Дальняя дорога

Даже ночью в машине было уютно. Ваня продолжал чувствовать себя в гостях в чьей–то небольшой квартирке. То ли волшебная "колесница" создавала ощущение безопасности и позволяла расслабиться, то ли присутствие рядом Рудбоя, но на свою верхнюю койку он забрался в прекрасном настроении. Сразу вспомнились поездки в Москву со Славкой в плацкарте, где те брали верхние полки, потому что они были дешевле. Но и потом, когда появились деньги, Ваня продолжил брать именно верхние. Там наверху создавалось ощущение легкой отстраненности от шума и суеты общего вагона, и можно было спокойно заниматься своими делами или спать, никто тебя не трогал. Эдакий вайб своей норы. Когда в детстве прячешься под диван, в шкаф, на крошечный чердак, забираешься под гору одеял, строишь шалаши. Что–то генетическое от пещерных предков. Легкий внутренний раздрай после картинок голого мокрого Рудбоя в голове прошел. Принимать свои странности и заебы было тем, что Светло в себе ценил и с радостью отсыпал бы другим людям по их просьбе. Сколько страданий на ровном месте он переслушал, стоило человеку хоть малость отличиться от большей части своих знакомых. Хотя ведь, всем было похуй, по большому счету. Всех ебали только собственные проблемы, да иногда близкого окружения. Со своей кровати он наблюдал за Рудбоем, настраивающем комфортную температуру в салоне, завешивающим окна и лобовое стекло какими–то странными шторами, ставящим на зарядку оба их телефона. Делал он все это на автомате, привычно, явно не задумываясь, погруженный глубоко в себя. Налил воды из бутылки в кошачью миску, достал еще пару маленьких бутылок из нижнего ящика, одну оставил внизу, вторую закинул на верхнюю полку рядом с Фалленовской кроватью. Ваня вдруг подумал, что никто о нем не проявлял такую бытовую заботу. Казалось бы, что такого? Мелочи. Но именно этих мелочей иногда так сильно не хватало. От раздражения до глубокого разочарования в окружающих людях, не знающих, сколько сахара положить тебе в чай. — Спокойной ночи, — донесся до него низкий голос. Рудбой стянул свою футболку, намереваясь тоже лечь, и Ваниному взгляду открылся его голый торс с ещё одним рисунком. Дракон, рыцарь и замок, растянувшиеся на грудь и живот. От этого вида внутри будто что–то вспыхнуло, рассыпаясь по телу стаей горячих мурашек. В голове в секунду промелькнули картинки, адский кроссовер страниц комикса и какого–то гей–порно. Ваня едва не застонал. Сука! Его конкретно вело от его нового знакомого, и что с этим делать, он не имел ни малейшего понятия. Тот притягивал его внимание и вызывал эмоции, не делая для этого абсолютно ничего, просто существуя. И расхаживая по своей тачке со своими этими лохматыми волосами, небритым и вот еще, раздетым, блядь. И загадочно молчаливым! — Спокойной ночи, — стараясь звучать ровно, ответил Светло. Необходимо было успокоиться, хоть он и подозревал, что горячие сны ему сегодня обеспечены. Поерзав в своем импровизированном гнезде, и, устраиваясь поудобнее, он закрыл глаза, нагоняя сон и старательно прогоняя из сознания только что увиденное. Свет в кабине погас. Нужно было постараться успеть выспаться, просыпать новую и пока неизвестную утреннюю рутину с Ванькой он не хотел.

