Дальняя дорога

Ещё одного ночного приключения Ванины нервы бы не выдержали. После практически бессонной ночи, мысленного закапывания трупа мужика под холодным дождем в лесу, а потом и полного рабочего дня в ноутбуке, он чувствовал себя выпотрошенным и эмоционально, и физически. А впереди был очередной Рудбоевский кошмар. Они встали где–то под Казанью, когда на улице уже стемнело. Чуть не уснув стоя под душем, Ваня потряс головой. Немного давала сил мысль, что Рудбой вообще–то за рулем провел все это время, а в Охре было хуй–знает–сколько–десятков–тонн, которые нельзя было выпускать из–под контроля. Как и все предыдущие дни, пока Ванечка сидел в соседнем кресле со своим компом, ни за что не неся ответственность кроме полетевшего сервера где–нибудь на другом конце страны, который можно было починить за пару минут. Поэтому раскисать было как–то стремно, по–лоховски. Забравшись на свою койку, Ваня постарался как можно быстрее заснуть, чтобы успеть хоть немного подремать до очередного ночного пробуждения. Внутри, незаметно для него самого, успел поселиться страх, что он уснет слишком крепко и не сможет проснуться вовремя. И Рудбой останется наедине со своими кошмарами. В сон он рухнул камнем, как в пропасть, но вынырнул оттуда легко, вопреки опасениям, едва услышав знакомые звуки. Не эти звуки он бы хотел слышать от Рудбоя ночами, конечно, но блядь, что имеем... Пошатываясь от недосыпа, Ванечка стянул свой плед с койки, и, закутавшись в него, уселся прямо на пол у нижней кровати, прислонившись спиной к встроенному шкафу. Рудбой оказался близко. Так близко, что Ваня мог обеими руками его обнять. Но вспыхивающие внутри эмоции притупляло невыносимое желание спать. Казалось, стоит прикрыть глаза дольше, чем на секунду, и он уснет ебалом в чужую подушку. Снова забормотав какую—то успокаивающую ерунду, Ванечка опустил голову рядом с чужим лицом. И, перекинув руку через расписанный рисунками торс, притянул Рудбоя ближе. И снова залип. Длинные светлые ресницы дрожали, губы обветрились и нижняя кровила, треснув прямо по центру темной полосой. Он стер кровь подушечкой большого пальца и вернул свою ладонь обратно под чужие ребра. Небритая щека была близко, и он мимолетно прижался к ней губами, продолжая наговаривать в ухо, что все в порядке, и это просто сон, что он рядом, и все будет хорошо. Постепенно тело под ним перестало дрожать, и чужое дыхание выровнялось. Уткнувшись носом в мягкую влажную и изрядно отросшую щетину, Ванечка сказал себе, что ещё пять минут и нужно вставать, возвращаться в свою постель. Щека пахла Рудбоем, под рукой мерно вздымался горячий влажный живот, и этот момент был таким охуенным, и его так хотелось еще немного продлить, что Светло сам не заметил, как отключился.

***

— Вань, — над ухом раздался тихий голос, так приятно вибрирующий на низких нотах. Выныривать из сна не хотелось. Было тепло, уютно, и даже как будто затекшее тело сопротивлялось пробуждению, намекая, что ещё пару часиков подремать будет самое то. — Ваня, — снова позвал голос, медленно вытягивая его из сладкой неги, тягучей как застывшая карамель. —М?.... — не открывая глаза, промычал Светло. — Ты почему на полу сидишь, Вань? На полу? Он немного приоткрыл один глаз, убедившись, что действительно, сидит на полу, замотавшись в пушистый плед. — Стерегу, — сонно ответил он и, зажмурившись, зевнул. — Кого стережешь? — тихо спросил голос. — Тебя. Ответом ему было молчание. Вскинувшись, он увидел серые глаза с чернильными зрачками, смотревшие прямо на него. Сердце панически забилось где–то в горле. Блядь. Какое же, сука, палево! Блядь. Блядь. БЛЯДЬ. В миг стало до одури страшно, будто он не просто уснул рядом с чужой кроватью, а украл Охру или бабки из его кошелька, или ещё что–то сделал стремное, за что ему должно быть стыдно. Стыдно. Стыдно? Вот уж ни—ху—я. Внутри так резко вспыхнула злость, словно в него плеснули керосином и прижгли сигаретой. С хуя ли ему должно быть стыдно? Ну подумаешь, проявил заботу, и что теперь? Убиться об стену? Он даже во сне, видимо, убрал руку, которой обнимал, и ему теперь даже не предъявить за то, что он, типа, лапал Рудбоя. Он просто, сука, спал. Если его королевскому величеству Ивану что–то не нравится, он может сам сходить нахуй. В свою ебучую страну обиженных и оскорбленных. И Светло с вызовом уставился в ответ, упрямо выпятив подбородок. — Че, нельзя? Тишина давила. Эмоции в Рудбоевских глазах менялись бегущей строкой, но Ваню слишком пидорасило от нахлынувших чувств, чтобы он мог расшифровать чужие. Так и молчали, глядя друг на друга. В венах плескался какой–то адский коктейль из злости, возбуждения, страха и желания. И когда Ванечка был готов уже или ударить Рудбоя, или поцеловать, тот, наконец, сказал: — Можно.

