящий шепот старого друга.       И она, словно под гипнозом, не смогла противиться. Она знала, кто это, чувствовала его присутствие всем своим существом, но разум отказывался верить в происходящее, твердя, что это невозможно, что это лишь плод ее воспаленного воображения. Только если… — Я… умерла, и ты пришёл за мной? — прошептала она, с надеждой и страхом глядя в пустоту, словно пытаясь увидеть то, что скрыто от глаз других.       И тогда перед ней возникла фигура, такая знакомая, такая родная, словно она видела ее лишь вчера. Он стоял перед ней, живой и улыбающийся, такой, каким она запомнила его навсегда, молодым, полным энергии и безумных идей. — Да, знаешь ли, мне там стало немного скучно, — ответил… Фестер? — Вот и решил забрать тебя к себе, чтобы хоть кто-то составил мне компанию. — Почему сейчас? — прошептала Уэнсдей, не в силах поверить в происходящее. Ей казалось, что она спит, и видит прекрасный, но нереальный сон. — Уэнсдей, бля, не тупи, — внезапно рявкнул Фестер, и его лицо, такое доброе и светлое, вдруг стало серьезным и сосредоточенным. — Ты жива. Это просто твой прорицательный дар дал открыться. Он и до этого в тебе работал, но теперь ты можешь видеть не только будущее, но и прошлое, и настоящее, умерших… И, да… Ты стала сильнее. — И… ты первый, кто явился на зов моей крови? — прошептала она, ее голос дрожал от волнения и удивления. — Именно, — ответил Фестер, кивнув и подмигнув ей. — Я всегда наблюдаю за тобой, малышка.       Уэнсдей застыла, и в ее глазах, обычно холодных и непроницаемых, дрогнули слезы. Нежданно, болезненно, обжигающе. Растерянная, словно впервые столкнувшись с подобным проявлением чувств, она бросилась к Фестеру, обнимая его крепко-крепко. Ее хрупкое тело прижалось к нему, словно ища защиты от вселенной, готовой в любой момент вырвать его из ее рук и оставить ее одну, затерянную в этом безумном, непонятном мире. — И… что… ты скажешь? — прошептала она, отстраняясь и всматриваясь в его добрые, светящиеся глаза. В них она надеялась найти ответы на все свои вопросы, развеять терзающие ее сомнения. — Я горжусь тобой, Уэнсдей, — ответил Фестер, и в его голосе звучала такая неподдельная, всепоглощающая гордость, что ее сердце дрогнуло. — Ты чуть было не потеряла себя, раздавила последние ростки своей человечности, превратилась в бездушную машину, запрограммированную на разрушение. Но ты выстояла, ты нашла в себе силы вернуться, пройти через огонь и тьму, не сломавшись, не предав свои принципы. — Только… только ты наблюдаешь за мной? — тихо спросила она, словно боясь услышать ответ. — Нет, глупышка, — с теплотой в голосе ответил Фестер. — Там есть и Гомес. — Но почему… почему я вижу тебя, а не его? — Уэнсдей не могла понять, почему именно Фестер явился ей в этом странном, зыбком состоянии. — Его сила не раскрылась в тебе в той же степени, что и моя, — объяснил Фестер. — К тому же, ты вообще не должна видеть меня на таком этапе. Твой дар еще слишком слаб, нестабилен. Но ты видишь… Видимо, я оставил в твоей душе слишком яркий след. Гомес дождется своего часа. Ты увидишь его позже, когда научишься контролировать свои способности. На третьем или четвертом вхождении в это состояние, как знать… — Так что… что мне теперь делать? — Она чувствовала себя потерянной, растерянной, словно ребенок, заблудившийся в дремучем лесу, где каждый шорох сулит опасность. Но, попытавшись снова обнять его, она вдруг ощутила, как Фестер исчезает, словно растворяется в воздухе, оставив после себя лишь пустоту и холод.       