Дальняя дорога

События последних дней перегрузили эмоциональный сервер Ванечки настолько, что хотелось залезть под одеяло с головой. Укрыться, оказаться в темноте и тишине. Никого не видя и не слыша. Так он и поступил. В починенной Охре, с выкрученным на максимум холода кондиционером, забрался в свое гнездо на верхней полке, закутался в одеяло. И лежал, закрыв глаза и выбрасывая в воображаемую черную пустоту космоса все, что его беспокоило. Кадр за кадром. Если бы Снейп не козлился и нормально объяснил Гарри Поттеру, что такое окклюменция, пацану было бы явно проще. Кадры с Рудбоем хотелось сложить в стопочку и бережно убрать за пазуху. Но Ваня прекрасно знал, что эти кадры можно выбрасывать бесконечно, они, словно проклятая вещь, вернутся на свое место. Проберутся в самое нутро. Поэтому в черноту летело все. Голова медленно пустела, даря долгожданное спокойствие. Никаких эмоций. Никаких переживаний. Восхитительное ничто. Провалившись в свое небытие, он будто отключился. Вынырнул из глубины лишь когда услышал, что его зовут по имени. Тихо и мягко. Зевнув и медленно проморгавшись, он высунул нос из–под одеяла. — Я сейчас скажу то, что ты хочешь услышать очень, очень сильно, — вкрадчиво сообщил Рудбой. На нем был черный балахон с капюшоном. Похоже, он не хило так выстудил Охру, чтобы Ваня мог лежать под одеялом и не схватить ещё один тепловой удар. — Не провоцируй мое воображение, пожалуйста, — жалобно попросил Ванечка, вздохнув, — у меня и так беды с башкой. Рудбой окинул его долгим взглядом. И, помедлив, улыбнулся. — Все довольно прозаичнее, на самом деле. Прачечная, душ и вкусная еда. От слова "душ" захотелось петь и танцевать. И если бы он мог, Ваня бы станцевал. Весь грязный и двести раз вспотевший за день, охлажденный пачкой замороженных брокколи, и прокатившийся несколько раз на эмоциональных качелях, он ощущал себя помойной крысой, скрывающейся под одеялом от самого себя. Гамельнский дальнобойщик Иван Евстигнеев и помойная крыса Ванечка Светло. Голосуй за лучшую пару нашего телепроекта, блядь. Жара пошла на убыль. Жизнь налаживалась. Все ещё слегка ошалевший Ваня медленно спустился вниз, на остывающий асфальт, и потянулся. Вдохнул полной грудью. Как мало нужно было для счастья, оказывается. Прохлада вместо пекла, возможность сходить в душ, нормальное самочувствие и Рудбой рядом. Закинув в стиральную машинку целый ком из грязной одежды и постельного белья, он заперся в своей душевой. Настроил краны на комфортную температуру, шагнул под потоки воды и едва не застонал от удовольствия. Это было просто охуительно. Круче душа в дороге была бы разве что, русская баня. Но её он обязательно построит на своем дачном участке. Пусть и, пока что, воображаемом. Выдавив на ладонь шампунь, Ваня намылил волосы. В голову снова вернулись мысли о прошедшем дне. Пока все складывалось так, что либо Рудбой охуенно преисполненный и сможет превратить им воду в пятилитровке в Охре в вино, либо чувства Ванечки все же взаимны, хоть и пока не ясно, в какой степени. Если бы они не были заперты друг с другом, и можно было бы понаблюдать, как тот взаимодействует с другими людьми, было бы проще. Понятнее. Но с другой стороны, тогда не факт, что между ними вообще бы что–либо произошло. Эта мысль была неприятной. Светло потер виски. Как хотелось уже перемотать все туда, где все просто, предельно прозрачно и сказано словами через рот. Пока проявлять свои чувства внешне выходило лишь в измененном стрессом состоянии. Конечно, если бы Ванечка не был таким фантастическим ссыклом, все было бы иначе. Но одна лишь мысль о том, чтобы проявить физическую инициативу, застревала в горле мокрой ватой и мешала дышать. Даже в темноте полупустого зала кинотеатра, куда Рудбой притащил его, Ваню, за руку. Сам! Когда до смерти хотелось снова взять его ладонь в свою, чтобы разрисованные пальцы крепко сжали, погладили и не отпускали. Придвинуться ближе, убрать ебанный подлокотник, привалиться к чужому теплому боку. Погрузиться снова в это спокойствие, как в абсолютное счастье. Но Ване было бы проще заорать на весь зал что–то вроде "Да, я влюблен в тебя, пошел нахуй", чем решиться взять Рудбоя за руку. И после двух с половиной часов внутренней борьбы, он так и не