***

Полдня они ехали под музыку из обычного плейлиста, а затем Ваня уломал Рудбоя посмотреть "Сумерки". Больше по приколу, конечно. Но тот не видел ни одной части, и это было немыслимо. К тому же, хотелось отвлечься от внутренних переживаний и сосредоточиться на чем–то таком, мыльно–драматичном, но вызывающим некую симпатию. Guilty pleasure по–Фалленовски. Плюс, можно было пошутить все тупые фандомные шутки разом. Глядя на мелькающий в начале фильма Аризонский пейзаж, Светло подумал, что круто было бы поколесить с Рудбоем на фуре по штатам. Рейс из Вашингтона в какую–нибудь Флориду. Погреть кости на одном из пляжей Майами. Через всю страну. По идеально ровным дорогам на Охре, охуенные виды за окном. Заправки с бургерами и хот–догами, кофе в бумажных стаканчиках, эти девушки–кассиры с длинными ногтями, цокающие и жующие жвачку, с вайбом Карди Би. Он вздохнул. Реальность его более чем устраивала, но почему бы не хотеть большего. И чтобы его спутник был более, сука, доступен для понимания. Хотя бы немножечко. — Классная тачка, — заценил Рудбой пикап, подаренный Белле отцом. Ваня согласно кивнул. Пикап был пиздатый. На фоне Билли Блэк в коляске и ее батя устроили шуточную потасовку. Джейкоб, волчара сутулая, уже отирался вокруг Беллы. Правда пока в виде гадкого утенка. То есть, волчонка. Ужасно хотелось наспойлерить, но Ванечка мужественно держался. Он покосился на Евстигнеева. Тот фыркал, забавляясь, но будто бы потихоньку начал втягиваться в просмотр. Конечно, вести машину и пытаться смотреть фильм одновременно было не очень удобно, но пока они шли по прямой трассе, можно было слегка расслабиться. На экране в столовую зашли Каллены, и Ваню кольнула зависть. У него всегда были сложные отношения со своим телом и внешностью, и он бы точно не отказался стать таким же охуенно сильным, ловким, смертоносным и красивым, как вампиры. Кроме Эдварда, который со своими кровавыми заебонами вел себя как конченный еблан. Самым четеньким и юморным был лосяра Эммет. — Ебать, он странный, — протянул Рудбой, когда на экране снова появился Эдвард с очередным приступом своей кровавой биполярки. — Не то слово. Радуешься дождю? — передразнил он. Евстигнеев хмыкнул. — Терпеть не могу дождь и сырость. — Я тоже. Когда Каллен резко свалил посреди фразы, едва упомянули про линзы, промямлив какой–то бред про флуоресценцию, Ваня закатил глаза. Был у него знакомый, который похоже себя вел, правда, он тогда плотно сидел на наркоте. У Беллы точно были проблемы с психикой, раз она запала на такого чувака. На шутке про Карлайла–Малинина Рудбой поперхнулся остывшим кофе, который едва отпил из своего стаканчика. Сцена в Порт–Анджелесе, где в подворотне к Белле пристали какие–то уебки, неприятно напомнила свару в том придорожном кафе. И если хотя бы тех обсосов было двое, да и Ваня мог физически всё–таки дать им отпор, то тут их было больше, а запиздиться с мужиками такой девушке было не по силам. Ну и конечно, Каллен, как по волшебству, нарисовался рыцарем на своем серебристом вольво. Хуй сотрешь. Правда его, Ванечки, рыцарь на черном, оказался в миллиард раз пизже. И уж точно не выглядел со своей заботой как на голову больной маньяк. Когда Эдвард вышел на солнце, Ваня не поленился и нашел в интернете тот мем со всратым Паттинсоном и "это кожа убийцы, Белла", и впервые увидел, как Рудбой ржет в голос. Тепло и заразительно. И от этой картинки у Вани внутри что–то