Дальняя дорога

Ваня чувствовал себя так, словно умер раньше времени и попал в рай. Ведь если рай существует, то блядь, именно так он и ощущается. Он был окутан теплом со всех сторон, его мягко, но очень крепко сжимало что–то сильное, создавая тотальное ощущение безопасности. В легкие проникал знакомый сладковатый запах, посылая стайки мурашек по всему телу. Если бы он был Гришей, то начал бы мурлыкать, тереться носом, впиваясь когтями во все, что под руку попадется. Ощущения были настолько бесконечно прекрасными, что если в раю действительно было так, он был готов умереть по–настоящему, чтобы никогда не покидать это место. Под его ладонью было что–то теплое, гладкое. Приятное. Он на пробу провел рукой, и услышал над головой невнятные, но, однозначно, одобрительные звуки. Он провел ещё раз, касаясь уже кончиками пальцев, скользя, ловя ощущения и наслаждаясь ими. В ответ его сжало ещё крепче, и Ваня довольно выдохнул. Вдохнул, потянулся носом вслед за тем самым запахом, и уткнулся во что–то колючее, но мягкое. Придвинулся ближе, хотя и так уже не ощущал себя чем–то отдельным. Скорее частью чего–то совершенно потрясающего, теплого, надежного и вечного. В этом хотелось раствориться, слиться каждой клеткой тела, и никогда больше не быть одному. Сознание возвращалось постепенно, медленно накатывая, словно теплые волны на песчаный берег. Отчаянно хотелось нырнуть обратно в бессознательное, подальше от реальности. Но сон уступал, растворяясь, и реальность–таки наступила. Ванечка сонно моргнул, приоткрывая один глаз. Шея и подбородок, заросшие светлой щетиной, были настолько близко, что он утыкался в них своим носом. Его окутывал запах, порабощающий, волнующий и одновременно успокаивающий. И в его мороке Ваня не мог трезво мыслить. Осознание, что происходит, медленно прокрадывалось в его голову, но реакции мозга будто подменили. Нужно было бы запаниковать, испугаться, разозлиться на самого себя. Но когда ты внезапно обретаешь то, что искал всю жизнь в разных людях, в объятиях одного конкретного человека, все остальное становится абсолютно неважно. Тело тянулось к Рудбою каждым атомом. И сейчас, ощущая себя в его власти, сплетясь руками и ногами, и уткнувшись в чужую шею носом, Ваня впервые в жизни, наверное, чувствовал дом. Которого у него никогда не было. И страшно больше не было тоже, вопреки логике. Такое не бывает односторонним, просто не может существовать. Мозг может врать, пугать, запутавшись в собственных травмах, накидывать ложные потребности. Тело не врет никогда. Осталось только подогнать ментальную реальность под внезапно обретенную реальность физическую. И хуй знает, сколько времени у него это займет. Закрыв глаза, Ванечка прижался ближе, отмечая удовлетворенно, как чужое тело автоматически подстраивается под него. И, выключив ненадолго голову, провалился обратно в свои ощущения. Он почувствовал, как его сквозь сон чмокнули куда–то в макушку и губы растянулись в совершенно дурацкой улыбке. Можно было побыть немного абсолютно счастливым, пока его личные восхитительные грабли не проснулись, и все не стало чуточку сложнее. Но теперь он был уверен, что справится.