Повернувшись, Уэнсдей увидела перед собой Никсона, стоявшего в дверях студии. Его обычно невозмутимое лицо выражало тревогу и сочувствие, а в глазах стояли слезы, готовые вот-вот пролиться. — Никс? — растерянно прошептала Уэнсдей, чувствуя, как и ее собственные глаза начинают наполняться влагой. — Ты… ты сейчас серьезно? — тихо спросил Никсон, его голос дрожал от смеси страха и непонимания. — Ты смеешься надо мной, да? — Я… — начала Уэнсдей, пытаясь объяснить, но не зная, с чего начать, как подобрать нужные слова, чтобы передать хоть часть того, что она сейчас переживала. — Я… видела Фестера. — Ч-чего, бля? Ты смеёшься? — вырвалось у Ника, ошарашенного ее словами. — Мой… дар. Не молнии, экстрасенсорика, — ответила Уэнсдей, отводя взгляд в сторону. — Нихуя… — пробормотал Никсон, не в силах подобрать более цензурное выражение. — Видимо, это со мной и произошло. Отменяй запись. — И… что он сказал? — тихо спросил Никсон, стараясь унять дрожь в голосе. — Он… он наблюдает за мной, — прошептала Уэнсдей, чувствуя, что еще немного, и ее захлестнет волна истерики.       Но Никс обнял ее. Он понимал, что Фестер владел не только молниями, но и биоэлектричеством, которое, возможно, смешалось с каким-то магическим электричеством, давая ему пусть и странное, но все же преимущество. Правда, какое преимущество может быть у человека, который больше похож на безумного ученого, чем на воина? Еще Никс знал про Мортишу и ее прорицательский дар. И более того, однажды он видел, как она прорицает. Это выглядело жутковато, у Уэнсдей же все походило на приступ, а не на проявление дара. — Уэнсдей, я все понимаю, но тебе надо успокоиться, — ласково произнес он, поглаживая ее по спине. — Может, покурим травки?       Не то чтобы он хотел накуривать ее, но другого способа успокоить Аддамс он просто не знал. Фестер тоже, пыхнет, и он спокоен. Правда, выкуривал он как паровоз, что за ним было не угнаться. — Не… не, я… все нормально, — запротестовала Уэнсдей, — все нормально, я обойдусь без травы. Но запись мы остановим. — Да, конечно, — согласился Никс, — раз такое дело — отдохни.       И Уэнсдей решила отдохнуть. Так сказать, воспользоваться моментом. В ее распоряжении было три листа с кислотой, четыре дорожки кокса и две таблетки экстази. О, она собиралась улететь в космос, и ей совершенно не нужен был космический корабль.       Уэнсдей захлопнула дверь своей квартиры, отгородившись от всего мира вокруг. Сердце колотилось в груди, словно пойманная в клетку птица, а в голове роились сумбурные мысли, сплетаясь в запутанный клубок.       Она обернулась, окинув взглядом свое мрачное убежище. Полумрак, царивший в комнате, казался ей сейчас особенно успокаивающим. На столе небрежно валялись тома по криминалистике, старинные книги по оккультизму и потрепанные сборники стихов Эдгара По. В углу стояла барабанная установка Фестера, но сейчас ей было не до всего.       Перед началом своего куража она написала Энид, что останется сегодня в квартире, чтобы та за неё не переживала.       Сначала она решила попробовать кислоту. Аккуратно отделив один лист, Уэнсдей положила его под язык, чувствуя, как бумажка медленно пропитывается слюной, оставляя легкий, металлический привкус. Теперь оставалось только ждать. Ждать, пока кислота начнет свое колдовское действо, расщепляя привычный мир на тысячи осколков и складывая из них новые, причудливые картины.       Пока кислота начинала свою работу, Уэнсдей решила взбодриться кокаином. Она достала зеркальце, кредитку и аккуратно высыпала на него содержимое одного пакетика. Быстрыми, отточенными движениями она разметила четыре дорожки, каждая из которых казалась ей сейчас порталом в мир мгновенной эйфории и безграничной уверенности.       Свернув купюру в тонкую трубочку, Уэнсдей прижала ее к ноздре и жадно вдохнула первую дорожку. Нос обожгло неприятным жжением, но это ее не остановило. Словно завороженная, она вдохнула вторую, третью и, наконец, последнюю дорожку, чувствуя, как по телу разливается волна бодрящей энергии, стирая усталость и тревогу.       И вот, когда кислота начала свое активное действие, а кокаин щекотал нервы, Уэнсдей решила усилить эффект экстази. Она проглотила обе таблетки, запив их глотком холодной воды. Теперь она была готова к полету. Готова к тому, чтобы раствориться в музыке, в красках, в безумном вихре ощущений.       