Дальняя дорога

Просыпаться не хотелось. Там, во сне, все было так замечательно, абсолютно, охуенно восхитительно. Рудбой признался ему в чувствах, наконец–то все встало на свои места. Было так тепло, так уютно и... Над ухом раздался какой–то тихий ворчаще–рычащий звук, его протянули по простыне, впечатывая спиной во что–то горячее, сильно сжимая со всех сторон и прижались к его заднице чем–то твердым. Ваня от неожиданности распахнул глаза и реальность с грохотом обрушилась на него. Кафе. Кольцо. Паша и Юра. Напившийся Ванька. Холодный кафель ванной. Теплая вода. Рассказ о прошлом. Ему признались в чувствах! Блядь! Это был не сон. На всякий случай он пошевелил пальцами руки и взглянул на правую ладонь. Кольцо было на месте. Точно не сон! Охуеть! И теперь.... Он будто вернулся обратно в свое тело, ловя все ощущения разом и дурея от происходящего. Он лежал под одеялом, прижатый всем телом к Рудбою, обнимающему его сзади обеими руками. Ваня провел рукой по чужому горячему боку, от ребер, ниже, по бедру и не ощутил под ладонью ничего кроме голой кожи. Осознание, что рядом лежит абсолютно голый Евстигнеев и прижимается стоящим членом к его, Ваниной, заднице, было таким резким и шокирующим, будто в него плеснули кипятком. Сердце рвануло галопом, дыхание сбилось, а все внутренности стянуло ноющим возбуждением. Сука. Хотелось стянуть с себя трусы, податься назад, ближе, притираясь, кожей к коже. Чтобы его сильно–сильно сжали, потянули за волосы, вцепились зубами в шею, трогалимяликусали. Целовали. Лапали. Чтобы его трахнули. Светло, затаив дыхание, слегка сдвинулся назад, проклиная самого себя, и потерся ягодицами о чужой член. В ответ его сжало так, что в глазах почернело, а все внутри затопило вязким и пульсирующим желанием. Сука. Собственный член заныл, требуя прикосновений, и Ваня резко осознал, что ещё минута, и дело без вариантов закончится сексом. Невозможно вот так лежать с голым, до одури горячим Рудбоем под одним одеялом и держать себя в руках. Терпение точно не было его сильной стороной. Но спать с Евстигнеевым, пока решение ещё не принято окончательно и после такого выматывающего разговора о чувствах друг друга, было абсолютно точно хуевым решением. Это ему самому все было понятно давным давно. Евстигнееву же нужно было дать время и свободу выбора. Получить Рудбоя целиком, совсем и окончательно, было гораздо важнее, чем просто с ним переспать. Поэтому Светло быстро, не давая себе передумать, хоть и с ощущением, что отрывает от себя кусок по живому, выпутался из чужих сильных рук и скрылся в ванной. Дрочить на мужика, с которым ты только что мог охуенно потрахаться, было, возможно, глупо, но он был абсолютно уверен в том, что делает. Но глядя на мутные капли спермы, стекающие на дно ванны с потоками воды, подумал, что потом обязательно заебет Рудбоя до полу–смерти. В качестве моральной компенсации.