***

Прогноз погоды показывал гребанные +39 градусов. Жару Ванечка переносил очень плохо, как и холод, обе крайности его невероятно изматывали. Зимой он практически не выходил из дома, стоило температуре опуститься ниже нуля, благо, работа позволяла. Сидел в квартире, как сыч, максимум, выходил покурить на балкон, замотавшись по уши в плед. Никакая романтика снежного Питера, горячий кофеек под тающими снежинками, и прочая телячья поеботина, его не вдохновляли. Он постоянно мерз, злился, снова мерз, и хамил направо и налево, не в силах сдерживать в себе этот психоз от физического дискомфорта. Особенно когда не помогали согреться ни термобелье, ни теплые ботинки, ни шарф размером с покрывало. Однако, жара, настоящая жара, была ещё хуже. Она его, нахуй, убивала, высасывая из него жизнь. Поэтому, когда в это ебаное пекло в Охре полетел кондиционер, помогающий ему существовать в этом аду, Ваня напрягся. Держался, что есть сил, пытался абстрагироваться, терпеть. Но через пару часов был на грани самоубийства. Рудбой, конечно, сразу полез чинить поломку, проверил фильтры, поменял фреон, но это не помогло. Ситуация была серьезнее, чем казалось, и нужно было искать хороший автосервис. Только они находились на трассе где–то в далеких ебенях, проезжая захолустные деревни, и разумеется, автосервисами, особенно хорошими, там не пахло. Евстигнеев пооткрывал окна, чтобы создать хоть какое–то движение воздуха в салоне, но это практически не помогало. Солнце палило сквозь стекло. Воздух был сухой и горячий, словно исходящий от огромной раскаленной плиты. Рудбой, явно чувствуя себя виноватым, перестроил маршрут, чтобы завернуть в Тюмень, как в ближайший крупный город, но езды до нее было ещё три часа. Ванечка сидел на полу, возле Рудбоевской кровати, уткнувшись вспотевшим лицом в ладони. По голой спине мокрыми дорожками стекал пот. Его мутило от духоты. Хотелось окунуться с головой в ледяной прорубь, залезть в сугроб, в холодильник, сделать хоть что–то. Голова была тяжелая и трещала, желудок сводило. В глазах темнело. Ложиться в таком состоянии он боялся, ещё укачает и стошнит, вот и сидел жопой на полу, пытаясь медленно и глубоко дышать. Вдруг станет чуточку легче. Но легче не становилось. Рудбой каждые пять минут нервно звал его, чтобы убедиться, что он в сознании. На него хотелось злиться, ведь его же тачка, и кондей тоже его, и вообще! Но злиться не получалось. И Ваня отвечал, краем уплывающего сознания понимая, что чем быстрее они доберутся до города, тем быстрее все починят. А потом перестал, потому что в глазах совсем потемнело и пол качнулся ему навстречу.

