Painkiller

давай, иди, ищи в душе моей сокровища но все, кто был там, гибли от зубов чудовища

за то время, что в душе шумела вода, мира успел остыть и смерзнуться до состояния три века назад забытой на самой нижней полке морозильника курицы. разве что не посинел, но в неудобоваримый, несъедобный камень, не способный даже выпустить шипов, превратился. слишком резко накатывает осознание того, что и с кем он натворил, как только что кому трахал — не трахал совсем, по-другому это называется. он за это время на себя в отражение в стекле насмотреться успел — на царапины и засосы, на разъёбанные губы, и расхерачиться об мысль, которая внутренности консервным ножом вскрыла: он маге, кажется, только что изменил. никогда такого чувства не возникало. сколько бы разной степени блядскости шалав через него ни проходило, ни одна из них не вызывала этого болезненного, виноватого сразу перед обоими нытья в желудке. а кома — смог, кома в себя затащил и увлёк, кома отвлёк от маги, с комой было так охуенно, что... да. что больше всего на внутренний взгляд это походит на измену, вопрос только — кому, маге всё-таки или себе. — ты просил. мира подталкивает, не глядя, по столу к камилю электронку. горбится, приваливается боком к ледяному стеклу, хлебает шумно из стакана — воду было искать лень, нашёл недопитый вискарь, тоже хорошо. — ещё есть, если хочешь. ну, или в-воду там найди, я не ебу, делай, чё хочешь вообще, шмотки если какие н-надо. ты и так уже сделал всё, что хотел. пришёл, совладал, под рёбра вгрызся, походу, через инфест и не меньше, переметил мою шкуру, и я тоже сделал всё, что хотел, и всё это было честно, добровольно, равноценно, поэтому, блядь, бери вещи, какие хочешь, я не против. только дальше не залезай, ради христа. — всё норм у тебя? не болит? мазь есть так-то. — всё заебись. если, конечно, в расчёт не брать то, что у комы внутри мысли путаются до сих пор, но даже так желают быть озвученными. только не нужно это, опасно и глупо, точно иметь последствия будет. но кома уже дел натворил таких, что дальше, кажется, хуже уже не будет, просто некуда дальше, и так себя в яму зарыл, в которую сам и прыгал, причём полностью добровольно. — на мне твои шмотки болтаться мешком будут. камиль на стул садится, к электронке тянется, пар сладкий вдыхая, и с миры взгляд цепкий не сводит. не в размерах ведь дело, коме плевать глубоко, что и как на нём висеть будет, и решает вслух это озвучить. — и тебе нравится на меня смотреть, разве нет? кома не просто суицидник, он шахид ёбаный, себя взорвать пытается и миру вместе с собой в могилу унести, но так хотя бы честно, не столько к себе самому, сколько к мире, у которого в голове какой-то ящик пандоры, не меньше. и камилю очень его открыть хочется, даже если внутри будет что-то, способное убить его одним только взглядом. — ты ебанутый, мир. кома снова затягивается и пар под себя выпускает. говорить о таких вещах тяжело, но нужно, иначе загрызёт заживо и жить спокойно не даст, болеть и ныть будет, упущенное и не сделанное. а жалеть о сделанном куда менее безболезненно. — он же всегда у тебя перед ебалом, жопу ставлю, что даже голый. ставка, вообще-то, сомнительная очень, учитывая, чем они занимались, но коме как-то резко насрать на всё становится. — а ты на мои стримы на меня дрочить приходишь. во взгляде у комы не то вопросы, не то упрёк, но беззлобный и мягкий, миру он не винит ни в чём, только разобраться хочет, чтобы недосказанности не было, её и с ильёй хватает столько, что дышать иногда тяжело становится. — как это называется, мир? наверное, так и выглядят допросы, когда хороший коп постепенно превращается в плохого, к рукоприкладству готовый, но на миру руку камиль поднимать даже не думает, слова только использует, которые ничуть не лучше ударов. — извини, что лезу, но ты словно сам не знаешь, чего хочешь. и ведь правда мира в душу к нему не просил лезть, вообще ни о чём таком не просил, словами не разбрасывался, не обещал ничего, это кома там анализировать что-то пытается, в моменте в психолога заигравшись. только даже если остановиться захочет — не сможет. потому что, не осознавая, сам к мире прикипеть успел, даже толком лично с ним не общаясь, как подросток, и мира зелёный свет ему дал, позволил через границы переступить, чтобы кома из этой трясины выбраться не смог. — или просто цепляешься за что-то, не ебу. кома плечами жмёт, пар в сторону миры выдыхает. и, не сдержавшись, добавляет: — а может, ты просто чернильница. не осуждаю, мир, со всеми бывает. и смеётся тихо, почти расслабленно, искренне при этом, тяжесть атмосферы разрушая неосознанно. — чернильницы — это те, которых ебут. а не которые. отзывается мира мгновенно, но криво и только на последнее из того, что слышит. и усмехается даже в тон, в лице вроде как меняется, только взгляд остаётся закрытым, стылым, запертым внутри себя, как будто бы есть смысл от комы прятать что-то, когда все кишки перед ним уже наизнанку вывернул, подпустил так близко, как никого. — до кафирской бляди мне д-далековато, не думаешь? он больной, ебанутый, он читал сраный магин коран, он знает, что бывает со всеми ебнутыми правоверными фанатиками, он сходил с ума и думал, что найдёт способ как-нибудь к маге да процарапаться, когда был моложе и глупее, наивнее. только годы прошли, в маге ничего не поменялось, в нём — тоже, и всё это уже утратило смысл. кома дело говорит. и хлещет словами ядрёнее, чем разор своей сраной плёткой, тоже вроде как по делу — мира и сам себе мозги этим вопросом ебал, только ответа не нашёл. ему казалось, это логично. просто пялиться на магу и дрочить на него — донное дно, потому что он знает, ничего и никогда между ними не будет. кома зацепил, сначала — ебалом смазливым и похожим, а потом... потом зацепил чем-то ещё, ради чего стоило снова и снова возвращаться на один и тот же канал, потому что кома там не только голый сидит, но ещё и орёт со всякого, ухмыляется и бесится, живёт и дышит прямо в кадре. но этого мира и сам не понял. а когда осознал — было уже поздно с этим что-то делать. делиться этим с камилем он, конечно, не видит абсолютно никакого смысла — только всякими дрянными левыми мыслями кормить, лишнюю надежду давать, у которой ни основания, ни корней, ничего плотного, надёжного и хорошего. — ебанутый — да, я. всё верно. только не помню, когда ты успел в м-мозгоправа из дотера переучиться. надо дальше и больше, надо сказать что-то, что всё объяснит и поумерит комин энтузиазм. потому что кома лезет, по локоть свои руки пытается в миру засунуть, и этот план — говно полное, мире не надо, у миры от этого так неоднозначно и запутанно болит всё, что лампочку в этом пыльном чулане лучше не включать — на свет ничего привлекательного не вылезет, уборку там наводить страшно и опасно для жизни. мира подсобирается весь, скрючивается на подоконнике по-идиотски, подтянув колено к груди — будто отстраниться хочет, огромный и дурацкий. затягивается снова, дымом горьким, чистым, никакими отдушками не замаскированным. и за волосы буквально сам себя дерёт, чтобы посмотреть камилю в глаза, тяжело и увесисто. — и чего я хочу, я знаю. смотреть на тебя прикольно. дрочить тоже. м-могу себе позволить, как свободный человек, хоть отвлекаться на что-то ради разнообразия. вот, ещё отвлёкся, и ты тоже. тебе, вроде бы, понравилось всё, нет? чего ещё н-надо теперь? — как свободный человек, да? не то что бы кома любитель за слова цепляться, но тут сам бог велел, не иначе, или чёрт, потому что бесы в ребро так тычут, что кожу тонкую вот-вот продырявят своими вилами. мира себя свободным называет, за магой словно больше не прячется, и камиль не знает, забавляет его или пугает. а может, и то, и другое в равной степени. у миры и правда в голове бардак, который вывозить только бульдозерами, а керри баратрум звучит для него слишком убого. но камиль уступчивый, если надо — и на тройке посидеть может. и там уже всё смотрится