Уэнсдей включила свою любимую музыку — песни Фестера и Рыцарей Ада, композиции, идеально подходящие для ее нынешнего состояния. Звуки заполнили комнату, проникая в каждую клеточку ее тела, заставляя ее двигаться в каком-то странном, хаотичном танце.       Комната начала меняться. Стены поплыли, краски стали ярче и насыщеннее, предметы приобрели новые, неожиданные формы. Уэнсдей видела то, чего раньше не замечала, чувствовала то, чего раньше не испытывала. Ее сознание расширилось, словно резиновый шарик, наполняемый безумным потоком информации.       Она чувствовала себя всемогущей, всезнающей, способной постичь все тайны вселенной. Но в то же время она ощущала себя хрупкой, уязвимой, словно бабочка, летящая на огонь. Страх и восторг переплелись в ее душе, создавая непередаваемый коктейль эмоций.       Уэнсдей закрыла глаза и позволила музыке унести себя в мир грез и фантазий. Она видела яркие, калейдоскопические картины, слышала голоса, которые шептали ей на ухо что-то невнятное, но манящее. Она летала в космосе, погружалась в глубины океана, путешествовала во времени, встречая на своем пути странных существ и загадочных персонажей.       В какой-то момент ей показалось, что она видит своих предков. Мортиша, Гомес, Фестер… Они стояли вокруг нее, окутанные дымкой и таинственным светом, и что-то говорили ей на непонятном языке. Она чувствовала их любовь, их поддержку, их гордость за нее.       Но внезапно видение изменилось. Свет померк, дымка рассеялась, и перед ней предстали жуткие, кошмарные образы. Демоны, монстры, призраки… Они тянули к ней свои когтистые руки, пытаясь затащить ее в бездну отчаяния и страха.       Уэнсдей закричала, пытаясь оттолкнуть от себя этих ужасных существ, но они были повсюду. Они окружили ее со всех сторон, нависая над ней своими уродливыми мордами.       Она чувствовала, что теряет контроль над собой, что ее сознание распадается на части, что она вот-вот сойдет с ума.       В отчаянии Уэнсдей попыталась ухватиться за что-нибудь реальное, за что-нибудь, что могло бы вернуть ее в этот мир. Она вспомнила о Никсоне, о его тревожном взгляде, о его заботливых руках.       Она попыталась позвать его, но из ее горла вырвался лишь нечленораздельный стон.       И в этот момент она поняла, что зашла слишком далеко. Что она переступила черту, за которой начинается безумие.       И ей стало страшно. По-настоящему страшно.       Она хотела вернуться. Она хотела все исправить. Но было уже слишком поздно.       Она летела в бездну, и никто не мог ее остановить.

***

      Глаза, словно выжженные жерла ада, извергали потоки кислотного марева, разъедающего реальность. В ушах грохотал шторм, предвестник апокалипсиса, готовый взорвать череп изнутри, превратив мозг в кровавое месиво. Но взрыва не происходило, лишь бесконечная агония, растянутая на вечность. Но череп упрямо держался. Мучительно.       Юджин был стерт из реальности. Нестерпимая боль терзала каждую клеточку тела, словно легионы демонов, вооруженные раскаленными крючьями, рвали его плоть на куски. Он цеплялся за жизнь, но смерть не приходила, превращая агонию в бесконечную пытку. Кто он? Что он такое? Жив или давно мертв и обречен на вечные муки?       Тело, некогда принадлежавшее юноше, теперь стало полем битвы, ареной для чудовищных метаморфоз. Глазницы зияли выжженными кратерами, глаза вырывались из орбит, болтаясь на слизистых нитях, словно оторванные бусины, но тут же возвращались на место, впиваясь в череп с отвратительным хлюпаньем. Он извергал из себя легкие, выплевывая кровавые ошметки и ошметки плоти, а желудок, словно пораженный чумой, саморазрушался, пожирая себя в кислотном котле. Сердце, совершив последний судорожный удар, вываливалось из зияющей дыры в груди, мгновенно покрываясь зловонным гнилостным налетом. Мозг, словно прогнивший плод, вытекал через уши и нос, превращаясь в отвратительную, дрожащую массу. Но смерть упорно обходила его стороной. Он был обречен на вечное перерождение, на непрекращающуюся пытку.       