смог этого сделать. Вытершись и собрав свои пожитки обратно в рюкзак, он вышел к стиральным машинкам. Переложив свой мокрый и пахнущий стиральным порошком ком в сушилку, настроил время. С волос за шиворот каплями стекала вода. Сушить феном их не хотелось, будет снова похож на растрепанную собаку. Поэтому Светло просто выжал их в ближайшую раковину, насколько смог. Сами высохнут. При виде "домашнего" Рудбоя, с торчащими в разные стороны светлыми волосами, глупое сердце в груди привычно екнуло. Хотелось отвести взгляд, вместо того, чтобы пялиться как идиот, но он стоял и смотрел. Как Рудбой зевает, заставляя зевнуть тоже, потягивается, открывая взгляду разрисованный живот и дорожку волос, сонно моргает и улыбается, взглянув на него. — Чувствуешь себя лучше? Ваня улыбнулся в ответ, не в силах сопротивляться. Это происходило автоматически. Он бы улыбался каждый раз, словно умалишенный, при виде Евстигнеева, а это целый день напролет, но возникло бы много не нужных вопросов. — Гораздо. Ты готов ко второй части "сумерек"? — Бля, — он снова улыбнулся, на этот раз обреченно, — а у меня есть выбор? — Разумеется, нет. Рудбой пожал плечами и изобразил покорность. Пока вещи сушились, они сходили за едой в кафе, набрав целый пакет с собой. Закинули в Охру, вернулись обратно, решив покурить. Ванечка полулежа устроился на ещё неостывшей лавке, расставив ноги. Смеркалось, звуки дня становились тише, растворяясь в подступающей со всех сторон темноте. Небольшой лес рядом едва слышно шуршал на ветру, создавая приятный белый шум. Рудбой куда–то отошел и неслышно вернулся с двумя бумажными стаканчиками. Ваня, зажав пальцами сигарету, заглянул в протянутый ему стакан. В надетом капхолдере. Черный чай со специями и молоком. Внутри взметнулась такая волна любви и щемящей нежности, что пришлось изо всех сил сжать челюсти, чтобы не выдать что–то совсем идиотское вроде "выходи за меня". Ванечка глубоко вдохнул, стараясь успокоиться, промямлил что–то вроде "спасибо", и, не выдержав, всё–таки поднял взгляд. Понимая, что палится по всем фронтам, сверкая влюбленными глазами. Но было как–то похеру. Он уже заложил сам себя всеми возможными способами. Рудбой смотрел на него внимательно, словно пытаясь заглянуть в голову и прочитать мысли. Как будто его, Ванечки, мысли были не очевидны с их самой первой встречи. Как будто они могли быть какими–то другими. Наконец, улыбнулся всем своим существом, как умел только он, и опустился рядом. Рука с зажигалкой дрожала и палец съезжал с металлического колесика, выдавая искры вместо огня. Наконец, кое–как, с четвертого раза, Светло подкурил, и нервно выдохнул. Блядское Рудбоевское колено, покрытое светлыми волосками, было вплотную прижато к его ноге. Разумеется, места вокруг было достаточно, разумеется, можно было и...и... Мысли путались. По коже ползли мурашки, от чужого прикосновения внутри медленно распространялось тепло. Ваня отхлебнул чая и снова затянулся, не отрывая взгляд от белой кожи под тканью черных шорт. Он давно уже перестал испытывать хоть какие–либо эмоции от таких простых вещей, его это абсолютно не трогало, не отзывалось, но Рудой... Ебаный Рудбой превращал его в клубок оголенных нервов и эмоций, заставляя чувствовать любые мелочи, делая их важными. Рядом с ним будто весь мир становился ярче, острее, более объемным и живым. И даже ни один самый охуенный секс с бывшей не вызывал столько эмоций внутри, сколько Ваня ощущал сейчас, просто сидя рядом на лавке и прижимаясь своей ногой к чужому колену. Он окинул взглядом темный лес и снова обхватил губами фильтр. В воздухе растекалось напряжение, словно по электросети, замыкаясь и рассыпаясь искрами. Мысленно Светло положил другую ладонь на чужое колено, провел по нему кончиками пальцев, чувствуя кожей мягкие волоски. Скользнул под ткань шорт, ведя вверх по внутренней стороне бедра, ощущая, как подрагивает под ним тело. Снова вниз, легкими, дразнящими движениями, и обратно наверх. Очень медленно. Он так увлекся своим мысленным троганьем чужой ноги, провалившись в воображаемый процесс с головой, и почти ощущая в руках, сжимавших сигарету и стакан с чаем, тепло чужой кожи, что не сразу услышал, как его зовут по имени. Вокруг искрилось столько