почти даже адекватно. — и дрочить тебе на меня прикольно, охуеть. всё-таки, складывается паззл. криво, косо, через силу, но складывается ведь, для комы, по крайней мере, который всё понимает и ничего одновременно. может, и мира тоже понимает, только вытаскивать это клещами нужно, даже если брыкаться начнёт. — бухать бы тебе поменьше, мир, совсем ты поплыл. камиль головой качает, а сам — уголками губ улыбается, лукаво так, словно они с мирой местами успели поменяться, и дьявол здесь он теперь, сидит, искушает на самые страшные грехи, и не чувствует никаких угрызений совести. — давай я тебе велик дам, со мной проветришься, тебе надо. кома не думает о том, что почти на свидание зовёт, глупое максимально, сахарное, просто мысли на миру вываливает, не давая и минуты переварить их. или себя — выглядит мира так, словно жрёт себя сейчас заживо, и останавливать это как-то нужно. — только я постримить днём хотел. он снова пар тянет и на миру нечитаемым взглядом смотрит. камиль гордый, упрямый, с чувством собственного достоинства, через которое переступить сложно, и вслух просить остаться на подольше не будет, это уже совсем наглость какая-то, за рамки выходящая, но никто и не говорил, что просить нужно обязательно прямо. — у меня комп в говне, хуярю с пингом косарь, хуй знает, как с таким стримить, так в падлу разбираться. мира всем своим видом просит не лезть глубоко, не обсуждать то, что было, в слишком искренней манере, и кома слова выбирает подходящие, чтобы и мира себя слишком уж хуёво не чувствовал, и понял максимально посыл, который камиль в слова вложить усердно пытается. мира смотрит дико и моргает медленно-медленно, с задержкой такой характерной, как будто бы комп грузится и сквозь какую-то настоебавшую ошибку в загрузке продраться пытается. может, кома не понял? может, кома не прочухал, что его только что нахуй корректно послали, что мира намеренно, целенаправленно тычет его носом в то, что всё, что между ними было только что — херня, случай, просто прикол? вроде, нет. вроде, кома не дурак, не дебил и не даун, только он почему-то всё равно внимание обращает куда попало и чушь несёт такую очевидную, что даже странно — в этой своей нет-я-не-прошу-я-просто-пассивно-намекаю манере просится... что? остаться? время провести? зачем тогда, если пинки под рёбра его на эмоции не выводят? зачем вообще так? взгляд у миры подозрительный и напряжённый, лицо складка между бровей искажает настолько глубокая, будто от неё теперь навсегда вмятина в мозгу останется. под черепушкой мечутся мысли разбросанные, в которых не разобраться, от «в смысле, тебе похуй?» до «в смысле, как ты так легко отъёбываешься и тему переводишь?» и «тебе самому ок такое предлагать м-н-е?». кома выбивает из колеи лёгкостью и согласностью, умением отступить в нужный момент и перевести внимание миры так, что он перестаёт понимать, а с чем, собственно, должен бороться. в какую сторону воевать, если больше к тебе не лезут? от чего защищаться? мира сам — огромная, дикая пантера, готовая зашипеть и ебало рассадить пополам в случае чего, и сейчас она в ахуе, что на неё не нападают. может, следует из животной логики, её пизданут позже, палкой сразу по хребту, а может, и не станут, может всё можно оставить так, как есть, и никакого перераздела территории не будет — наоборот, жратвы свежей подкинут. за такое можно и погладить даться. — к-какой тебе велик? ты, во-первых, с задницей растраханной уедешь только до ближайшей мусорки. во-вторых, только что вообще никуда ехать не хотел. отзывается он, не теряя настороженности, на камиля глядит цепко, оценивающе, понять пытается, что в чужой башке творится, что там за бардак и пиздец. но не отказывает. на словах — нет, скорее подачу отбивает и ждёт, что кома делать будет, потому что в нём сам и запутывается. потому что по-другому не умеет. потому что не понимает вообще, нахера камиль это всё говорит, и чего ему от него надо, если не душу раскорчевать и не... не просто потрахаться, что ли? мира знает, что его можно хотеть, и знает, что он — не тот человек, которого, блядь, зовут кататься на великах. — и стримить ты и так можешь. кому не похуй на пинг, если ты опять за-застегнуться забудешь. нормально и быстро согласиться — нет, не его история. но мира осторожно-осторожно расслабляется, стекает с подоконника на стул напротив камиля, без перехода и времени на отдышаться после сиги в рот сует собственную электронку, дышит паром, как дракон в режиме выжидания и наблюдения. — или это такой план, чтобы илюха м-мне ебучку всё-таки сломал? поймёт же. мира говорит о хуйне. кома не просит прямо — он прямо не соглашается, он задаёт вопросы, но все вопросы — как будто бы не о том, о чём сами буквы-звуки говорят, они все — как будто бы одно большое «ну, допустим, да, и нахуя это тебе, кома?». — да не сломает он тебе нихуя, чё ты ссышь. камиль даже в лице практически не меняется, всё также ухмыляется по-лисьи, точно план вынашивает, а плана и нет, кома просто в омут с головой бросается, даже не думая отступать и сдаваться. да и как тут сдаться вообще, когда мира напрямую его на хуй послать не решается, а это всё ещё, вроде как, мира, и церемониться он вряд ли стал бы, если только сам не хочет камиля оставить, подсознательно или нет. — на меня повыёбывается, обиду кинет и общаться перестанет. оттает потом и переключится на своего азиата, а мне все грехи простит. ты же не виноват, что... что тебя я хочу, а не его, и что от тебя у меня крышу сносит ураганным ветром без возможности починить, тут только дом новый строить. — что я на тебя запрыгнул. я же добровольно на это пошёл, ты меня не заставлял. камиль говорит как бы между прочим, но всё равно и дальше миру носом в очевидные факты тычет, что да, добровольно, по согласию, чуть ли не из любви, прости господи, и охуенно всё было так, что кома повторить готов, когда заднице легче станет. мира прав, в конце концов, хотя бы в одном — растрахан он слишком хорошо и качественно, до сих пор пустоту внутри чувствует, хоть вставляй что-то на замену внутри, чтобы не так хуёво было, но если камиль и готов к самого разного рода безумствам, то не игрушкам уж точно, ему бы просто такой опыт до конца пережить и переварить. — если чё, я ему прямо скажу, что он не в моём вкусе. он морщится на секунду, словно причины в голове перебирает, по какой конкретной илья для него друг только, а не партнёр и не любовник, и находит одну, наверное, самую важную. — он слишком давить любит, это пиздец. мне нахуй не надо, чтобы меня под себя продавить пытались. а ты не пытаешься, мир, ты меня к себе подпускаешь, ёбнутым и опасным, так, что тебе довериться хочется, и я ведь доверяю, как ебанат последний. — а ещё мне долбоёбы нравятся. и на миру взгляд многозначительный бросает — вот ведь, сидит долбоёб один, прямо на соседнем стуле, себя самого и кому боится, шерсть практически поднимает. но камиль вреда причинить не пытается, наоборот, погладить хочет, а не ошейник нацепить, приручить лаской, не кнутом, он же не браконьер ёбаный, деликатно всё пытается —редкий, всё-таки, зверь. — видимо, потому что я сам долбоёб. мысли, спутанные в клубок, хаотичные, пока он под мирой лужей растекался, сейчас в кучу собираются, форму обретают, вслух, наконец-то, звучат. — нихуя противоположности не притягиваются, в курсе? — физике это скажи. м-магниты там, плюсы-минусы, слышал о таком? — отфыркивается мира практически мгновенно. — ебать, столько лет жил и в душе не ебал, что я магнит, всей семье расскажу, пусть тоже охуеют. только блядская физика работает только в физике, у неживых объектов, без чувств и эмоций, кома уверен, дай их магниту и он в отчаянии будет, что с точно таким же, как он, даже просто рядом не может быть. но он, славу богу, и впрямь не магнит, человек из плоти и крови, и мира его не отталкивает, наоборот, тянет к себе поближе, а камиль на это ведётся. мира выдыхает. глубоко выдыхает, отпуская часть