Смерть игнорировала его мольбы. Обреченность на вечное перерождение, непрекращающаяся пытка — вот его приговор.       Волосы вылезали клочьями, обнажая глянцевый, обескровленный череп, покрытый сетью пульсирующих вен. Член, символ жизни и наслаждения, был безжалостно пожран кислотой, оставив лишь зияющую рану, полную боли и отвращения. Мышцы сокращались в конвульсиях, перемалывая кости в песок. Но он не умирал.       Он был ходячим трупом, обреченным на вечное существование в аду, но внезапно… Все его истерзанное тело начало покрываться черной, живой слизью. Эта мерзкая субстанция, словно рой саранчи, пожирала остатки человеческого, восстанавливая желудок, кости, сердце, мозг, легкие, мышцы, глаза и даже половой орган. Омерзительное, противоестественное воскрешение из праха.       Юджин умер. Юджин погиб. Юджина больше не существовало. На его месте осталась лишь пустая, безжизненная оболочка, марионетка в руках безжалостной силы.       Симбиот умер. Симбиот погиб. Симбиота больше не было. На его месте осталась лишь пустая, зияющая бездна.       ВЕНОМ РОДИЛСЯ. ВЕНОМ ЖИВ. ВЕНОМ ВОСКРЕС. Он родился из боли и безумия, из ярости и отчаяния. Теперь он был един, единый организм, движимый лишь одной целью: ненавистью к Уэнсдей Аддамс.       Юджин погиб, потому что был слаб и жалок. Его тело всегда было хрупким и уязвимым, лишь мозг его сиял гением, но и это не спасло его от участи быть разорванным на части. Его мозг — единственное, что осталось от прежнего Юджина, и даже эта жалкая искра разума едва не погасла в огне трансформации.       Юджин умер, потому что не смог стать достойным вместилищем для симбиота. Юджин мертв, потому что это был его выбор. Он отдал себя на растерзание бездне, чтобы возродиться еще более чудовищным. Он пал, чтобы подняться, и теперь он здесь, готовый сеять хаос и разрушение.

ВДОХ.

      Раскаленный воздух ворвался в легкие, обжигая их, словно раскаленный металл. Миллионы запахов города набросились на него, вызывая тошноту и ярость. На мгновение он почувствовал, что снова умирает, но удержался на краю бездны, подстегиваемый ненавистью и любовью к Уэнсдей. — Эй, мужики, смотрите, тут какой-то бомж валяется, — услышал он гнусавый голос, резавший слух, словно лезвие. — О, давайте отпиздим его? — предложил другой голос, переполненный садистским ликованием. — Хах, нормально, давайте!       Удар в лицо, пинки ногами, садистский смех. Он не чувствовал боли. Он пожирал ее, обращая в ярость, подпитывая ей свое темное существо. Они думали, что он сломлен, что он — ничтожество. Но они ошибались. Они разбудили чудовище, спрятанное внутри.       Их смех, словно скрежет ржавых гвоздей по стеклу, разрывал тишину.

ХА

ХАХА

ХАХАХАХА

ХАХАХАХАХХАХАХАХАХАХАХАХА

      Казалось, он смеялся вместе с ними. Издевательский, пугающий смех из самой преисподней, поднимавшийся из самой его души. — Ну, фрик ёбаный, — прошипел один из подонков, и в этот момент из его тела вырвались четыре черных щупальца, словно посланники смерти, жаждущие крови и разрушения. Они моментально подхватили обидчиков, с силой прижимая их к грязным стенам.       Под мерзкий хруст своих же костей, ломающихся под непомерной силой, он поднялся на ноги, словно восставая из могилы, готовый преподать им урок, который они запомнят на всю оставшуюся (очень короткую) жизнь.       Едва сделав несколько шагов, он остановился, вглядываясь в грязную лужу, в которой отражалось его новое обличие. — Ого, а я красавчик, — прорычал он, смакуя каждое слово, словно яд. Его пальцы коснулись лица, ощущая гладкую, зловещую поверхность, скрывающую чудовищную истину. — Но кажется, это не мой истинный облик, — прошипел он, и в мгновение ока худощавый юноша исчез, уступив место двух с половиной метровому чудовищу, сотканному из переплетенных мышц и мерзкой слизи. Четыре щупальца, словно змеи, извивались за его спиной, готовые в любой момент обрушиться на жертву. — Да, так-то лучше, — прорычало оно утробным голосом, поворачиваясь к своим мучителям. — Эх, зря вы, конечно, сегодня вышли из дома. Сегодня вам не повезло.       