надломилось. Захотелось поймать его смех, поместить в банку и всегда носить с собой. Маленькое карманное солнце. — А что бы ты делал, если бы я был вампиром? — неожиданно для себя спросил Светло, слушая драматичный диалог между Беллой и Эдвардом посреди мрачного туманного леса. "И давно тебе семнадцать?" — Ну, в тачку я тебя уже пригласил, поэтому, если верить легендам, поздняк метаться, — Рудбой улыбнулся, — ну пришлось бы кровушкой делиться, хули делать. "Уже да". — Дал бы мне своей крови? — почему–то Ване этот глупый разговор показался важным. Хоть и звучал из серии "а ты бы любил меня, если бы я был дождевым червем?". — Ну, если бы ты меня не выжрал в нулину, дал бы. Интересно. Он дал бы ему свою кровь. Не предложил бы грабануть банк крови, не завалить кого–нибудь в качестве донора. А дал свою. Вот просто так. Ваня почесал переносицу. — А ты? — М? — Что делал бы? Будь я вампиром? А девчонка Свонн на экране была дохуя смелой. Гораздо смелее его, Ванечки. Вот так в открытую, прямо в лоб, выдавала свои страхи и чувства. Конечно, это было проще сделать, ведь ей тоже открылись, даже назвали сортом героина, но всё–таки. — Лев влюбился в овечку, — раздалось с экрана. — Слышь, ты че, меня овцой назвал?, — протянул Ваня гнусавым высоким голосом и снова услышал солнечный смех. Что бы он делал, будь Рудбой вампиром? — Я бы попросил, чтобы ты меня обратил. — А если бы я тебя убил? Кажется, на Рудбоя произвел впечатление монолог Каллена, прости, господи. — Я тебе доверяю, — просто ответил Ванечка. — Это же навсегда. — Я знаю. Евстигнеев окинул его нечитаемым взглядом и вернулся к дороге. На экране Розали в разражении раздавила руками миску с салатом, и Ваня подумал, насколько же они с ней похожи. За окном постепенно начинало темнеть. Фраза Каллена "я не могу с тобой забыться", брошенная как предъява, Ваню почему–то очень разозлила. То он ей стелет о любви и сортах героина, то не готов воспринимать реальность такой, какая она есть. И свой объект "любви" тоже. Позер ебучий. Не готов пойти до конца, нехуй вообще вписываться было в это. И в уши ссать. Сам Ваня хоть и вел себя периодически как мудак, никогда не пиздел кому–то, что любит. Потому что не любил. И никогда ничего не обещал, если не был уверен, что выполнит обещание. А вот её батю было реально жалко. Пиздатый мужик, которому пришлось сделать больно и наплести с три короба, чтобы съебать из дома и увести за собой этого отбитого ищейку–вампира. А Эдвард вообще хотел сразу свалить, даже без объяснений с чужим родителем. Потрясающее уважение к "любимой" женщине и её семье. Зато его собственная вампирская семья вызывала уже откровенную зависть. Все без раздумий вписались в план спасения человеческой девчонки, даже надменная Розали, хоть ей и пришлось пояснить, что к чему. Ваня с грустью подумал, что пиздец как хотел бы иметь такую же семью, неважно, кровную или нет(а лучше реально вампирскую), где за тебя убьют без раздумий. И впрягутся, что бы ты ни натворил. — По–моему, он напиздел, что ему семнадцать давно, — заметил Рудбой, с презрением глядя на Эдварда, опять пытающегося сдать назад, — ссыкло ебаное. — Ой да, он хуеплет тот ещё, — поддакнул Ванечка, довольный, что его мнение разделяют. Виктория, появившаяся к концу фильма, чтобы отомстить за смерть своего возлюбленного, была гораздо ближе к пониманию, чем биполярный Каллен. Если бы он сам был вампиром и Рудбой бы попросил его обратить, Ваня бы