какого-то ебущего и жрущего внутренности напряжения, потому что кажется: камиль не пиздит. честно говорит, так, как есть, выкладывает всё, объясняет, а главное, не пытается уговорить и надавить. мира ведь тоже не любит, когда за ошейник тягать начинают. и в словах его есть смысл, в последних, он же вот, сам только думал о том, что есть в коме что-то от него, от его версии прошлых лет, ретивой и открытой, не заскорузлой, такой же осторожной и ценящей свою свободу, где-то — отчаянно безрассудной. может, поэтому кома где-то этой своей уж слишком, подозрительно мягкой, обманчивой как будто деликатности наскребает и умудряется не давить. если, конечно, нахер закрыть глаза на то, кому кто там нравится. нравиться коме может и секс. и морда мирина тоже. нет, нет в этих словах ничего такого, их надо просто проскипать пока. но почему «пока»? — и если тебе долбоёбы нравятся, то в-вообще не понимаю, хули ты тут забыл. я самый адекватный, зды-д-д... блять. даже язык ему не даёт нести хуйню настолько уж явную — и впервые мира раскалывается тихим, хриплым смехом. настоящим, чистым, дергающим углы тонких, жёстких, неулыбчивых губ. — здра-во-мыслящий человек, да. столько иронии в этом неприкрытой — хоть жопой жуй. и ни одной капли серьёзности, только очередной финт ушами, ловко прикрывающими миру от всего этого серьёзного, сложного, непонятного, того, о чём сейчас не хочется ни думать, ни говорить. — и тоже ебал в-все эти попытки под себя подмять. не люблю, знаешь, волк — не лев, в цирке н-не выступает, ауф, братья, всем салам, всё такое. и всё-таки договорить надо. все точки расставить над всеми дурацкими буквами, которые этого требуют, и там уже — снова важным будет только мнение камиля и степень его отбитости. ради этого, чтобы в чужих мыслях убедиться и разобраться, мира с места поднимается и пальцы в мокрые волосы его запускает, потягивает легонько, на себя прося взгляд поднять, капли смахивает с худых плеч, трогает и тянется неосознанно. — поэтому я тебе н-ничего не буду ни говорить, ни обещать. это не «вместе», к-камиль. хочешь время п-провести — хуй с тобой, оставайся, доступ от компа дам. согласен? соглашайся, камиль, — мелькает в щурящихся до боли, всматривающихся в лицо, чистое и светлое, глазах, — соглашайся, потому что я, кажется, да, и может быть ты окажешься охуенно прав. может, подобное и должно быть с подобным. кома ведётся на руку, ласковую такую, что с ума сойти можно, и глаза от этой ласки прикрыть хочется, но камиль держится, смотрит снизу вверх, щурится только больше, с каким-то совсем уж дурным блеском в глазах, и кивает мире — согласен, как вообще отказаться можно? — я без вебки не стримлю. как это со стороны выглядеть будет — максимально очевидно. вот он, свежий, с кожей целой, кружок записывает, чтобы с утра на квартире миры очевидно затраханным сидеть, на всю свою аудиторию, и если дома ещё можно было бы придумать подходящие отмазки, то фон мириной квартиры оправдать нет ни единой возможности. но, с другой стороны, он никому и ничего не обязан, так ведь? — я бы на твоём месте на фоне не маячил, если илюха на стрим зайдёт. а он зайдёт, поймёт, чё у меня за дела были, а его к такому готовить надо. к «такому» — явно не только про секс, камиль тоже свободный человек, спать может, с кем только захочется. он про более глубокое, корнями прорастающее так глубоко, что не вытащить голыми руками. — на крайняк скажу ему, что въебался в толпу проституток. смех у камиля тихий и хриплый, искренний, одному мире направленный, живостью своей человеческой кома делится, доказывает, что его того-чего-нельзя-называть хватит им двоим с головой, чтобы из ямы выбраться. — и я, раненый, смог добраться только до тебя. поэтому я у тебя на хате. считаю, звучит правдоподобно. — ты если раненый, то только в голову. в детстве. потому что тебя бухая акушерка уронила. других причин тому, почему кома не бежит отсюда нахуй, втыкая пятки в задницу, у миры нет. не придумывается, не отыскивается, и нет сейчас никакого желания этим заниматься — вот он, сидит, ржёт, как дурак (на самом деле совсем нет, но мире кажется это чем-то настолько осторожным, тихим и бережным, что это обязательно надо обосрать хотя бы в мыслях), соглашается на всякую нездоровую хуйню, от которой любой нормальный человек бы постарался отмыться. странно это. непривычно. болезненно вплоть до того, что мире и самому теперь в какой-то момент по-детски хочется, чтобы на стрим залетел не только илюха, но и мага, чтобы знал, видел, сука, но это полная дурь, его достоинства не достойная совсем — это тушится, гасится и запинывается под рёбра. не будет он так себя унижать. — просто на всякий сы-случай напомню, что пуговицы к рубашкам не просто так пришивают. ну, просто вдруг ты ждал всё это время, когда тебе кто-нибудь об этом расскажет. и тогда ничего, за нормального человека тебя в-выдавать можно будет. нельзя. не получится нихуя, потому что кома больной, кома ебнутый, точно настолько же, насколько ебнутый сам мира, и если у него под рёбрами все ещё ноет, если где-то там, на костях изнутри до сих пор выбиты образы маги, далекого, недоступного, желанного трепетно, как желают святынь, то всё равно сейчас эта боль оказывается замьюченной, как заебавший тиммейт в пабе. демоны миры, зачарованные этим хриплым смехом, прислушиваются остро и укладывают головы на колени камиля, потому что хотят понаблюдать за этим живым хитровыебанным пиздецом. — ну, если глаз прищурить. потом другой. и нахер закрыть на всякий случай, так — да, так точно н-норм будет. мира вздыхает тихо и свободно — решение принято, утверждено и подписано. он не ебёт, чего хочет в жизни, не ебёт, зачем вкатывается в эту сраную авантюру, которая всё равно кончится аварией и вывернутыми на проезжую часть кишками, но сейчас он благодарен. благодарен за то, что ему становится тихо. и поэтому дурную башку подтаскивает ещё поближе к себе, упирает упрямый лоб к себе в нагой живот, сам от себя комины глаза светящиеся прячет. — а я в кадр не полезу, не ссы. ну, максимум, под столом тебе вздрочну, если з-заскучаю. спать пошли? — не вместе, но рубашку застегни, чтобы никто больше не смотрел, да? охуенно ты устроиться решил, пидор ревнивый. ситуация кому искренне забавляет и веселит, а ещё успокаивает, хаос внутри глушит, штиль один остаётся, умиротворение какое-то совсем буддистское, только монахи, вроде как, в принципе трахаться не должны. — твою футболку возьму, чтобы вообще нихуя видно не было и дрочить тяжело было. на него, быть может, и тяжело, но если бы мира был в его вещах, такой же растраханный, как и он сам, кома ладони бы стёр от такого зрелища, и стыдно бы за это не было ни на грамм. как не стыдно и от того, что мира жмёт его к себе, близко-близко, а в камиле ломается что-то и он сам щекой о плоской живот трётся, по-кошачьи практически, осталось только замурлыкать. но отстраниться приходится, хотя бы для того, чтобы на ноги подняться. тело устало, тело разнежено горячим душем и мягкими ласками и ему точно перерыв на сон нужен, чтобы с новыми силами крепость эту штурмом брать. а ещё у него дела, дохуя дел днём, и мира так удачно во все эти дела вписывается, словно так и надо, словно именно его и не доставало всё это время. — а подрочишь ты мне в любом случае, надо же мне как-то напряжение сбрасывать из-за илюхи. и камиль, не сдержавшись, подмигивает всё-таки, лукаво и игриво одновременно. — пошли спать. я заебался сегодня. причём максимально буквально и твоими силами. камилю даже храбрости хватает, чтобы мирину ладонь своей обхватить и сжать, крепко, сильно, словно понять даёт, что он, вообще-то, серьёзный, как пиздец, в намерениях своих дурных и неадекватных, не уйдёт никуда, не решит посреди ночи съебаться, оставив миру одного, наедине со своими демонами. только если сам мира попросит. а по глазам его видно — нет, не попросит, даже если страх, дурной и неоправданный, снова попытается верх взять.