***

Загрузку задерживали ещё как минимум, на сутки. Как объяснил Рудбой, параллельно пытаясь дозвониться до Мирона, это была абсолютно стандартная ситуация, хоть и абсолютно безответственная. Поэтому он предложил арендовать здесь какую–нибудь тачку и поехать гулять. Как стал замечать Ванечка, у всех водителей или просто двинутых на тачках людях был одинаковый баг. Гуляли они тоже за рулем. Светло против совсем не был, хотелось немного сменить обстановку и поглядеть, что происходит в других уголках России, как здесь живут люди, чем дышат. Погода стояла замечательная, прохлада и солнце, поэтому Ваня натянул свою панамку и был готов к любым приключениям. После завтрака, они направились на поиски машины. Никаких каршерингов в такой глуши, разумеется, не было. Как и в целом, привычных для Питера тачек. Обойдя пару мест, Рудбой всё–таки таки смог договориться, и им выдали старую Ладу, потрепанную и в некоторых местах кузова покрытую ржавчиной. Евстигнеев ласково провел по крыше ладонью, будто здороваясь, и вопросительно обернулся на Ванечку. Тот только пожал плечами и улыбнулся. С ним он был готов ехать на чем угодно и куда угодно. Хоть на лодке Харона в царство мертвых. Погрузив на всякий случай в машину ящик с инструментами из Охры, они тронулись. В колонках играло дорожное радио, в открытые окна задувал свежий ветерок, мимо проплывали деревенские пейзажи и сменяющие друг друга леса. Рудбой тихонько подпевал себе под нос знакомые песни и улыбался, смешно подпрыгивая на каждой кочке землистой дороги. Ванечка подпрыгивал тоже, держась за поручень над окном, и чувствовал себя замечательно. Утром сразу после пробуждения в голову лезли параноидальные мысли, а что, если Рудбой решит переобуться и сдаст назад. Если будет не готов. А если... На нервяке он, чтобы успокоиться, развил бурную деятельность. Пока Ванька дрых, Светло зачем–то прибрался в номере, сложил аккуратно все их вещи, поиграл с Гришей. Поотжимался. Покормил Гришу. Походил туда–сюда, помыл ванну, протер зеркало, сбегал в кафе и принес завтрак, скупив на всякий случай все, что обычно ел по утрам Рудбой. Когда тот проснулся и увидел мечущегося по номеру нервного Ванечку и гору еды на столике у окна, на сонном лице отразилось понимание, и он поймал Светло за руку, заваливая к себе в кровать. Ваня только издал какой–то нелепый писк, от неожиданности попытавшись вырваться, но Рудбой перекатился, подминая его под себя, наваливаясь сверху всем весом и прижал его руки к простыни. Ванечка замер, тяжело дыша и испуганно смотря в серые глаза. Глаза улыбались. — Вань, ты думаешь, я все тебе вчера наконец–то рассказал, чтобы сегодня передумать? — Я не знаю. Возможно, — во рту пересохло, и он бездумно облизнул губы. И так огромные зрачки расширились ещё больше и чужой взгляд прилип к его рту. Светло вдруг осознал, что он лежит под все ещё голым Рудбоем, прижатый к кровати, а чужое лицо слишком близко к его лицу. Щеки горели, и, наверняка, по коже расползался предательский румянец. Блядь. — Вот уж нихуя, — тихо сказал Рудбой, — я немного уложу все это в своей протрезвевшей голове и до тебя доберусь. Ты же не напиздел вчера про радугу и ритуалы на крови? Ванечка только зло изогнул брови и открыл рот, чтобы высказать все, что думает по поводу таких тупых вопросов, как его рот запечатала татуированная ладонь. — Я должен был спросить, — глаза смотрели с какой–то затаенной нежностью. — Мы со всем разберемся. Не переживай. Светло вздохнул и моргнул в ответ. А Рудбой склонился ещё ближе и поцеловал его в нос. И после утренней сцены между ними словно исчезла невидимая стена. Резко и так неожиданно, что все это казалось выдумкой, и приходилось возвращаться взглядом к кольцу на пальце, чтобы убедиться, что все происходит по–настоящему. Кольцо Рудбой забирать не стал, но точно не забыл о нем, периодически Ваня ловил на себе его задумчивый взгляд. Это