Словно играя, существо отпустил одного из парней и нанес удар — мягкий, нежный, почти ласковый. Но от этого прикосновения хрустнула кость, и челюсть несчастного отлетела от лица, обнажив кровавое месиво. Он упал на землю, захлебываясь кровью, беспомощный и сломленный, но еще живой.       С безумным смехом он пнул его в живот, разрывая тело надвое, словно переспелый плод. Кишки вывалились наружу, смешиваясь с грязью и кровью. — Ха, смотрите, бомж валяется, — имитировал он голос жертвы, наслаждаясь своей властью.       Закончив расправу, оно оглядело поле боя, усеянное останками человеческой плоти. Насыщение растекалось по венам, даря извращенное наслаждение. Второе тело пронзили щупальца, словно иглы огромного ежа, впивающиеся в живую плоть. Симбиотические частицы, словно злокачественная опухоль, захватывали каждую клетку, пожирая плоть и разум с неистовой жадностью. Несчастный даже не успел закричать, прежде чем был поглощен без остатка, превратившись в питательную среду для существа. Третьего он просто раздавил, наслаждаясь хрустом костей и фонтаном теплой крови, брызнувшим во все стороны. Останки были съедены с небрежной жестокостью, словно объедки со стола.       Четвертого он отпустил, словно игрушку, потерявшую всякую ценность. Ему больше не нужна была его плоть. Он хотел видеть его страх. — Ч-что ты такое? — пролепетал парень, дрожа всем телом, словно осенний лист на ветру. Жидкий страх стекал по его ногам, окрашивая мостовую в темный цвет. Он обоссался, но это не вызывало у него ни малейшего сочувствия. — Я? — прорычало существо, втягивая щупальца. Его облик вновь изменился, приняв вид невысокого пухлого юноши с черными, как смоль, кудряшками, безумным, как у маньяка, взглядом и хищной улыбкой, от которой кровь застывала в жилах даже у самых отъявленных мерзавцев. — Мы… МЫ ВЕНОМ!       Он протянул руку, и она мгновенно превратилась в черное, пульсирующее щупальце, словно змея, готовая к смертельному броску. Смертоносный хват схватил последнего из парней, словно крысу, и притянул к себе. Лицо жертвы исказилось от ужаса, глаза выпучились, словно собираясь выпрыгнуть из орбит. Голова стала неестественно большой, словно надутый шар, готовый лопнуть. Слезы смешивались с соплями, стекающими по подбородку. Он молил о пощаде, но Веном был глух к его мольбам.       Веном… просто проглотил его. Живьем. Не пережевывая. Лишь хруст ломающихся костей и булькающие звуки, доносящиеся из утробы чудовища, свидетельствовали о том, что произошло. Этот звук преследовал души грешников в аду.       Он материализовался из ночного кошмара на самом рассвете. Солнце, безжалостно вторгающееся в мир, должно было бы выжигать глаза, но не его. Он впитал мрак, и свет был ему чужд. Тишина, окутавшая дом, была обманчиво спокойной. Она звенела в ушах, предвещая грядущее насилие. Трупный запах, невидимой пеленой накрывший жилище, говорил о том, что покой здесь — лишь иллюзия, маска, скрывающая зияющую бездну.       Веном неспешно вошел на кухню, словно призрак, скользящий сквозь стены, оставляя за собой след из страха и разложения. Поддавшись чужим, навязчивым привычкам, доставшимся от предыдущего носителя, он приготовил себе чашку свежеперемолотого кофе. После отвратительного, но питательного вкуса человечины, горечь напитка казалась чем-то новым, искренне новым, тем, что в его жизни возникло впервые, хотя на самом деле этот вкус был знаком ему уже давно. Жалкая попытка заглушить тошноту, разъедающую его изнутри, не увенчалась успехом. Вкус кофе смешался с привкусом крови, вызывая лишь отвращение.       