***

несмотря на покой и порядок, который кома умудряется навести у миры внутри, ночь для него всё равно становится беспокойной. вроде бы, когда он падает на подушку и неловко делится с камилем одеялом, позволяя оказаться совсем рядом, ему кажется, что вырубиться можно за три секунды. но он так давно не спал ни с кем, в контексте именно сна, чего-то обоюдного, совместного, а не тупо ебли, что к этому привыкнуть оказывается сложно невероятно. кома спит как кошка, тихо, бесшумно, свернувшись рядом, лицо у него нежное-нежное, тихое, спокойное, узкая полоска лунного света падает на него, а мира смотрит. не спит. ладонь, единожды камилем сжатая так крепко, что враз стало радостно и страшно, горит и ноет фантомно. он даже не думает ни о чём, только что-то тяжелое, муторное, беспокойное внутри ворочается, просит о чём-то, подвывает и скулит, нашёптывает, что он, мира, огромный долбоёб по всем статам сегодняшнего дня. и его самого заставляет возиться, переворачивать подушку, искать то самое удобное положение и по чуть-чуть сходить с ума, по проценту в пять минут. только секрет крепкого сна оказывается до одури прост. мира открывает его в конце концов, то ли к середине, то ли к концу ночи всё-таки сдаваясь самому себе и подгребая совсем податливого, сопящего камиля ближе, заваливаясь на него всеми конечностями. не проходит секунды, как лампочка в мозгах обессиленно вырубается. и стоило ли столько над собой издеваться? логично, что утром мира практически в бессознанке шлёт кому нахуй вместе с его подъёмами. бурчит пароль от компа, велит делать, что угодно, только всю хату совсем не выносить и оставить хотя бы железо, чтобы было, чем зарабатывать. ему надо спать, спать долго и упорно, чтобы снова чувствовать себя человеком. конечно, настолько долго, чтобы просыпаться днём, мира не планирует. но организм решает всё за него, и долгие несколько минут, очнувшись, воскреснув, блять, буквально, мира не может понять, где находится. потолок и стены — свои, родные, только за дверью стоит бубнёж тихий и звуки какие-то, а не привычная мёртвая тишина. от осознания, что в его квартире есть кто-то, кто занят своими делами, делается вроде как не по себе — но спустя тихой мышью налитую чашку кофе и три сигареты подряд, спустя душ и сеанс разглядывания глубоких, охуенно глубоких, блять, царапин и засосов на коже мира убеждается, что это, вроде бы, и ничего так. нормально. можно сказать: сойдёт. он шебуршится по квартире практически незаметным образом, только вид собственной изодранной спины, пятен бурых на шее подталкивает отойти от первоначального плана: дать камилю достримить спокойно и потом уже выяснять, как жить эту жизнь, когда у тебя вроде как практически свободный день. собственный перемеченный вид зудит, бесит, и мира — сука — там же, в ванной, решает, что зудеть должно не у него одного. наверное, если бы не странное настроение, мира бы никогда не стал так поступать. это вообще не в его духе, не в его стиле, плюс — нонсенс и блядская редкость, что он встречает с кем-то относительное утро. и, может быть, даже наверняка всё дело в том, что организм радостно выделяет все нужные для того, чтобы быть долбоёбом, гормоны по случаю натраханности. самая очевидная причина. но, так или иначе, вылезая из душа, мира натягивает только штаны и идёт выяснять, что там творится у камиля на стриме. мокрый, распаренный, окончательно проснувшийся, полуобнаженный, всеми следами светящий — такой он нарисовывается на пороге комнаты, точно сбоку от стола, так, чтобы не влететь с ходу в кадр и не обеспечить коме бан ещё и на твиче. и внимание не привлекает, заранее зная — уж чего-чего, а его появления кома не пропустит, даже если в этот самый момент хуярит драку всей жизни. у миры, слава богу, всё для стрима настроено, и не нужно ебаться ещё и с этим, задница до сих пор ноет, рано для второго раунда. только стримить в чужой квартире оказывается неловко. а в чужой футболке, висящей, как на вешалке — неловко вдвойне. но кома справляется с эмоциями, в руки себя берёт, и всё на свои места становится. камиль появление миры замечает не сразу, у него реально тут драка жизни, точно финал инта, в котором у него ноль шансов побывать теперь, но периферийное зрение подъёбывает, заставляет на миру внимание обратить, и кома бкб нажать забывает, дохнет, как сука, ещё и без бая, и шипит сам на себя — сам, в конце концов, виноват. и ещё немного мира. потому что голый практически, красивый слишком сильно, и не смотреть на него невозможно, даже если прикажут с дулом у виска. пусть стреляют, голова всё равно дурная и пустая, там мира один, а такое ни одной пулей не вытравить. — чё такое? отключить вебку, микрофон — это для умных, это камилю не надо, потому он и поворачивается прям так, пока секунды таймера в обратном порядке тикают, а трон по какой-то причине до сих пор не упал из-за его ошибки. — я тебя разбудил? и орал вроде не так громко, всё в рамках приличия, потому и смотрит кома на миру непонимающе, но уже с блеском во взгляде — на миру смотреть приятно и всё тут, ничего не поделаешь. у комы поза практически мирину постоянную копирует, потому что нормально сидеть сейчас за гранью реальности, и это не плохо даже, наоборот, забыть не даёт, что ночью было, словно кучи отметин на теле мало. про них чат тоже спросил, на что камиль тактично отшучивался, через секунду забывая, что вообще говорил, потому что драка идёт, какие тут оправдания придумывать надо? и чат постепенно отстал. но теперь, с появлением кого-то за кадром, оживляется снова, слишком сильный интерес проявляя, а кома не замечает, как в чате мелькает имя ильи. и, возможно, это может очень сильными последствиями аукнуться. кома не замечает очевидного, а мира, в свою очередь, замечает всё. и в первую очередь — угрозу сбывшуюся. кома утренний ничем не отличается от комы вечернего. почти. но смотреть на него при свете дня странно всё равно, и гармошкой собирающаяся в вороте и на поясе футболка только мурашек к этому ощущению добавляет: у него дома целый че-ло-век, с которым он вчера трахался, с которым разговоры говорил странные, которого в свою жизнь, кажется, нечаянно пустил, забыв покрепче прикрыть форточку от этой блудливой кошки. кома бодрый, довольный жизнью, но на горле просвечивают засосы, и, мира уверен, тело его ещё отлично помнит всё, что вчера происходило. хуйня эти комины предикты — на такое дрочить не тяжело, на такое, кажется, только дрочить и надо до кровавых мозолей на члене. и реакцию комину он тоже замечает. глаза загорающиеся, по его телу бегающие, мрачнеющий экран компа, сообщающий о том, что кома сдох успешно. примерно этого, если быть совсем уж честным, мира и добивался — чтобы не ему одному непросто эту жизнь жить было и на себя разъёбанного смотреть. что он не учёл — так это то, что сегодня на коме играет долбоёб, который не умеет сначала думать, а потом делать. видит же, что ни одна кнопка не прожата, чтобы микро с камерой прикрыть, поэтому реакция на резкий