было странно, но не тревожно–странно, а просто непонятно, поэтому пока он решил об этом не думать. Впечатлений и так хватало, которые нужно было как–то переварить. Кривая дорога шла через небольшой лиственный лес. Они ехали очень медленно и оба глазели по сторонам в открытые окна. В колонке шипел какой–то шансон. В траве стрекотали кузнечики, мимо летали бабочки, шумела под ветром зеленая листва. Ваня вдруг почувствовал такую концентрированную радость, что его рот глупо расплылся в широкой улыбке. Он обернулся к Ваньке, тот счастливо улыбнулся ему в ответ и оторвав ладонь от рычага передач с дурацкой смешной розой, быстро погладил его по руке. Сердце затрепетало в груди, и Светло уткнулся взглядом в колени, пряча полыхающие щеки. Спустя какое–то время, за поворотом, они увидели стоявшую на обочине шикарную черную Волгу, старую, но потрясающе ухоженную. Хозяин Волги ковырялся в капоте. Ваня выбрался наружу следом за Рудбоем, который уже полез в багажник за своим ящиком с инструментами. Хозяином Волги оказался седой мужчина в возрасте, одетый по–деревенски, в светлую майку и черные треники, растянутые на коленях. На седых волосах покоилась шоферская кепка, а внизу были резиновые тапки на босу ногу. Ванечка с любопытством разглядывал деда, пока Рудбой, обаятельно улыбнувшись и предложив свою помощь, уже вовсю копался под чужим капотом. Они о чем–то тихо переговаривались между собой, и Евстигнеев даже в своих модных шмотках так вписывался в эту картину, что Светло решил точно — даче быть. Уже точно быть. И обязательно с баней и беседкой для шашлыков. И неухоженным, таким небрежным садом и живой травой. Присев на нагретую землю, прямо в траву, и сунув в рот сорванный колосок, он так замечтался о их совместной даче, наблюдая за починкой красавицы—Волги и пригревшись на солнышке, что пропустил момент, когда Рудбой позвал его по имени. Вынырнув из мыслей, он вопросительно поднял брови и поднялся на ноги. — Вань, нас тут приглашают на свадьбу, у Петра Алексеевича внучка замуж выходит. — Вся деревня гулять будет, парни, и вы приходите, вона как помогли мне, ласточку мою починили! Я бы тут проторчал до вечера, меня Надька в магазин отправила, пришлось в соседнюю деревню ехать. И ещё телефон к черту разрядился. А тут вы! Побывать на деревенской свадьбе было любопытно. Ваня никогда на таких не был, да и вообще на свадьбах, а тут такой колорит должно быть. Выкупы невесты, или что там. Конкурсы, наверняка, дурацкие будут. И драки. И порванные баяны. Звучало восхитительно. — Мы с удовольствием придем, Петр Алексеевич, — улыбнулся Ваня, подмигивая Рудбою, — спасибо за приглашение. Нужно как–то специально одеться? — Да нет, чего уж там! Приходите в чем хотите. Чем больше народу, тем ж веселее! Выдав Рудбою адрес и объяснив, как проехать до места назначения и ещё раз поблагодарив за помощь, Петр Алексеевич сел в свою ласточку и махнув рукой, скрылся за поворотом. Рудбой, заинтересованно улыбаясь, подошел к Ване. — Ты реально не против пойти? — С ума сошел? Думаешь, я такое пропущу? Ну уж нет. Тем более, нас пригласили! Отказываться невежливо! — Светло куснул колосок и поправил панамку. — Ванечка, ты просто нечто. — Погоди, ты ещё увидишь, как я танцевать буду и в конкурсах участвовать! Накачу домашнего самогона и пойду в разнос! А ой, тебе же пить нельзя, ты за рулем...Ну я немножко, ладно? Рудбой все так же улыбаясь, молча притянул его к себе, крепко обнимая обеими руками. Ванечка с готовностью прижался к нему, обхватывая руками теплое тело, тыкаясь носом в шею, и закрыл глаза. Легкие наполнял знакомый сладковатый запах, заставляющий кровь быстрее течь по венам, где–то близко–близко билось чужое сердце. Кожу грели лучи солнца, внутри клубилось что–что бесконечно горячее и сильное, бессмертное, и Светло на грани сознания подумал, что сейчас смог бы создать самого мощного телесного патронуса.