***

— Мгхм...ц... Сквозь на редкость приятный сон, где он летел вместе с Рудбоем над облаками на огромном драконе навстречу ветру, Ваня услышал какой–то странный звук. Сон замелькал белым шумом, сжался в точку и исчез, выкидывая его в медленно проявляющуюся реальность. Он сонно зевнул, потер глаза, пытаясь их разлепить. Какого хера вообще он проснулся? Спать Ванечка любил, особенно в уютной домашней обстановке, с комфортом, а если ещё после душа на чистом постельном белье, так вообще песня. Лежать в одеяльном коконе и смотреть цветные сны. Странный звук повторился, и он, наконец, сумел распахнуть глаза. Потупил минуту, глядя в потолок кабины, адаптируя прогружающееся сознание, и, перевернувшись на живот, вытянул шею, ища взглядом источник звука. Рудбой на своей кровати что–то бормотал, сбив одеяло и метаясь на простыни, очевидно, в каком–то хуевом сне. Ваня легко спустился вниз. Неловко подошел ближе, не зная, с какой стороны сунуться, и стоит ли вообще вмешиваться. Ведь они знакомы сколько? Меньше суток. Но вспомнил не лучший период жизни лучшего друга, когда тот медленно отъезжал кукухой и ночами мучился кошмарами. Ваня тогда даже спал с ним рядом на его диване, пока Славу не посадили на антидепрессанты и все постепенно не наладилось. — Вань, — он провел ладонью по вспотевшему Рудбоевскому лбу, убирая мокрую челку. Кожа под пальцами горела и была липкой. Ванька что–то невнятно бормотал, ведя диалоги с кем–то во сне, мученически заламывая брови и вздрагивая всем телом. Светло склонился над ним. — Ванечка, проснись, — он потряс Рудбоя за плечи. Тот не реагировал. Он потряс ещё раз, сильнее. Шлепать его по щекам, или что–то вроде того, Ваня не собирался. Не хватало ещё будить человека в кошмаре таким варварским способом. Нервная система и так, наверняка, была до охуения перегружена. Да и рука бы не поднялась. Без своей черной–модно–точно–не–дальнобойной экипировки и очков, спящий и открытый, тот выглядел каким–то уязвимым. Будто хрустальным. Одно неловкое движение, и по полу рассыпется миллиард маленьких, сверкающих в свете луны, осколков. Разбить Ваню не хотелось. Да он бы голову себе скорее разбил. Хотелось помочь и вырвать его из объятий душных тяжелых снов, в болото которых засосало. — Просыпайся, Ванечка, ну, давай, — Светло принялся его тормошить, гладить по плечам, по горящим щекам. Рудбой вдруг открыл глаза, но настолько, очевидно, не приходя до конца в себя, что Ваня так и замер, с прижатой к чужой скуле ладонью. Ладонь хотелось приварить к Евстигнееву сваркой, чтобы так и осталась там. Насовсем. — Мне страшно, — Ванечка смотрел, как заветренные губы шепчут больные слова, кривятся, сжимаются в тонкую нить. Он смотрел в невидящие серые глаза, с затопившим радужку зрачком, и чувствовал, как сердце бьется где–то в горле. Очень быстро. — Я никому не могу доверять... Они меня выследят и убьют. Что, блядь, там ему снится? — Тише, тише, — Ваня наклонился ещё ниже и, не думая, прижался губами к влажному виску с бьющейся жилкой. — Я никогда тебя не наебу, бля буду. Чем хочешь, клянусь. Все будет хорошо. Он ещё раз медленно, успокаивающе провел ладонью по колючей щеке. Рудбой неосознанно потянулся следом, как за источником безопасности. — А теперь повторяй за мной, давай. Куда ночь, туда и сон. Эти слова бабушка повторяла маленькому Ване, когда тому в детстве снились плохие сны. Почему это пришло на ум сейчас, он не знал. Но почему–то казалось верным. Рудбой послушно зашевелил губами, еле слышно повторяя за ним колдовские слова и медленно проваливаясь обратно в сон. Но как только Ваня убрал руку, вскинулся: — Не уходи. — Не ухожу. Я рядом. Спи. Кое–как устроившись на краю Рудбоевской кровати, Ваня натянул на них скомкавшееся одеяло и, поколебавшись, взял чужую руку в свою. Пульс снова скакнул. Он себя чувствовал бегущим по минному полю. Татуированные пальцы крепко сжались, переплетясь с его, и Рудбой моментально отключился. Ванечка, проваливаясь следом, успел подумать, что случайно открыл чужой ящик пандоры. С дурными снами, страхами, чужой болью и чужой слабостью. Но сбежать, как ни странно, не хотелось. Хотелось остаться.