комин разворот одна — выразительно, убийственно вздёрнутая бровь, всем своим видом сообщающая, что кома — конченый, и штирлиц из него — полное говно. и молчание, естественно. мира заикается так, что только слепой и глухой, впервые про профессиональную снг-доту долбоёб бы его по голосу не узнал, вздумай он на серьёзных щах коме отвечать. палец тычет в камеру вне поля её обзора, а потом у виска крутит. ну так, на всякий случай. про илью он не вспоминает даже, просто мире не надо ещё сто тысяч пятьсот фанфиков на эту тему и большого гей-скандала — спасибо большое. но забавно это до ужаса. и глаза комины непонимающие, и то, как неловко он сидит. мира думает: вроде как, люди, которые вот так вот встречают утра, делают всякую хуйню, и, получается, он тоже может. просто по приколу. просто чтобы отвлечься, или развлечься, или влечься — влечься к камилю, который охуел таскать его футболки и сидеть тут таким. ничего серьёзного, просто шутка, просто уж если он разрешил быть рядом с собой, то может этим пользоваться, пока настроение такое в духе главного на деревне блядоватого ебанько. мира в ответ на вопрос качает головой мелко, отрицательно, мол, нет, и машет в сторону экрана: «продолжай, забей, всё норм». сообщений в чате коме наваливают, таймер таверны — мире видно его еле-еле, но всё-таки видно — близок к тому, чтобы оттикать своё, и это, наверное, сущее издевательство над чужой психикой, но он ухмыляется нехорошо, и делает то, что обещал. ну, может, не совсем то. или не так, как кома мог бы себе эту угрозу — а это угроза — представлять. повышенное либидо, в конце концов, слышал кто-нибудь о таком? за двадцать, или сколько-то там секунд до воскрешения иисуса — то есть, болвана на коме — мира опускается на колени плавно-плавно. не как шлюха с прогнутой спиной, естественно, а аккуратно так, целомудренно почти, плечом приваливаясь к ножке стола и макушкой крышку подпирая — чтобы точно без палева. а пальцами накрывает комино колено, по бедру скользит, по внутренней стороне, и моментально, конкретно, неотвратимо и всё с той же ебанутой усмешкой накрывает пах. от начала и до конца камиль был уверен, что мира так пошутил вечером и ему хватит благоразумия под стол не лезть, руками и ртом не трогать и, в целом, быть адекватным человеком по возможности. но у миры планы снова другие, только этим уже подчиниться хочется, несмотря на запущенный стрим. только он всё ещё на твиче, а на твиче такое нельзя, с таким на вебкам, и камиль камеру поспешно отрубает, перед этим взгляд вниз совершенно случайно кинув, так, чтобы все всё поняли. микрофон тоже надо бы отключить. от греха подальше. — блять, ми-ра. даже от одного этого прикосновения тело волной жара обдаёт, таким, что кому в стул моментально вплавляет. пальцы мышку сжимают, сильно и судорожно, а сам кома сфокусироваться обратно пытается, шанс на камбэк всё-таки есть, рано проёбывать. только о каком тут фокусе может вообще речь идти, когда под столом мира, полуголый и с видом паскудно-блядским? — ты мне игру проёбываешь. и камиль, если честно, не так уж и против проебать эти несчастные минус тридцать, двадцать, или за сколько там в этот раз драка? но не на стриме при таких обстоятельствах. — потерпеть твой рот может пару минут? потерпит ли камиль сам — вопрос уже совершенно другой, потому что пальцы не слушаются, кнопки жмут отвратительно, и взгляд мечется не по карте, а с миры на чат и обратно. а в чате — вакханалия самая настоящая, каппы в количестве сотни штук и шутки категории б, некоторые вообще осудить стоило бы, только микрофон включать нельзя и всю работу остаётся на модеров сбросить, чтобы они весь этот пиздец разгребали без его вмешательства. — блять. или не всё им разгребать. потому что взгляд, наконец-то, цепляется за слишком знакомый ник. — там илюха в чате спрашивает, что за хуйня. и чё я ему ответить должен? — что тебя лапают з-за член, что ещё? мира доволен. вот так охуенно, вот так прямо заебись — когда никаких разговоров, никаких моральных метаний и сложностей, только старое доброе желание и красивое тело на его, между прочим, стуле, за его столом, в его одежде. какие вообще у камиля были шансы спокойно достримить в такой ситуации? правильно: никаких, если уж он решил, что проводить время у миры дома — это, нахуй, гениальный план, который обязательно приведёт его к успеху. и отбрёхивается он от вопросов камиля соответствующе — пока никакого аларма, никаких моральных метаний, ну, спрашивает что-то там илья, что ему, правду отвечать что ли сразу? — илюхе просто не нравится, что он тебя в-видеть перестал. мира любит илью. мира с ильей рука об руку очень давно, мира всегда был уверен, что в их дружбе с большой буквы «д» действует старое маскулинное правило, мол, мужики дороже баб. ну, вот... получается, что он илье сочувствует искренне, поддержать его готов, если что, но вины за собой не ощущает абсолютно. он же камиля волоком к себе не тащил. — и кто тебе что такое сказал п-про рот? пока речь шла только про подрочить. камеру обратно включи. мира вертится, устраивается удобнее, оббиваясь спиной об несчастную ножку стола, но замирает так, чтобы быть уверенным — если кома не будет пялиться вниз ежесекундно, то что-то увидеть с вебки будет крайне сложно, практически невозможно. — и м-микрофон тоже. давай, давай, в-включай, прямо щас, не нагнетай там народ. с-скажешь, глюк такой, примерещилось тебе че-то. ебало у миры такое дьявольски довольное, что, наверное, со стороны смотреть страшно. потому что это приятно — и чужую лёгкую, игрушечную практически беспомощность чувствовать, и ощущать, что ты желанен настолько, что одного прикосновения достаточно для весомого переёба нервной системы, для того, чтобы мышка в пальцах скрипела жалобно. — если п-победишь, чёт прикольное тебе покажу. честно. что будет, если камиль камеру не включит, откажется и упрётся, мира не предупреждает. не за чем потому что, потому что они все ещё на равных, здесь нет места даже мнимым угрозам, но мире хочется, жутко хочется, чтобы камиль согласился и в эту дурную, авантюрную абсолютно затею подрубился — мире такое нравится, он хочет, чтобы это нравилось и ему тоже в той же степени. в глазах, снизу вверх блядски совершенно смотрящих, читается то же самое — вызывающая, наглая, но всё-таки просьба, предложение. и пальцы по мягкому ещё члену скользят сквозь ткань, выше, до замка ширинки точно так же, а потом — замком чиркают и лезут внутрь нагло, пока другая рука кому за сиденье стула дёргает ближе к столу, на колёсиках ближе к мире подкатывает. — тебе понравится. — какой же ты пидорас. хотя бы ради этого, как минимум, стоило микрофон выключить, для миры просто слов не находится, за которые не забанят, моментально и навсегда. но включить обратно приходится. и камеру — тоже. сохранять лицо в такой ситуации невозможно практически, на грани фантастики, но камиль держаться пытается, несмотря на то, что мира там, внизу, член своими худыми пальцами трогает, мягко и приятно, так, что