***

Свадьба была потрясающей. Именно такой, какой представил ее себе Ванечка. И вместе с тем неожиданно уютной и душевной. Длинный–длинный стол накрыли в саду, под тенью разросшейся черемухи. На белой скатерти стояло бесчисленное множество тарелок с едой, горячее, салаты, закуски, соленья, нарезки. Через каждые пару тарелок стояли бутылки с водкой, с мутным самогоном, кувшины с морсом и вином. Гости были как на подбор из 90–х, в аляповатых нарядных одеждах всех возможных расцветок и фасонов, но невероятно общительные и добродушные. Подъехали к самому разгару веселья. Они успели только поздороваться с Петром Алексеевичем, с Надеждой, его женой, и поздравить жениха с невестой, как Светло тут же вежливо, но непреклонно утащила танцевать соседка, грузная женщина за 60, но очень приятная и жизнерадостная. Прыгая с ней под ручку под звуки баяна, и пытаясь не запутаться в собственных ногах, Ваня искренне веселился. С отъездом из Хабаровска подобный вайб исчез из его жизни, почти все старики в Питере были ебаной интеллигенцией и не могли себе позволить хуярить самогон на посошок. Было, конечно, несколько четеньких возрастных соседей, когда они со Славкой и Андрюхой жили в коммуналке в центре. С ними можно было и за жизнь перетереть, и послушать их истории времен развала Советского Союза, и в карты поиграть на кухне. Но их было очень, очень мало. Вволю натанцевавшись сначала с Екатериной, так звали соседку, потом с Татьяной Палной, потом с Валентиной Ефремовной, Ванечка счастливо выдохнул и принялся искать глазами Рудбоя. Тот нашелся быстро, сидел на косо сколоченной лавочке у ствола черемухи и наблюдал за ним, улыбаясь. Светло плюхнулся рядом и вжался в чужое плечо своим. — Потанцуешь со мной? — Только если медленный танец, — Рудбой поиграл бровью и рассмеялся. — Не думаю, что они тут готовы к такому, — медленно проговорил Ваня, залипая на чужой теплых смех, — но я что–нибудь придумаю. Пошли пожрем? Еда была вкусной, домашней, сразу видно, приготовленной с душой. Отвесив кучу комплиментов Надежде, как главной хозяйке, Ванечка опрокинул рюмку водки и закусил маринованным огурчиком. По телу разлилось тепло, а новые идеи досуга полились в голову непрерывным потоком. Он участвовал в конкурсах. Танцевал. Игрался с собакой, бегающей по ограде на цепи. Собрал вокруг себя всех соседских котов, перететешкав их всех и закормив колбасой, одолженной со стола. Учился играть на баяне у соседа дядь Коли, путаясь в куче кнопочек, но всё–равно с энтузиазмом продолжая. Потом нашептал дядь Коле что–то на ухо, подтащив ещё другого соседа Серегу с гитарой, нашептал ему тоже. С заговорщеским видом отошел, потирая ладони. Выпил морса и взяв Рудбоя за плечо, потащил за баню, к яблоням. На улице вечерело, солнце медленно клонилось к горизонту, окрашивая небо в красные и фиолетовые цвета. Сад и огород погружались в темноту, разбавляемую тусклым светом из сеней, от соседских окон и пурпурными отблесками от мангала с шашлыком. Раздалась медленная, тягучая и красивая мелодия, и Ванечка, сверкнув глазами, взял Рудбоя за руку. — Потанцуем? Они были надежно скрыты бревенчатой баней и яблочными деревьями. Рудбой улыбнулся и притянул Светло в свои объятия, медленно покачиваясь под музыку и зачаровано смотря в глаза. — Знаешь, когда я понял, что влюбился в тебя? — тихо спросил он, не отрывая взгляда. Внутри у Вани все перевернулось и стало тепло–тепло. — Когда услышал, как