***

Рудбой все ещё выглядел измученным. Он крепко спал, когда Ваня проснулся. Руки они так и не расцепили, и чужие горячие пальцы снова вызывали внутри что–то нервное. Не понятное. Светло в целом очень трепетно относился к своему личному пространству и к физическим контактам. А тут пришлось с ноги снести чужие границы. Ванечка, дав себе ещё пять минут, предусмотрительно выбрался из чужой кровати и потянулся. Вылезать из–под теплого одеяла со шпарящим как обогреватель Рудбоем не хотелось. Но ставить и так заебанного плохими снами Ваньку в неудобное положение не хотелось ещё больше. Тело затекло, всё–таки ютиться вдвоем на кровати, предназаченной для одного человека, было не слишком удобно. Хоть и приятно. Он попил воды, накормил и напоил Гришу, отсоединил свой телефон от зарядки и влез обратно на свою койку. Рудбой по–любому заводил будильники на утро, и будить его раньше, скрадывая часы и так пострадавшего сна, не хотелось. Ваня собирался потупить в соц.сетях, поскроллить ленту и немного разгрузить свой мозг. Всё–таки, слишком много эмоций для его суточной нормы. Он никогда ещё не вляпывался в людей вот так. Симпатию испытывал, да, сразу хотел с кем–то переспать, особенно по синьке, да. Решал, что заполучит человека в друзья, чего бы это ему ни стоило (как было со Славой в детстве) — да. Но чтобы он, как еблан завороженный, испытывал желание нырнуть в другого человека как в бескрайнее море... Такое с ним было впервые. И что его так привлекло в Рудбое, он не понимал. Полистав видосики с котами и собачками, Ваня немного успокоился. Вновь вернулось хорошее расположение духа, и когда внизу заиграло по очереди пять будильников, которые раздраженно выключали татуированные пальцы, он в целом был готов к новому дню в компании Ваньки. Тот, шатаясь по кабине, словно зомби, натянул широкие шорты и футболку, скрывая под одеждой часть своих рисунков на теле. Обул кроссовки, и, сонно щурясь, позвал Ваню: — Идешь? Ванечка кивнул и спустился вниз. Хотелось как–то проявить заботу, но он понимал, что сейчас она будет ох как не в кассу, поэтому просто молчал. Он вообще не должен был быть в курсе чужих кошмаров. И не был уверен, как Рудбой, проснувшийся и в здравом уме, отнесся бы к их ночному взаимодействию. На улице было ещё прохладно, но солнце уже начинало подпекать. Он вдохнул полной грудью. Не смотря на то, что они находились рядом с трассой, воздух здесь всё–равно казался чище, чем в городе. И дышалось приятнее. Сходив в туалет и умывшись, он перекинул полотенце через шею и почувствовал себя в летнем лагере. Когда так же в шесть утра, ежась от прохлады, сонно топаешь к умывальникам и чистишь зубы с ледяной водой. Лагерь в детстве он любил, и сейчас бы с удовольствием скатался туда вожатым. Рудбой, после утренних процедур, выглядел уже чуть более проснувшимся и менее раздраженным. Ваня, конечно, его не осуждал. Обычно дома он просыпался по утрам, ненавидящий всех вокруг, и любому, кто зайдет на кухню, пока он завтракает, и начнет шуметь, был готов проломить голову. Но из–за резкой смены обстановки пока он чувствовал себя достаточно комфортно. В кафе рядом, казалось, готовили круглосуточно. Набрав полные подносы еды, они направились к столику возле окна. На этот раз за двоих заплатил Ваня, принципиально. Но Рудбой на это вообще никак не отреагировал, и Светло расслабился. Огромное окно в пол слегка запылилось с внешней стороны, и лучи проникали внутрь словно приглушенно. Уютно. Он разглядывал улицу, поедая свои сырники с вареньем. Мысли про дачу вновь вернулись, и в своих фантазиях он уже вовсю облагораживал свой участок и жарил шашлыки на мангале в деревянной беседке. Рудбой тоже молчал, погруженный в себя и свой большой стакан с кофе, и это, когда Ванечка вынырнул из своей воображаемой дачи на секунду, зацепило его внимание. Ему всегда было сложно уживаться с другими людьми. И пока он жил дома с родителями, учась в школе, и пока жил с бывшими девушками. Все постепенно сводили его с ума. Самый комфортным вариантом был Славка, но у них была здоровая мужская дружба, тот ему был как брат, и они держались друг от друга на некотором расстоянии. Никогда не переходя границы. И да, такая дружба могла существовать всю жизнь. Более близкие отношения всегда были болезненными, ранящими, но вопреки доводам разума, Ване