***

Сквозь очень медленно отступающую тошноту и черноту Светло постепенно осознавал себя, будто вселяясь заново в свое тело. Знакомясь. Он обнаружил себя завернутым во что–то мокрое и прохладное, облепившее его, словно кокон. Что–то очень холодное, прижатое ко лбу, ощущалось как божье благословение. Ваня медленно и глубоко вдохнул, и его руку беспокойно сжала чужая ладонь. — Ваня, — его звал знакомый низкий голос, — Ванечка. Он очень медленно открыл глаза, щурясь от света. Над ним нависал Рудбой, обеспокоенно всматриваясь в его лицо. Его же пальцы вцепились в Фалленовскую руку, и похоже, отпускать не собирались. Голова гудела, но тошнота почти прошла, и умереть больше не хотелось. — И часто тебя так выключает? — Взгляд серых глаз скользил по нему беспокойно, заботливо. "Он ведь реально переживает за меня, без хуйни", — отстраненно подумал Светло. — Бывает, если на улице как в аду. Я так в детстве словил тепловой удар. И вот опять, перегрелся, и все, досвидос. Он внезапно осознал, что лежит бревном на Рудбоевской кровати, завернутый в какое–то мокрое огромное полотенце. Рудбой сидит рядом, крепко вцепившись ему в руку. Они никуда не едут. Охра стоит. Посреди дня. И стоят хуй знает где, и хуй знает, сколько времени. Потому что Ванечка просто вырубился нахуй, и теперь Евстигнеев опять вынужден проявлять свою заботу, теряя время, вместо того, чтобы работать. А в Охре, на минуточку, груз. А время — деньги. Ему стало стыдно и неловко. Ваня и так делает для него столько, сколько никто не делал, а он ещё доставляет ему проблемы. — Слушай, прости, мне оч... — вторая татуированная рука легла ему на рот, заставляя замолкнуть. Светло удивленно моргнул. — Хуйню не неси, — посоветовал Рудбой. И спросил уже совсем другим тоном, — Как ты себя чувствуешь? Сука. Он не заслуживает, блядь, этого человека. — Получше, — Ваня свободной рукой потер лоб, и обхватил пальцами то самое "очень холодное", на ощупь оказавшееся мягким пластиковым пакетом. — Бля, это что, брокколи? У Рудбоя вырывался нервный смешок. — Это было самое холодное, что я нашел в холодильнике, — словно оправдываясь, пробормотал он. — Заебись, — одобрительно сказал Ваня, проводя пакетом по всему лицу, и чувствуя, как холодные дорожки стекают по коже. Слабость все ещё прибивала к кровати, двигаться абсолютно не хотелось. Хотелось спать. — Я ещё намочу полотенце, дотянем до Тюмени? — с губ Рудбоя так легко сорвалось это "мы", что Ване захотелось его обнять. Не в полусне, а вот так, при свете дня, в почти здравом уме, пусть и слегка перегревшимся. И не отпускать. Но он мог только кивнуть. И закрыть глаза. С него сдернули полотенце, вернув потом обратно, снова влажное и холодное. Охуенно приятное. Убрали со лба растаявшую пачку с брокколи, откинули назад промокшие волосы. Ванечка стремительно проваливался в сон, вдыхая от чужой подушки Рудбоевский запах. И уже на грани сознания почувствовал, как его погладили по щеке прохладные пальцы. — Спи, я тебя разбужу. И он снова уснул.