мурашки по спине бегут. и выиграть ведь как-то надо ещё, мира слишком сильно интригует, ещё больший интерес вносит. а вот как выигрывать — хуй его знает. но кома попробует. — парни, проебать вообще не вариант. кома держится, чтобы взгляд вниз не кинуть, на игре сосредоточиться пытается, варианты ищет, при которых можно перевернуть без минимальных усилий, желательно быстро и вот прямо сейчас, чтобы с чистой душой стрим вырубить и на миру целиком переключиться. но пока что им несут бараки, мегакрипов делают, но они — всё ещё не проёб, особенно в глубоком лейте. и камиль фокусируется, несмотря на то, что дышит тяжело и загнанно, как дикая лошадь, в руки себя берёт, хоть и ноги шире раздвигает, чтобы и ему, и мире удобнее было. мире особенно, потому что под столом, по ощущениям, тесно, что пиздец, а мира всё ещё огромный и чудом туда помещается. — бля, илюх, нормально всё, чё ты. кома чувствует, как голос дрожать начинает, против воли абсолютно, а ещё чувствует, что илью на хуй послать хочется со всеми вопросами, но он всё ещё друг, а с друзьями так поступать нельзя. а игру перевернуть выходит. кома не знает, как и почему, словно сам габен подкрутить что-то решил, руны нужные спавнит, и вообще всё идёт настолько идеально, что поверить практически невозможно. — охуеть, мы это выиграть можем. а сам взгляд на миру бросает, под стол заглядывает, точно реакцию его проверить пытается — обещал ведь что-то, если выиграет, а тут немного совсем осталось, чтобы трон доломать. вполне вероятно, долбоебизм передаётся половым путём и вчера камиль не был так уж и не прав, напоминая о том, что гондоны всё-таки существуют. ну или просто мире не надо лишний раз трахаться — он дуреет, добираясь до того, что ему удовольствие приносит, и раскрывается, как тёлка, напосещавшаяся курсов «я — ресурсная жена» и «минет для счастья в личной жизни», и надышавшаяся маткой. но он взгляд диковатый, отшибленный на кому в ответ вскидывает, загривком чувствуя, что этот идиот палится и пялится, и... — м-м. это взмыкивание такое, немо сообщающее: «ну-ну, посмотрим щас». насквозь ироничное, издевательское в хорошем смысле, только проблема не в этом — ещё оно чёткое, ясное, громкое, а мира, если честно, в душе не ебёт, насколько у него чувствительный микрофон, как-то вот не приходилось выяснять в условиях своей квартиры, где всегда мёртво и тихо. ну сука. на лице всплескивается пантомима, ясно сообщающая, что мира думает о своих умственных способностях. он ржёт беззвучно, прикрывая и оттирая от смеха блядские абсолютно глаза, но от этого, и особенно — от собственного молчания становится ещё смешнее. мира близок к провалу, как никогда не был, даже закидывая марса в рошпит. рёбра распирает, внутри всё истерикой, как пузырьками шампанского, колется, и виноват во всём, естественно, один-единственный человек — кома, который даже на его руку в штанах реагирует так, будто ему уже в два рта отсасывают две грудастые красотки из браззерс. те самые, ебануто-нелепые, но при этом горячие, когда не знаешь, что смотришь — порнуху всё-таки или порно-пародию на деревню дураков. просто для того, чтобы заткнуться, нахуй, мира утыкается лицом камилю в отведённое бедро, чуть крепче пальцы сжимая там, где всё уже кровью наливается — стремительно, жарко, хорошо, блять, быть молодым и здоровым. а вот уже для того, чтобы кома раньше времени не радовался и не рассчитывал, что одних морально-волевых и любопытства хватит на победу, тянется выше и ластится к паху щекой, носом. запах втягивает диковато, вжимается — кома нежный-нежный, мускусный, но как будто эти ноты мускуса берут из какого-то унисекс парфюма, пряный совсем чуть-чуть. надо больше, пусть, вообще, камиль испытывает моральные и нравственные страдания, пусть до конца осознаёт, во что ввязался — и мира раскрывает пошире рот, мягко прихватывая плоть прямо сквозь трусы. неудобно нихера, толком штаны не стащить, но постараться можно, ещё как можно, хотя бы ради того, чтобы расслабленными губами обнять головку по контуру и сжать тесно. а раз мира старается, то, по его мнению, и кома постараться может — хотя бы просто дышать, дышать, не смотреть вниз и не палиться перед кучей зрителей, перед илюхой, перед целой ебаной толпой людей, пусть этому мешать пытаются даже холодные руки, лезущие с боков под футболку, на поясницу, большими пальцами — в мягкие ямочки. а кома старается, как никогда в жизни, дышит глубоко, даже ровно практически, не щуриться старается, только мира творит с ним совсем запредельные, наглые вещи, от которых поплавило бы даже самого волевого человека. прикосновения у него жаркие, горячие, от них кому всего передёргивает слишком заметно, и это нельзя скрыть, это не получается никак контролировать. только надо. иначе все поймут, иначе поймёт илья, а оправдывать перед ним камиль всё ещё не готов. заходить на рампу и навязывать драку, когда под столом трогают член и не только — задача со звёздочкой. нужно нажать кнопки, держать позицию, смотреть, в конце концов, в монитор хотя бы одним глазом, потому что вторым слишком уж хочется на миру поглядывать. но нельзя. вообще. кома чувствует, что дышать тяжелее становится, потому что мира своими руками ледяными под футболку лезет, трогает, гладит, и у камиля голова постепенно отключаться начинает. — блять. это абсолютно точно не стон, нет, он держится достаточно, уверенно практически, чтобы не стонать на всю свою аудиторию. не хватало только скандалов. и бана на твиче. потому что то, что происходит внизу — всё ещё для другой платформы. — ты издеваешься нахуй. камиль к мире обращается, но не смотрит вниз, только в монитор, и выглядит это так, словно слова его направлены проебавшему свой хукшот долбоёбу. никаких подозрений не должно возникнуть, если в расчёт не брать то, как лицо у комы гореть начинает, а сам он — слишком уж откровенно задыхаться и по креслу сползать. по-хорошему — сейчас либо стрим выключать надо, либо миру от себя отталкивать, но нельзя ни того, ни другого делать, и всё это только больше пытку напоминать начинает. но кома и на неё ведь согласился довольно, никто не держит его против воли. только это и должно напоминать пытку. потому что по сути так оно и есть: мира его из себя выводит, понимая всё равно прекрасно, что несёт ответственность, что одним неловким жестом может пропалить несчастного камиля на очень и очень приличное количество человек, и попробуй разбери здесь ещё, что хуже — один илюха или гипотетический, теоретический бан. но в этом и прикол же. мира ебнутый, наркоман адреналиновый, мира знает — с ним спокойно и тихо быть не может, он для такого просто не создан. больше ему крышу рвало бы только в том случае, если бы он сейчас на коленях перед комой сидел где-нибудь в тёмном закутке перед ареной на лане. или под столом на арене на лане. блять. собственные мысли доводят, накручивают, мире самому жарко делается. жарко, тесно, от тесноты он ерзает неловко, стискивает колени, это бьёт по всем нервным окончаниям, от бёдер