в глубине души очень хотелось иметь рядом человека, с которым у них не будет этого "расстояния". Человека, которому можно будет доверять. Ванечка оглушительно зевнул, чуть не вывихнув челюсть. Всё–таки, дома раньше полудня он практически не вставал, и такие экстремально ранние подъемы для него были редкостью. Рудбой по инерции зевнул тоже. Окинул его сонным взглядом, но серые глаза улыбались. — Ещё кофе? — Можно, — на секунду зависнув, Ваня согласно кивнул. Обратно лечь и покемарить ещё пару часиков он не мог, нужно было поработать. Приключения приключениями, но денежка должна была зарабатываться стабильно. В конце концов, на его шее все ещё сидел Гриша, и слезать оттуда был явно не намерен. А только корм для него стоил уже почти три косаря, на минуточку. Рудбой пошел за кофе. Пока тот стоял у стойки, Ванечка разглядывал его ссутуленную широкую спину, залипнув, и подумал, что эта спина неплохо бы смотрелась в его беседке рядом с шашлыком, нарезающая овощным салатики. И прихлебывающая пиво. Блядь. Ваня, НЕТ. Настолько стремительная интеграция образа Рудбоя в его, пусть и воображаемый, быт немного напрягала. Даже при всем Ванечкином фатализме. Он не любил гостей у себя дома (кроме Славы), не любил давать кому–то свои личные вещи (кроме Славы), вообще как–то разделять хоть с кем–нибудь физическое пространство. Кроме Славы. Он и со Светкой съехался тогда только потому, что его из хаты выселяли, а друг ещё жил со своей девушкой Сашей. И то, сколько им ушло времени притереться в быту, плюс, квартира чужая, и это он вынужден был подстраиваться, это ужасно злило. Потом он как–то забил, абстрагировался, да и жили они все же больше как соседи, которые периодически трахаются. Реально близкими отношениями там никогда не пахло. Он ее даже с друзьями не познакомил, только со Славой, потому что они постоянно тусовались в гостях друг у друга. Снова удивившись самому себе, как столько времени мог потратить на подобные взаимоотношения, Ваня вздохнул. После такого длительного отсутствия ярких эмоций и пребывания в этой унылой рутине, Евстигнеев казался ему лежащими на земле граблями. Которые с размаху ебнули ему по носу. Так, что искры из глаз. Граблями, которые нормальный человек, стукнувшись, уберет с дороги и пойдет дальше по своим делам. Ванечка же устроил на этих граблях какое–то ебаное танго с тенью. Охуенные, сука, грабли! Ваня пригубил кофе, поставленный перед ним Рудбоем, и подумал, что грабли точно, сука, охуенные. Которые, походя, запоминают, кто что ест и пьет. Какой крепости и какой сладости. Такие грабли нужны самому. Закончив с завтраком, они вернулись в машину. Солнце грело все сильнее. Ванька перенастроил климат–контроль, убрал ночные шторы, возвращая Охре ее нормальный вид. Светло окопался в своем кресле с ноутбуком, нырнув в рабочие задачи. На фоне тихо забормотало какое–то дорожное радио. Они снова тронулись.

***

Подъезжали к Мурому. Ваня, весь день просидевший в обнимку с ноутом, потянулся. Рудбой чуть ли не за шкирку, когда они остановились на трассе несколько часов назад, утащил его обедать, напоминая, что им ехать ещё прилично. Светло же, погрязнув полностью в работе, потерял счет времени. Такое с ним происходило постоянно. Стоило погрузиться в какой–то процесс, он в нем будто застревал. Касалось это практически всего, работы, хобби, хуевых вот отношений. Остановиться, осознаться и выйти было очень сложно. Обычно помогали вот такие пинки со стороны. Рудбой выискивал на карте в телефоне подходящее место для ночной стоянки. Ваня уже понял, что у дальнобоев были свои какие–то проверенные заправки, стоянки, гостинницы и кафешки. Даже рации в тачках были, он это случайно заметил. Признаков жизни, правда, устройство ещё не подавало, но было включено и настроено на определенную волну. Сняв свои очки для зрения, Ванечка потер глаза. От долгого втыкания в монитор ловить фокус на мелких буквах на экране стало сложнее, все будто двоилось. Захлопнув крышку ноута, он размял шею и плечи. Пиздец, конечно, засиделся. — Доброе утро трудоголикам, — Рудбой не отрывал взгляд от дороги, пытаясь припарковать Охру на заполненной фурами стоянке, но по голосу было слышно, что он улыбается. — Доброе утро, — отозвался Ваня, — трудоголикам от трудоголиков. Он как–то умудрился забыть, что все это время находился в