обратил. Хули тут думать. Вечно молодые, сильные, равные и прекрасные. И (возможно) навечно вместе. Сложно придумать что–то более охуенное. Спохватившись, что его в своих фантазиях опять понесло куда–то не туда, Ваня потер виски. Кажется, эта киношная драма имеет свойство проникать в тебя сквозь экран, как иначе ещё объяснить эти странные мысли, лезущие в голову. — Ну, как тебе? — с любопытством спросил он. — Очень странно, дико ебануто, но в целом, сойдет. Даже интересно, чем там дело кончится, в этом дурдоме. Ванечка предвкушающе улыбнулся. — Там есть ещё четыре фильма. — Блядь. — Да. Мы посмотрим? Рудбой смерил его взглядом. — Только не все сразу, иначе мне понадобится помощь психиатра. — Договорились, — Ваня улыбнулся уже нормально. Кто бы мог подумать, что подобные творения кинематографа станут поводом сблизиться с Евстигнеевым. Дела! Он захлопнул ноут и широко зевнул, ерзая в кресле. Морило спать, и он вгляделся в темноту за окном, прерывающуюся фонарями вдоль трассы. При мысли о долгожданном сне стало немного нервно. Как теперь ему себя вести с Рудбоем ночью? Своим можно он будто дал разрешение, но на что? О кошмарах по–прежнему ноль информации, как и о причинах, к ним приведшим. О чужих границах тоже, и вообще, в курсе ли Ваня, какими способами Светло его по ночам успокаивал, может, тот думал, что он просто рядом сидит, соляным столпом. Стережет. И вряд ли он был в курсе, что он ему шепчет в уши, трогает за руки, гладит по лицу и иногда целует в щеку. В голове снова возник образ чужой небритой щеки, настолько реалистичный, что в нос будто ударил Рудбоевский запах, еле уловимый. Чем конкретно он пах, было не ясно, но если бы из запахов можно было создавать предметы, Ваня бы сделал из него одеяло и замотался в него по уши. И так бы жил, в ебучем одеяле. Запах успокаивал и тревожил одновременно, манил, ускорял пульс и вызывал внутри странное чувство. Ванечка ощутил себя несчастной крысой, завороженной волшебной мелодией дудочки и готовой пойти за ней и её хозяином на край света. Разгадал, блядь, загадку. Он тоскливо вздохнул. Fallen: — Может ли крыса быть счастлива, следуя за крысоловом? VorovskayaLapa: — Если крыса единственная и любимая, хули бы и нет. Вань, ты че, дунул? Fallen: — Да лучше бы дунул. Слава всю жизнь был его единственной точкой опоры, и сейчас очень хотелось этим воспользоваться. Жаль, друг был не рядом. Душевно потрещать под баночку пива очень бы помогло. Fallen: — Я спалился. Ну, частично. VorovskayaLapa: — Судя по тому, что я не вижу тебя на пороге своей квартиры, по ебалу тебе не дали и из тачки не вышвырнули. Fallen: — Да он норм отреагировал, в целом. Но никакого разговора не было, ниче похожего. Замяли. Смотрели сумерки. VorovskayaLapa: — БЛЯДЬ, ВАНЯ. Fallen: — Я спросил, че бы он делал, если бы я был вампиром, он сказал, что дал бы мне свою кровь. Шаришь? VorovskayaLapa: — Я уже тебе скажу, нахуй Ларису Гузееву, вы друг другу идеально подходите. Оба ебанутые, сука! VorovskayaLapa: — Ох. Ладно. Шаришь, шаришь. Ну это ещё не явный зеленый, но точно не красный. Ебашь, братишка. Fallen: — Но свечку за меня ты всё–таки поставь. За душевное здоровье. VorovskayaLapa: — *скриншот с треком Стаса Михайлова — для тебя* Fallen: — Ты же знаешь, что я тебя пиздец как люблю, да? VorovskayaLapa: — Спи спокойно, моя крысонька. Надеюсь, скоро будешь делать это в кровати своего Вани по взаимному согласию. Fallen: — Бля, аминь.