химии, что, казалось, одно неверное движение, один шаг вперед, и остановиться уже будет невозможно. Ваня бездумно облизнул пересохшие губы и повернул голову. Сердце билось как сумасшедшее. Серые глаза с огромными чернильными зрачками смотрели прямо на него. Смотрели так, словно хотели его сожрать. И от этого голодного взгляда закружилась голова. Вспотели ладони. Хотелось податься вперед, всего одно движение навстречу, дать согласие, и потом, да плевать, что будет потом. Член стоял, ладони чесались от желания прикоснуться, его всего выворачивало от потребности принадлежать Рудбою. И обладать им. И он был уже готов поддаться этому, но параноидальная часть где–то глубоко внутри убедительно шептала, что он все испортит. Накидывать на их и так непонятные взаимоотношения ещё и химозный секс, который не прояснит ситуацию, а только все усложнит, было хуевой идеей. В себе Ванечка был уверен, в намерениях Рудбоя — нет. А рисковать всем и идти ва–банк он был не готов. Это отрезвило. Ваня почувствовал, как медленно спадает напряжение, разлитое в воздухе и густое, словно деготь. Серые глаза моргнули, и голодный взгляд исчез. Сменился привычным и понимающим. Они ещё некоторое время смотрели друг другу в глаза, сонастраиваясь и успокаиваясь. Затем Рудбой выдохнул, и, выкинув окурок в урну, поднялся на ноги. — Ну, пошли смотреть на твоих ванильных вампиров.

***

Смотреть кино, удобно устроившись на Рудбоевской кровати, было гораздо комфортнее. На коленях тарахтящим пушистым клубком свернулся Гриша. Сам Евстигнеев полулежал рядом, но на разумном расстоянии. При виде Беллы, видящей себя старой, и подумавшей, что это ее бабушка, он с жалостью поморщился. — Ну вот хули он ломается, эгоист ебаный. Она же умрет скоро. — Думает, что поступает правильно, решая все за нее. Не дает ей превратиться в чудовище, — скептически пояснил Ванечка, сморщив нос. — Ну да, а жизнь, утекающая сквозь пальцы и забирающая с собой твой разум и здоровье, пока твой возлюбленный все так же молод и красив, это прям охуенная жизнь. Лучше бы помог ей не поехать кукухой, превратившись в вампира. Тут точно было бы больше любви и заботы. Ваня только пожал плечами. То, что Каллен конченный, было понятно ещё с прошлой части. Но позиция Рудбоя к этому всему очень ему импонировала. Когда речь зашла про суицид, который Эдвард хотел замутить, если бы Белла умерла после укуса Джеймса, Ванечка закатил глаза. Каким же сказочным долбоебом нужно было быть, боже мой. То есть, вместо того, чтобы ее обратить, он готов был дать ей умереть, если что, и самоубиться следом. Это напомнило ему "Грозу" Островского из школьной программе по литературе, где ебнутая Екатерина скинулась со скалы вместо того, чтобы сбежать с мужиком, который ее любит. У 15—летнего Вани тогда так сгорело, что он написал огромное сочинение, в котором балансируя на грани нецензурщины и злости, высказал все, что думает и о персонажах данного произведения, и о самом авторе. За сочинение, впрочем, получил пятерку, как и всегда. И вот те же долбоебы в реалиях современности. Может, им просто нравилось страдать? Бля, какой Карлайл всё–таки охуенный! Вот это самообладание! Ваня с завистью наблюдал, как тот, превозмогая жажду, подходит к Белле, и весь, измазанный в ее крови, уводит в кабинет, штопать разодранную руку. Это было действительно, охуенно круто. Как и то, что он работал врачом, найдя куда применять знания, накопленные за столько лет существования. И снова этот нытик. "—А говоря мы? — Это я и моя семья." Лицо Рудбоя медленно каменело, пока он наблюдал за сценой в лесу. "Ты не нужна мне там". Ваня совсем забыл, какую хуету творил Эдвард в этой части фильма, и оказался немного не готов. Его никто не бросал вот так, точнее, он ни в кого и не влюблялся, чтобы ему могли разбить сердце. Но стоило представить на одну гребанную секунду, что из его жизни исчезает Рудбой и обещает, что они больше никогда не увидятся, как ему стало дурно. И он на всякий случай скрестил пальцы. Какой же он обмудок. Камера крутилась вокруг Беллы, с безразличным лицом застывшей в кресле, показывая месяца, пролетающие мимо. Опадающие в окне листья с деревьев. Снег, сменяющий осень белой пеленой. Ночные кошмары и крики переживающего Чарли. Рудбой