я играю на баяне? Рудбой засмеялся, и взгляд стал ещё нежнее. — Тогда я влюбился в тебя второй раз. Что ты подумал, когда нам перед мордой вылетела та легковушка? Ванечка моргнул, вспоминая свои ощущения в тот момент. — Сдохнем, зато вместе. Оптимизм мое второе имя, ты в курсе. А ты что подумал? Он вдруг вспомнил, как они курили после, на парковке, и Рудбой не стал отвечать на этот вопрос. — Я подумал, что если мы сейчас разобьемся, и кому–то нужно будет отъехать на тот свет, то лучше пусть это буду я, но только не ты. Ваня замер. В легких будто за секунду пропал воздух, и стало нечем дышать. Рудбой, добрый, замечательный, красивый, умный, смешной Рудбой, при одной мысли о котором внутри порхали ебаные бабочки, говорил ему такие вещи. На абсолютно трезвую голову, полдня наблюдавший, как Ванечка развлекается на чужой деревенской свадьбе и творит всяческую дичь. Рудбой, смотревший на него как на что–то потрясающее и невозможно красивое, хотя самым потрясающим тут был он сам. — Я тебя никому не отдам, — тихо сказал Ваня, глядя в серые глаза, — так и знай. — Одинаково, — улыбнулся Рудбой и поцеловал его. Поцеловал сразу жарко, мокро и глубоко. У Ванечки подкосились ноги, и он повис на широких плечах, отвечая, толкаясь языком в чужой рот. Голову затягивало красным туманом, в ушах зашумело. Его сжимали все сильнее и сильнее, судорожно скользя горячими ладонями по спине. Прикосновения обжигали. Изо рта рвались наружу низкие стоны, захотелось всего и сразу и прямо сейчас. Он просунул одну руку под чужую футболку, провел ладонью по напрягшемуся животу вниз, по дорожке волос, за пояс штанов. Охватил пальцами каменно стоящий член сквозь белье и сжал. Рудбой толкнулся в руку и зарычал прямо в поцелуй. Ваня застонал и, собрав в себе все силы, которые у него были, отодвинулся, тяжело дыша. — Я отсосу тебе сейчас прямо здесь. Евстигнеев пару раз ошалело моргнул, пытаясь сфокусировать поплывший взгляд и шумно выдохнул. — Ты меня с ума сведешь, нахуй, Ванечка. Мне вообще весь мозг отключило. Поехали в гостишку. Только перекурим сначала, а то до первого столба. Светло согласно кивнул, пытаясь успокоить дыхание. Он действительно был уже готов опуститься на колени прямо здесь, за чужой баней, под яблонями. Пиздец. Мозги снесло нахуй с ошеломительной скоростью. Он закурил, глубоко затягиваясь дымом. Рудбой рядом чиркнул зажигалкой, в темноте осветившей его лицо оранжевым светом, и Ваня увидел его дикие глаза. Да что там отсосать, ещё пара минут таких поцелуев, и его бы разложили прямо здесь, и он не был бы против. Такого животного желания он не испытывал никогда в жизни. И это слегка пугало. Выдохнув дым, он огляделся по сторонам. Совсем стемнело, от сада раздавались уютные звуки вечерних посиделок, и тянулся вкусный запах жаренного мяса. Затушив окурок в ржавой банке из–под каких–то консервов, он ещё раз глубоко вздохнул и обернулся на Рудбоя. Тот быстро прижался своими губами к его, в почти целомудренном поцелуе и потянул за руку к уличным воротам. Попрощавшись со всеми, кто попался им по пути через сад, они почти добрались до ворот, как вдруг Рудбой остановился как вкопанный на идущих вниз ступеньках под навесом. Ванечка, задумавшись, и шедший следом, чуть не впечатался носом ему между лопаток. С недоумением он выглянул из–за широкой спины и увидел старую, с длинными седыми волосами женщину, наверняка очень красивую в молодости, с пронзительным