запертом пространстве с посторонним человеком. Рудбой "не фонил" своим присутствием, заполняя физическое поле, как бывало, делали его некоторые знакомые, что Ваню раздражало периодически. Не мешал работать, не шумел, не пытался с ним вести разговоры, пока тот работал, чем грешила постоянно Светка. Просто будто растворился вокруг, не оставляя в одиночестве, но и не нарушая его границы. Это было непривычно и странно, но настолько как надо, что Ваня резко почувствовал взметнувшееся в груди желание запереть эти грабли в сарае и ещё замок сверху повесить, чтобы никто не спиздил. И капкан под дверь поставить. Медвежий. Почувствовал и разозлился. С чего он вообще взял, что ему хоть что–то светит? Вдруг, у Рудбоя девушка есть. Или ещё хуже, жена. Скосив взгляд на разрисованные руки, он прищурился. Ну, жены, допустим, нет. На правой руке колец не было, была парочка на левой. Был бы женат, наверняка, носил бы обручалку, если просто железки носит. Ну а если в целом, он стопроцентный гетеро? Тогда что? Или Ванечка просто не в его вкусе? Блядь, да с хуев он вообще размышлять начал на эту тему? Можно подумать, он настолько смелый, чтобы на что–то решиться. Получит по ебальнику, и оставят его на трассе в очередной кафешке. Перспектива лишиться общества Рудбоя вообще, навсегда, вдруг показалась слишком стремной. Нет уж, лучше он попиздострадает молча, вдруг попустит. Но рисковать таким не станет. Поставив машину, они направились к душевым. На улице стало душно, походу, ночью намечался дождь. Заплатив, спустились вниз. Подглядев, как другие пользуются стиралками и сушилками, Ваня закинул туда свои шмотки, капсулу для стирки и скрылся в своей комнатке. Теплая вода хорошо вымывала тревожащие мысли из головы, расслабляла. Сколько он простоял под потоком воды, льющемся ему на голову, Светло так и не понял. Но когда вышел к стиралкам, Рудбой сидел и ждал, с пакетом его, высушенных Ваниных шмоток, уткнувшись в телефон. Ни возмущения, ни удивления, абсолютно никакого негатива. Интересно, если бы Ваня там проторчал часа три, он бы тоже не разозлился? — Идем, надо пожрать и спать, а то меня уже вырубать начинает на ходу. "Конечно вырубает, ты же ночами вместо того чтобы сладко спать, убегаешь от маньяков каких–то во сне". — Хотел сказать Ваня, но, конечно, промолчал. В местном кафе их усадили за небольшой столик в углу. Место, действительно, было облюбовано водителями, и народу было не протолкнуться. Позевав, Ванечка сделал заказ и вдруг заметил, что их официантка очень уж много внимания уделяет Рудбою, практически в наглую с ним флиртует. Улыбается, волосы поправляет, вся такая милашечка. Смазливая, с красивой фигурой, дохуя услужливая. Вот же сука. Рудбой не реагировал на флирт, да и выглядел очень устало. Но девчонка не сдавалась. Привыкла, видимо, что из подобной публики мало кто отказывает. Внутри закипала злость. Но Ванечка держался изо всех сил, стараясь сохранять не выражающее желание убивать лицо. Ты не имеешь на него никаких прав, угомонись, нахуй. Уронив на пол вилку, которую сжимал руками под столом, борясь с желанием воткнуть ее в ярко накрашенный глаз этой девки, Ваня сполз вниз, под длинную скатерть. Подобрал вилку, и тут, подняв голову, увидел, как нервные рудбоевские пальцы стягивают с левой руки обычное серебряное кольцо и переодевают его на безымянный палец правой руки, разворачивая каким–то узором внутрь ладони. Вынырнув из–под стола, Ванечка наблюдал за этим безмолвным спектаклем с кольцом, руку с которым Рудбой положил так, что не заметить его было невозможно. У вернувшейся с заказом официантки запал сразу угас. Пожелав приятного аппетита, она, наконец, отвалила. Заметив взгляд Светло на своих руках, Естигнеев пожал плечами: — Заебали они меня. Отшивать в лицо как–то не красиво, мало ли какие проблемы с самооценкой у людей. Но и такой обрег не всегда срабатывает, к сожалению. Там уже приходится хамить. Настроение у Ванечки поползло вверх. Хоть и поводов для этого особо не было. Он сам бы никогда в жизни не стал заводить общение с официанткой придорожного кафе. Особенно, такой настойчивой. Мало ли. Но всё–равно, мысленно в голове пододвинул еще одну баночку пива воображаемому Рудбою на своей воображаемой даче. Это был один из редких случаев, когда ему очень захотелось, чтобы фантазия стала реальностью.