лежал, напряженно впившись взглядом в экран. Он знает, каково это. Осознание легло на горло тяжелой ледяной ладонью и сжало, мешая дышать. Кто–то однажды разбил ему сердце. Пазлы в голове медленно начали складываться в одну целую картину. И непонятное поведение, и ночные кошмары, и "мне никому нельзя доверять". Страх, что его доверие снова обманут, предадут, воткнут нож в спину. Когда Белла словила галлюцинации в виде Эдварда, стоило ей подчинить свою жизнь опасности, Рудбой тяжело вздохнул. Ваня напрягся. Кто блядь, какая сука посмела сделать ему так больно, и насколько он ещё не вышел из этой ситуации, если его до сих пор будто разъебывает от напоминаний? Быть пластырем он не собирался. Пластыри отрывают и выкидывают, как только рана заживает. Джейкоб был классный. Простой и понятный, как 5 копеек. Без загадочного бледного ебала, хитровыебанных фразочек и красивой, сдобренной маслицем, лапши, накиданной на ушки Беллы Свонн. Смущающийся, живой и теплый. Если бы у нее была хоть капля мозгов, (если убрать контекст сюжета) замутила бы с ним. Евстигнеев тоже посветлел лицом, пока наблюдал за будущим волком на экране ноута. "—Это всего лишь кровь, Белла. Пустяки" Как же ярко был показан этот момент, что то, что воспринимается кем–то одним как нечто ужасное и мешающее, для другого сущая мелочь. Вообще не стоящая внимания. Правда, когда с ним случился волчий переворот, Джейкоб всё–равно повел себя практически так же, как и мудила Эдвард. Хотя обещал не бросать и не делать больно. Может, Рудбою тоже обещали? И наебывали не один раз. Ваня сам успел поклясться, что никогда его не наебет. Но в отличие от остальных, собирался слово сдержать. Даже если его превратят в вампира, в оборотня или в фею–крестную, похую. Гриша, решив сменить дислокацию и побродив по Светло, как по тротуару, наконец улегся между ним и Евстигнеевым и снова замурчал. Ваня машинально сунул пальцы в пушистую шерсть и принялся чесать песочно–рыжий бок. —А ты если бы мог выбирать, хотел бы быть вампиром или оборотнем? — спросил он. Рудбой задумался. — Наверное, оборотнем быть круче, если не привязан к фазам луны, но мне не очень нравится, что они обязаны подчиняться приказам вожака. — Это же классическая схема иерархии в мужском мире. — Хуистическая, — он улыбнулся краем рта, — если нужно подчиняться, то я бы выбрал быть вампиром. Обратил себе пару и бродите вдвоем по свету. И никому нахуй ничего не должны. — В этом есть резон, — согласно хмыкнул Ваня. — Нахуй подчинение. Сцена с прыжком со скалы вызвала легкую тошноту и флэшбеки из детства, когда он чуть не утонул в реке. Ледяная вода, бьющиеся в лицо волны, выбивающие остатки воздуха из легких, полная дезориентация. И панический страх смерти. Когда ты хочешь вздохнуть, но не можешь. Отрешенно глядя в экран, и стараясь не дать почти забытым ощущениям затопить себя, он почувствовал, как сквозь кошачью шерсть его пальцы переплетают с собой пальцы чужие, теплые и немного шершавые. Белла шла на дно к утопшему там Эдварду. А его, Ваню, крепко держал Рудбой. Погрузившись в это тепло, согревающее каждую клетку его тела, нырнув с головой, он продолжал наблюдать за происходящей на экране драме уровня шестого класса. Уже практически без эмоций. Ну не мог ста девятилетний вампир в самом деле быть таким тупым. "— Я не могу жить в мире, в котором нет тебя..." — Блядь, а ничего, что он сам ее чуть не угробил? Ее бы либо эта вампирша Виктория убила, либо психушка, — Рудбой неверяще округлил глаза, всем лицом передавая свой ахуй от абсурда происходящего. — Да, да. "— Но, ты говорил..." "— Я лгал, мне пришлось лгать. А ты мне так легко поверила..." "— Мне трудно было поверить, что ты меня любишь. Я ведь никто, человек. Никто..." У Евстигнеева дернулась щека. Ваня, задержав дыхание, медленно и ласково погладил его пальцы своими, пытаясь вложить в это прикосновение все, что не мог сказать. Разрисованные пальцы дрогнули, и сжались в ответ. Нужно будет обязательно выяснить позже, что произошло с ним в прошлом. Соревноваться с бывшими, если к ним остались какие–то чувства, было заведомо провальной затеей. Поэтому оставалось только надеяться, что с ним поступили достаточно подло и мерзко, чтобы ему никогда не захотелось туда вернуться.