прямо в пах, он думает-думает-думает о том, что будет, если он не сдержится и выдаст себя звуком сам, или камиль сделает что-то такое, и это форменный пиздец. пиздец, бардак и сраное блядство, которое камиль ему по каким-то причинам позволяет, хотя за такую хуйню можно и коленом в челюсть схлопотать как нехер делать. охренительно это всё, на самом-то деле. и о илье мире всё никак не думается за этими яркими картинками перед глазами. и о том, что фон комин илья и без его ебала узнаёт прекрасно, всё-таки раз в год палка стреляет, два раза в год стримит мира сам, почти по тем же таймингам. и что ситуация очевиднее некуда, если только кома не притащил ту самую стаю напавших на него бешеных шлюх к нему домой. потом, потом, это всё — сильно потом, наверняка илюхе даже представить такое не сможет, он не поймёт и не допрёт, это же илюха, сейчас всё самое интересное — у миры в руках, камиль, мелкой дрожью заходящийся и вздрагивающий, дышащий так тяжело и страшно, тысячи взглядов, устремлённые на него через камеру, его недовольное шипение, его согласность. мира дёргается, пытаясь уцепиться за него удобно и незаметно одновременно. он всё ещё огромный, широкоплечий, из-за него чуть встряхивает стол, странно и характерно встряхивает вебку, картинка, стопудов, вздрагивает, но это ещё ничего, все ещё в рамках приличий. и, не получая той самой коленкой в ебало, мира всё равно до конца не наглеет — знает, понимает, что чужая выдержка не вечна, что шутки шутками, но объебаться можно легко и мощно, так, что потом уже совсем не до шуток будет. но не делать ровным счётом ничего больше — это тоже задачка со звёздочкой для него. через шумный, жаркий мокрый вздох, должный остаться неуслышанным, он выбирает, вроде бы, самый безопасный вариант, куда себя деть — пальцы лезут под джинсы камиля, как получается, задницы касаются, кожи только, конечно, сжимают легонько, больше — вцепляются и держат. мира очень, очень надеется, что яростные щелчки по клаве и мышке — это к чужой победе и к тому, что кома вот-вот уже доиграет, прикроет беснующийся чат, стрим, всё вот это вот, а потому лезет настолько нагло, насколько только позволяют остатки здравого смысла — зубами прихватывает резинку трусов, дёргает неловко, немного совсем, вниз, и губами жмётся к еле обнажающейся головке, языком тычется в мокрое уже, смазку собирает пряную, лижет и обнимает губами. у миры, по ощущениям, ни стыда, ни совести, лезет всё своими руками огромными и загребущими под одежду, трогает, гладит, а у камиля вместо экрана перед глазами уже пятна цветные до такой степени, что только на слух ориентироваться и на крики тиммейтов. жать кнопки тяжело, что пиздец, но надо, просто ради того, чтобы мира своё обещание выполнил. и кома жмёт. криво, косо, но этого хватает, потому что вместо оппонентов — обезьяны, как минимум, и делают всё ещё хуже, чем он сам. и это помогает выиграть. трон падает и кома чуть ли не вслух стонет, даже не из-за миры, а просто потому, что это закончилось и можно стрим наконец-то выключить. он игнорирует вопросы в чате, шутки про трясущуюся вебку и самого трясущегося кому, илью даже игнорирует, что потом точно отзовётся последствиями, и отрубает поспешно трансляцию, едва не забыв попрощаться. и стоит только отключить её, кома и правда стонет, тихо, жалобно, по стулу ещё больше вниз соскальзывая прямо в мирины лапища. а мира, сука такая, уже и рот подключает, словно у камиля крыша недостаточно быстро едет. язык у миры мокрой, горячий, и кома бёдрами нетерпеливо дёргает, стараясь в рот толкнуться, ещё дальше, глубже, потому что губ одних мало, слишком сильно мира изводил его, пусть и по времени — немного совсем. — я выиграл. эту информацию сообщить жизненно необходимо, камиль тут, вообще-то, из кожи вон лез, играл с утяжелениями такими, что хоть медаль на грудь вешай, особенно за мужество и выслуги перед народом. — если ты мне рот показывать собрался, то я его уже видел. голос у комы дрожит, ломается, и он глубокий вдох делает, в руки себя взять пытаясь, только мира такие вещи творит с ним, что шансы на успех крайне малы. — я для тебя всю эту хуйню в соло ебашил и если только ради отсоса, то я тебя задушу нахуй сам. это будет, как минимум, крайне обидно, потому что кома действительно старался, в руки себя брал, вон, лицо держал на камеру, лишь бы только никто ничего не понял, и наебать со стороны миры будет даже не подлостью, а чем-то из микса свинства и блядства. мира реагирует мгновенно — это плюс. но сучится, и это, возможно, минус для комы: губы смыкает, снимается с члена с влажным звуком, не давая толкнуться глубже, и смотрит, вроде бы, снизу вверх, но ни одной эмоцией на лице на это своё положение не реагирует — один чёрт взглядом пришпиливает к креслу, по которому камиль растекается. — после т-таких заяв о том, чтобы тебе х-хоть когда-нибудь ещё рот показывали, можно только мечтать, в курсе? больше того: мира трусы комы натягивает обратно, прикрывая обнажившийся было член. деятельно, обстоятельно, демонстративно так, что может даже показаться, будто бы кома всерьёз охуел и мира всерьёз собирается отказаться чуть ли ни от всего. — просить ещё будешь и вспоминать, как же было охуенно, к-когда тебе всё на блюдечке предлагали. как эти м-мужики, которым сорок лет в браке сосут в день рождения по таймеру три минуты. только надолго его всё равно не хватает. во-первых потому, что он ни на грамм не серьёзен, и взгляды на еблю у него чуть посвободнее, во-вторых потому, что у самого уже ширинка топорщится однозначно несмотря на показательные выебоны, в-третьих потому, что камиль. объяснений не требуется: камиль задрочился настолько, чтобы реально победить со ртом на члене на глазах у дохуллиарда людей — оставлять такой героический поступок без внимания было бы просто не гуманно, а мира, конечно, гуманист, каких не сыскать. ебало у него всё равно трескается довольной, голодной, тёмной такой ухмылкой: кома смотрит в бездну, а бездна смотрит в кому. и бессовестно в себя затягивает. — но ты победил. а пиздеть будет не по-п-пацански. мира поднимается с пола быстро и ловко, за запястье кому дёргает, всем собой зовёт и выглядит как человек, который готов его за собой на стуле укатить, если одних губ на члене коме было достаточно, чтобы совсем к хуям размотаться. — пошли, п-победитель, показывать буду, так уж и быть. хоть ты и охуел. у миры с руками и ногами полный порядок — наоборот, заряжает от холодцом вибрирующего в животе напряжения. очевидно, это какая-то сраная мальчишеская эйфория, которой кома его заражает — но он приёбнут, активен и старательно делает вид, что вообще всё, что с ними происходит, норма. потому что ебаться всё ещё проще, чем говорить, и записать кому в ряд отчаянно привлекающих секс-друзей тоже. он тащит камиля за собой в спальню, подталкивает его к кровати, до сих пор разворошенной и на удивление не заправленной по линейке. шуршит там чем-то едва ли не с минуту, пока пальцы в темноте и в коробке с вещами, на которые