взглядом, пробирающим насквозь. Однако, в этом взгляде не было негатива или злости, и Ванечка вежливо склонил голову, поздоровавшись. А что вообще происходит? — Здравствуйте, Марья, — Рудбой звучал настороженно и слегка сдвинулся в сторону, закрывая Ваню собой. Стало вообще ничего не понятно. — Ну что ты его прячешь, Иван! Познакомь нас! — голос женщины звучал приглушенно, но властно и уверенно. Боже, да кто это? Его бабушка? Не выдержав, Ваня высунулся из–за Рудбоевской спины и протянул женщине ладонь. — Ваня, очень приятно познакомиться. — Марья, — она пожала ему руку, и его будто кольнуло током. Глаза внимательно оглядели его с ног до головы и остановились на Рудбоевском кольце на пальце. На лице женщины отразилось удовлетворение. — Ну что ты, боялся, что обману? Или скажу, что не подходит тебе? — она в упор смотрела на все ещё напряженного Рудбоя. — Когда же ты, олух, поймешь, что я тут вообще не при чем? Мое дело было кольцо тебе отдать, тебе это нужно было. А кто к душе твоей притянулся, меня абсолютно не касается. Это дело ваше. Хороший парнишка, береги его. И, легко шлепнув его ладонью по плечу, Марья медленно пошла в сторону сада, навстречу тихой музыке и вечернему шуму. — Спасибо, — растерянно сказал Рудбой ей вслед и обернулся к Ване. — Вань, я нихуя не понимаю, расскажешь? — у Светло голова уже пошла кругом от абсурдности происходящего. — Это же не твоя бабушка? — Не бабушка, — Евстигнеев вздохнул, — в машине расскажу, идем. Отъехав от чужих ворот, Рудбой начал рассказывать. Что когда он только начал ездить в рейсы, ещё даже до Охры, практически сразу после развода с женой, была у него загрузка в этих краях. Зима, -30 на улице, едет он по заснеженной трассе и тут видит, как по обочине ковыляет старушка. А ему строго–настрого запретили брать посторонних в кабину, особенно посреди трассы, где кругом лес и ни одной живой души. Сколько леденящих кровь историй он услышал от мужиков, с которыми работал. Но жалко стало бабушку. Остановился, предложил подвезти. Та согласилась. Он напоил ее горячим чаем, предложил бутербродов, которые взял с собой с завтрака. Пара осторожных вопросов, и он выложил ей все, как заколдованный. И про жену, и про измену, про то, что начал пить и торчать, вообще все рассказал. Та внимательно на него посмотрела и, порывшись в вещах, достала из старой потрепанной сумки кольцо с руническим ставом. На моменте про кольцо Ваня удивленно вздохнул и взглянул на свою руку, где это самое кольцо тускло блестело на пальце. — Она мне сказала что–то вроде тот, кто тебе нужен, сам появится, как вот этот снег на голову, и кольцо с тебя снимет. Я, конечно, ей не поверил. Да кто в такое поверит? Но обижать не стал, тем более, раз я ей помог, ничего дурного в этом кольце быть точно не могло. Так и носил почему–то все эти годы. — А я снял, — задумчиво протянул Светло, разглядывая ладонь. — Ты поэтому так странно на меня смотрел? — Да. Сразу вспомнил про нее и про то, что она сказала. Чем черт не шутит, на дорогах столько всего странного происходит. А когда мы с ней столкнулись, мне стало вдруг страшно на минуту. — Что она скажет, типа все это ошибка и я вообще не то, что тебе нужно? — Типа того. Но во–первых, всё–равно все случилось так, как она тогда сказала, а это значит, что все правильно. А во–вторых, все, что мне нужно знать на самом деле, вот здесь, — Рудбой прижал ладонь к своей груди, не отрывая взгляд от ночной дороги.