***

К моменту сдачи Охры в сервис Ванечка практически полностью пришел в себя. Все ещё было немного стыдно за то, что он так позорно раскис и позволил себе отключиться. Но с другой стороны, пусть уж Рудбой видит его таким, какой он есть. Хотя, конечно, ему хотелось показать себя только с лучшей стороны. Как и любому мужику перед объектом своих чувств распустить ебаный павлиний хвост и показать, какой он охуенный и пиздатый. Но на практике это всегда заканчивалось плохо. Претензиями и разочарованием. Поэтому, когда им сказали, что ремонт может затянуться до пяти часов, позволил утащить себя в какой–то русский рестик. Действительно, супа навернуть измученному организму сейчас хотелось больше всего. Медленно поглощая еду, он периодически залипал взглядом в тарелку. Ощущения были странные, словно он дунул, но очень мало. Так, чтобы реальность перестала происходить с ним и прямо сейчас, а будто бы текла в другом временном потоке, а его слегка прибило, приглушив обычно яркие эмоции. Рудбой периодически поглядывал на него, не доебывая с излишней заботой, но определенно был начеку. Это было... приятно? Ваня сам не очень понимал, что чувствует в конкретный момент в таком состоянии, но сам факт, что его внутренний контрол–фрик рядом с ним мог расслабиться хотя бы ненадолго, говорил о многом. Как и то, что когда им принесли счет, Светло достал свою банковскую карточку из–под чехла телефона и подвинул Рудбою. Тот закатил глаза, но карточку взял. И приложив к терминалу, так же по столу вернул обратно. Его заебы хоть и не понимали, но уважали. Бродить в такую жару по городу не хотелось. Вообще не хотелось находиться нигде, где не существовало кондиционеров и прохладного воздуха. Сошлись на том, чтобы пойти в кино и глянуть что–нибудь не сильно напряжное, просто, чтобы убить время и отдохнуть. Пока они шли буквально через улицу в соседний ТЦ, Ваня вдруг осознал, что они впервые с Рудбоем оказались оторваны от Охры и привычной уже дороги. Что вот они идут в кино, вдвоем, в незнакомом городе, как будто в обычной не–дальнобойной жизни. И что Рудбою, видимо, и в голову даже так и не пришло узнать, а куда, собственно, ехал Светло. И был ли вообще пункт назначения. Он просто пустил его в свою жизнь и свой быт. Хуй знает, почему и зачем. А Ванечка просто там остался. И чем больше времени они проводили вместе, а расставались они только на походы в душевые, будучи рядом 24/7, тем меньше у Вани в голове укладывалась мысль, что может быть по–другому. И сейчас внезапно оказавшись с Рудбоем выдернутыми в жизнь—вне—дороги, его будто обухом огрело осознанием, насколько он увяз во всем этом. И что не хочет расставаться с ним ни на дороге, ни вне дороги, ни где–либо ещё. Вообще. И это осознание уже мозга, поглощенного страхами и комплексами, не имеющего под собой ясной уверенности, как у тела, которую он чувствовал, обнимая Евстигнева в полу–сне, напугало так, что он споткнулся о бордюр тротуара. И пропахал бы носом асфальт, не поймай его за руку Рудбой. — Потише, камикадзе. Внезапно очень сильно захотелось на Рудбоя наорать. Сонное оцепенение наконец спало, и эмоции внутри забурлили черной водой, грозя вырваться наружу. Хотелось обвинить его во всех грехах, что без лишних вопросов взял с собой, что был таким охуенным, добрым, заботливым, сильным. Что по ночам мучился от кошмаров, заставляя сопереживать себе. Что не позволял рядом с собой чувствовать себя ущербным, неправильным. Что выкупал его шутки, шутил сам, что был с ним на одной волне. Что был лучше всего, что Ваня мог себе вообразить. И тот влюбился, как еблан. В мужика. Да и кто бы, сука, в такого не влюбился!? Его снова затошнило, накрыв волной паники. — Вань. Посмотри на меня, — Рудбой медленно потянул вверх его подбородок, не выпуская вспотевшую ладонь из крепкой хватки. Ваня нехотя поднял взгляд, встречаясь им с Евстигнеевым. В серых глазах читалась искренняя тревога, забота о нем, и что–то ещё, непонятное. Хотелось зарычать от бессилия и вырвать руку. Чего он, конечно же, не сделал. Просто стоял и смотрел в лицо своему сумасшествию. Все происходило слишком быстро. Он не готов. Он, блядь, был абсолютно не готов. Эмоции кипели в венах, сердце глухо бухало в груди, грозя вот–вот проломить к хуям грудную клетку. Ваня медленно выдохнул. — На нас люди смотрят, — он пошевелил пальцами, зажатыми в разрисованной руке. Его ладонь только сжали сильнее. На самом деле, он не знал, смотрит хоть кто–нибудь на них, или нет, потому что не мог оторвать взгляд от чужого лица. — Мне похуй, — Рудбой выглядел "домашней" версией, в очках и кепке, но ощущался абсолютно по–другому. И Ваня как–то сразу поверил, что действительно, похуй. И поцелуй его он прямо сейчас, посреди оживленной улицы, тот даже глазом не моргнет. Ну, относительно места. И ебало сломает любому, кто хоть что—то скажет. Это ощущение огромной скалы успокаивало. Не в силах справиться со своей бедовой головой, Ваня бы не вынес справляться ещё и с чужой. А вот Рудбой, видимо, вывозил. Ужасно захотелось, чтобы тот его очень крепко обнял, сжал изо всех сил, как утром, в полусне. Чтобы можно было выдохнуть и выкинуть из головы все лишнее, все эмоции и глупые мысли. Но всплеск истерики и так уже угасал, и Рудбой считал это по его лицу. — Все хорошо. А будет ещё лучше. Идем, — Евстигнеев потянул его за собой, в сторону торгового центра. Ванину руку он так и не выпустил.