Первой проснулась Джанет. Она поднялась с постели, не открывая глаз, словно марионетка, ведомая запахом кофе, напрочь забыв о приезде сына и о том, что жена все еще спит. Это стало ее роковой ошибкой. Последней. — Можно и мне стаканчик? — прозвучал её тихий, словно надтреснутый, голос, когда она подошла к умывальнику, чтобы умыться.       Она обернулась и… застыла на месте, парализованная ужасом, словно пойманная в сети паука. Еще вчера, да что там вчера, всего несколько часов назад Юджин едва дотягивал до полутора метров ростом, а теперь перед ней стоял молодой человек, возвышавшийся над ней как минимум на два метра, с уродливо точными чертами лица Юджина, за исключением одного жуткого нюанса — у её сына никогда не было длинных, черных щупалец, мерзко извивающихся за спиной, словно черви из могилы. — Ю-юджин? С-сынок? — пролепетала она, с трудом сдерживая крик. Ее сердце бешено колотилось в груди, словно захваченная в плен птица, предчувствующая неминуемую гибель. — Юджин — лишь оболочка, – ответил Веном, его голос звучал как погребальный звон, возвещающий о конце всего живого. — Теперь есть только Веном. — А, д-да? Ну, тебе… эти изменения к лицу. Ты… ты пока сделай две кружки кофе, а я разбужу Сью, л-ладно? — Она боялась. До безумия.       Но Веном позволил ей пройти, словно играя с мышкой, давая ей шанс убежать, чтобы потом с наслаждением поймать.       Джанет двинулась к спальне, стараясь сохранить спокойствие, чтобы не выдать свой страх, но запах мочи, внезапно распространившийся в воздухе, выдал ее с головой. Меньше чем за несколько секунд она добралась до комнаты и начала трясти свою супругу. — Сью, — прошептала Джанет, — Сью, просыпайся! С Юджином что-то не так! — А? Что? Дай поспать, — пробормотала Сью, не желая возвращаться из кошмарного царства сновидений в еще более кошмарную реальность. — Сью, с Юджином что-то не то! Нам нужно бежать! — прошептала Джанет, ее голос дрожал от животного ужаса.       Сью наконец открыла глаза, пытаясь понять, что происходит. Она видела страх на лице Джанет, ощущала запах мочи, наполняющий комнату, но не могла осознать всю глубину нависшей над ними угрозы. — Что случилось? Что ты меня в такую рань будишь? У меня выходной! — сонно проговорила она. — Нам надо уходить! Прошу тебя! — взволнованно повторила Джанет. — Куда уходить? Что с Юджином?! — спросила Сью, внезапно проснувшись, как встревоженная мать. — Просто доверься мне. Нам надо бежать! — молила Джанет, ее глаза были полны слез. — Боюсь, что уже слишком поздно, — прозвучал жуткий голос, и Веном возник на пороге, словно сам дьявол, вырвавшийся из преисподней. — Ю-юджин? — пролепетала Сью, увидев его. — Нет, не Юджин. Он когда-то им был. А ведь он любил вас. Но что не сделаешь ради большой любви? — спросил Веном, извращенно ухмыляясь. И в тот же миг черные щупальца, с неистовой скоростью вырвавшись из его тела, словно змеи, набросились на обеих женщин, хватая их за горло и сжимая их шеи с нечеловеческой силой. — Юджин так любил вас, — проговорил Веном, и сквозь черную слизь на его лице проступили слезы, словно капли черной желчи, выказывая жалкие остатки человеческих чувств. — Но я должен убить вас. Он был вам благодарен. Я не поглощу вас. Это его последний подарок вам.       Всего один нажим, и в комнате раздался мерзкий хруст ломающихся шей. Кости разлетелись на осколки, сухожилия оборвались, словно струны. Жизнь покинула их тела, оставив лишь безжизненные куклы.       Веном исполнил последнюю волю Юджина, положив их тела на белую простыню, оборачивая их словно в погребальные саваны, создавая жуткую имитацию покоя. Он хотел бы сказать, что ему больно или обидно, что он чувствует хоть что-то, кроме всепоглощающей пустоты. Но это было не так. Он не чувствовал ничего, кроме того, что с каждой смертью Юджин умирал все больше и больше, растворяясь в черной бездне.       Осталось всего двое, кто помнил о Юджине. И одна из них… Уэнсдей Аддамс. И её ждала участь хуже смерти. Веном уже предвкушал ее страх, ее боль, ее отчаяние. Его ждало истинное наслаждение.