***

Завалились в номер они уже практически ночью. Погладив и покормив Гришу, Ванечка скрылся в душе и по привычке проторчал там почти сорок минут, отмывая всего себя целиком, до скрипа. Изо всех сил старался не думать о Рудбое и поцелуе за баней, но скользнул мыльными пальцами себе между ягодиц, и в голове начали вспыхивать одна за одной горячие картинки, отдаваясь тяжестью внизу живота. Выругавшись, он быстро смыл с себя всю пену, выжал мокрые волосы и завернулся в полотенце. Рудбой, увидев его, выходящего из ванной, материализовался рядом и, облапав за зад, снова полез с поцелуями. Через несколько секунд, Ванечка, полностью деморализованнный и еле стоящий на ногах, простонал в чужие губы: — В душ, бегом. Тот, напоследок лизнув его в губы, скрылся в ванной. Светло рвано выдохнул и потряс головой, пытаясь прийти в себя. Нужно немного разума. Пожалуйста. Вытряхнув свой рюкзак, он нашел смазку и ленту презервативов, сложил все это на тумбочку. Приглушил свет, оставив горящие ночники и развалился на кровати. Было очень нервно, первый подобный опыт, ещё и с Рудбоем, от которого он дурел, просто находясь рядом. Конечно, он знал, что одно прикосновение и дурацкие мысли вылетят из головы, словно птицы, но блядь. Всё–равно было страшновато. Рудбой не провел в ванной и пяти минут. И никакого полотенца на нем не было. Ванин взгляд против воли сполз по разрисованному торсу вниз. Вставший член был практически прижат к животу, длинный, красивый, с влажной крупной головкой. Ваня ощутил, как рот наполняется слюной и воздух в комнате густеет. Он хочет отсосать мужику! Блядь. — Ты что там, дрочил в душе? — он не сводил горящего взгляда с Рудбоя, раскрасневшегося и растрепанного, и такого красивого. — Я просто думал о тебе, и у меня встал. — Я очень нервничаю, иди быстрее сюда, — слова помимо воли вырвались изо рта, и Ваня на мгновение раздраженно прикрыл глаза. — Я тоже очень нервничаю, — через мгновение доверительно прошептали ему в ухо, и сверху опустилось горячее тяжелое тело, — но я так тебя хочу, что просто пиздец. На шею опустилась шершавая ладонь, а рот накрыли чужие губы. Возбуждение затапливало со скоростью света. Ваня застонал, впуская внутрь чужой наглый язык, скользящий по его языку, задевающий кромку зубов, и снова к языку, сплетаясь друг с другом. Мокро, грязно, потрясающе. Хотелось прижаться ближе, ещё ближе, и он заерзал под горячим телом, закидывая ноги на рудбоевскую поясницу, раскрываясь. Обожегосподи. Твердый член уперся между ягодиц и заскользил по расселине, выбивая из головы последние остатки разума. Блядь. Воздух казался раскаленным и обжигал легкие с каждым вдохом. Рудбой разорвал поцелуй и спустился ниже, куснул за челюсть и сжал зубы на шее, одновременно двигая бедрами и сжимая чужое тело в руках. У Вани потемнело в глазах и вырывался какой–то хриплый, умоляющий стон. Рудбой, заинтересованный такой реакцией, укусил ещё раз, оставляя чернеющий засос, и Ваня застонал громче. Сука. Он будто падал в бесконечную темную пропасть, не соображая вообще ничего из–за тяжелого возбуждения, растекающегося по венам. В глазах мерцало, все смазалось. Пальцы вплелись в светлые волосы, и он прижал чужую голову к себе сильнее. Его снова укусили. Под веками вспыхнули красные круги, а бедра подкинулись вверх сами по себе, ещё ближетеснее. Руки скользили по телу, то кончиками пальцев, то с сильным нажимом, лаская, щипая, дразня, сжимая, словно в тисках. Он пытался погладить чужую спину, рвано двигаясь под тяжелым телом, но зубы Рудбоя сжались, и мир на секунду погас. Член стоял колом, и, кажется, истекал смазкой, потому что между животами было мокро. Чужой язык лизнул его шею, зализывая укусы, подбородок и щеку, пробрался к уху, и Ваню подбросило на кровати, чуть не скинув с него Рудбоя. Тот успокаивающе что–то забормотал, и потянул за волосы, утягивая в глубокий поцелуй. Ване казалось, что он закончился как личность, и его больше не существует, есть только его физическая оболочка, медленно отъезжающая и сходящая с ума. А Рудбой все целовал и целовал, разгоняя по телу стайки мурашек и горящего огнем желания. — Трахни меня уже, пока я с ума не сошел, — еле выдавил из себя Светло в чужое ухо. В ответ его поцеловали в ключицу и потянулись к тумбочке. Думать и сомневаться Ваня был уже не в состоянии, внутри тлело одно единственное желание — принадлежать Рудбою. Его коснулись скользкие пальцы, и снова больно укусили в шею, выключая из реальности, и когда его выкинуло обратно, внутри уже скользило два пальца. Это было странно, но скорее приятно, чем нет. Дразняще. Чужая сила манила, вечный контроль хотелось отдать, избавиться хотя бы ненадолго, и просто раствориться в концентрированном удовольствии, забыв обо всем. Такое происходило впервые, и Ваню сводило с ума каждое мгновение. Его сводил с ума Рудбой, его запах, и вкус, его тяжелое горячее тело и наглые руки. Ещё укус, вспышка темноты, хриплый стон в чужое ухо. Третий палец, сменившийся угол, закатившиеся глаза и бешено стучащее сердце, готовое вотвот отказать. — Ты такой охуенный, это просто пиздец, — рычащий Рудбоевский голос в уши заставил вцепиться в широкие плечи ногтями и двинуть бедрами. — Потерпи немного, я постараюсь аккуратно. — Укуси меня, — прошептал Светло. На шее снова сомкнулись зубы, и Рудбой медленно, одним плавным движением вошел до конца и замер. Ванечка тяжело задышал, пытаясь вывезти одновременно все навалившиеся ощущения и не ебнуться окончательно. Резкое чувство наполненности было непривычным, странным, он распахнул глаза и встретился взглядом с Ваней, нависшим над ним. Серые глаза были черными от возбуждения с затопившим радужку зрачком. И смотрели собственнически, присваивая, привязывая к себе намертво. — Двигайся, — выдохнул он в губы Рудбою. Пара движений, чтобы подобрать нужный угол. Синяк на чужом плече от сжатых зубов, от того, что слишкоммного. Когда член проехался по простате, а его продолжали сжимать и кусать, Светло окончательно съехал с катушек. В глазах почернело, последняя связь с реальностью лопнула, остался только Ваня и обжигающее, всепоглощающее чувство чужой власти, отданной добровольно. Что было дальше, он перестал осознавать, проваливаясь в омут изматывающего удовольствия, сладкой боли от укусов, безумия и РудбояРудбояРудбоя. И когда его отключило совсем, он так и не понял. С трудом приходя в себя, Ваня хрипло выдохнул. Реальность медленно прогружалась в голове. Шея болела, задница немного саднила. Но внутри было спокойно и по хорошему пусто. Он вынырнул окончательно, и вдруг почувствовал себя погруженным в тепло со всех сторон. Моргнув, и кое–как сфокусировав зрение, он понял, что лежит в кровати, и его руками и ногами обнимает спящий Рудбой, прижав к себе как можно ближе. Стало по–настоящему спокойно и хорошо. Он ткнулся губами ему в плечо и провалился в сон.

***

— Кофе в постель? Ты смотри, я быстро привыкаю к хорошему, — Ванечка широко улыбнулся и чмокнул небритую щеку, забирая свой бумажный стаканчик. — Это разовые акции, загрузимся и будем снова завтракать в придорожных кафешках. — Сказал Рудбой и напряженно уточнил, — будем же? Светло глотнул кофе и, вскинув брови, потянулся, приложив ладонь к чужому лбу. — Жара вроде нет, так хер ли ты бредишь, Вань? Я на удаленке, мне похую, откуда работу работать. — Ну постоянно жить в тачке... — Ну надоест тебе жить в тачке, в город вернемся, хату снимем. Мне без разницы, ты же рядом. У Рудбоя как–то странно моргнули глаза и он отвел взгляд. Ванечка только понятливо вздохнул и сказал, глядя в экран телефона как в зеркало: — Пиздец ты меня разукрасил, я теперь на леопарда похож. Рудбой внимательно оглядел его шею и плечи, покрытые синяками и засосами, извиняясь, чмокнул в плечо и жарко прошептал в ухо: — Обожаю леопардов.