чужим глазам смотреть вообще не обязательно во избежание ранних психологических травм, не натыкаются на то, что ищут. вот только сзади, в кармане штанов, вибрирует телефон. реагировать хочется меньше всего, но кома почти машинально тянется в карман, чтобы вытащить и заглянуть в экран. — бля, илюха пишет. решать вопросы с ильёй не хочется тоже, но он пишет настолько настойчиво и упрямо, что игнорировать его почти не имеет никакого смысла, потому что у ильи нет тормозов вообще ни в каком из аспектов. и отвечать приходится — жив, да, всё заебись, илюха, нет повода нервничать, тренер срочно вызвал, спорт, илюх, заниматься надо. камиль вздыхает тяжело и откидывает телефон на кровать, возвращая мире внимание. — он же не совсем ебанат, чтобы не понять, что я у тебя. в первый момент мира открывает даже рот и хочет сказать: чё ты, он достаточно ебанат, чтобы всерьёз воспринимать тебя как музейный объект и икону мадонны в одном лице — смотреть, но не трогать, молиться, но не сметь обладать, опекать и пытаться засунуть под защитный колпак, сигналку и охрану спецназа, но как-нибудь так, чтобы всё выходило само собой разумеющимся. но не говорит. илья всё ещё его друг. д-р-у-г, и, кажется, просто трахнуть того, кто нравится другу — это ещё ничего, а вот так вот расклеиваться и пускать слюни на него, размягчённого, разнеженного, волосы ему поправлять — это какой-то пиздец. не пиздец в контексте себя. ему норм. это просто вежливость, просто забота, не особо умелая, но мире почти привычная — он так умеет, словами в бочину колоть и резать, а руками заглаживать. это ведь секс, в сексе пробивает на эмоции, случается всякое, так? но пиздец в контексте всей ситуации в целом. кома вспоминает про илью не без его же помощи — а мира неуловимо смурнеет, тени на лице залегают темнее и глубже прежних. усмешка мягкая и понимающая, от чужих подъёбов совершенно, на самом деле, беззубых и в чем-то даже очаровательных для него, стирается. мира, очевидно, плохо проснулся ещё, не до конца осознал реальность, а вот сейчас, когда илья будто бы незримо в этой комнате появляется, руки на животе складывает своим типичным жестом и смотрит исподлобья, всё возвращается на свои места с хрустом и подзатыльником персонально для главного долбоёба в квартире. этот долбоёб — не кома. этот долбоёб — тот, кто вытрезвительно резко вспоминает о существовании всего другого, отдельного и очень большого мира. — но достаточно ебанат, чтобы не понять, что тебя тут ебут. на такое у него в-воображения не хватит точно, — резче, чем мог бы, отзывается мира, но взгляда не отводит — на кому смотрит упрямо. на самом деле, в этом мира не уверен. как минимум потому, что — мозг технично прикидывает расстановку сил — илья слишком хорошо знает миру, знает о нём практически всё. всё — это значит, и про магу тоже. и далеко не только про магу. но сейчас лицом вперёд выставляется уверенность — в конце концов, нет, илюха если о таком и думает, то в порядке общего бреда. камиль ведь для него безвинная ромашка. — можешь это использовать, если начнёт охуевать с допросами. н-ну, знаешь, типичная контринициация — ты что такое обо мне думаешь, ебнулся что ли совсем? некрасиво очень. грязно даже, и грубо, и так, как мире самому не нравится. но он собирается весь, член в штанах оправляет. у него нет никаких срочных дел, но себя нужно занять чем-то срочно, эскейпнуться как-то из этой тревожащей в нём что-то живое ситуации — жалко, блинка в реальной жизни не существует. — хорош, наверное, херней м-маяться. толку в его словах особо нет. но, наверное, у камиля есть дела, они не могут весь день тут сидеть и дрочить друг другу, и у миры тоже есть дело — в конце концов, ему сейчас важно хотя бы просто поговорить и собрать голову, мысли, всё вот это разбросанное. мира поднимается с кровати, встряхивается весь, как огромный недовольный пёс. телефон комы вибрирует снова, захлёбывается, на самом деле, этой вибрацией, разражаясь ею три раза подряд. мира не знает, и знать не хочет, но илья продолжает накидывать: «ну ок, спорт так спорт» «мб тогда потом вечером пересечёмся?» «второй раз на заэвейдишь» «велики ждут, тоже спорт» но мире и не надо знать. он дёргает плечом от этой вибрации, отчётливо ощущая, что происходит какая-то неведомая херня, ответственность за которую несёт и он тоже в том числе. — если хочешь, просто расскажи. мне похер. а то ему прям надо чёт походу. и совсем уже нейтральное, прохладное, неживое: — курить пойдёшь? или на трезвую уже с-совесть загрызёт, а? только спрашивает он, кажется, не о сигаретах вовсе. да и спрашивает ли? скорее — непрозрачно намекает, отгораживаясь окончательно. мира отстраняется и кома чувствует — не только физически. хмурит брови, склоняет голову на бок, и понять не может, стоит ли задавать вопросы. только слишком понять хочется, что именно так миру оттолкнуло — попытка близости после секса или разговоры об илье. и очень хочется не думать, что первое. — так ему и отвечу. а потом он увидит мои засосы и наш гениальный план раскроется. илья, вообще-то, действительно всё ещё друг, и врать ему не особо и хочется, только о такой правда тоже стоит умолчать, чтобы не стало хуже. простит ли илья — загадка. а терять дружбу с ним камилю не хочется ещё больше, чем врать. кома отстраняется, садится и выпрямляется. тело устало, телу бы перерыв небольшой сделать, только кома об этом даже не думает. взгляд на миру бросает, проверяя ещё раз, всё ли в порядке, и, наконец, поднимается на ноги, штаны одновременно поправить с этим пытаясь. — не загрызёт меня ничего. кроме ильи, разве что, но я ему себя кусать не дам. это же пиздец будет, решит, что я ему шансы даю. ни о каких шансах речи и быть не может, потому что камиль из раза в раз ловит себя на мысли, гладя на миру, что он залипает и дышать перестаёт. и что-то внутри отчаянно кричит, что дело не в простой животной похоти, а гораздо, гораздо большем и глубоком. только говорить мире об этом рано, самому с собой это обсудить нужно, понять и принять, а потом уже пытаться донести это до миры. если ему, конечно, вообще будет это интересно. — закурю и закурю, похуй. отыграю. телефон снова отвлекает своей вибрацией и кома почти злится на илью, который успокоиться не может. потому что он тут с мирой, с которым что-то глубокое и непонятное, и внимание переключать не хочется. но надо. «прям срочно?» «если срочно, то ладно.» «ближе к вечеру тогда, я ща занят.» задоджить илью было бы весьма кстати. а ещё задоджить ежедневные пробежки и всё остальное, что будет мешать, лишь бы побыть с мирой ещё немного. потому что оставаться на совсем у него нет никакого права. да и вряд ли мира сам этого хочет. — блять, меня совесть загрызёт, если ты с таким же ебалом сидеть дальше будешь. оскалься хотя бы. и не скажешь же прямо — я скоро уйду, мир, и я без понятия, когда смогу приехать ещё раз, потому что ты не захочешь меня звать, и всё, что у меня останется из воспоминаний, это твоё отстранённое лицо и холод. несправедливо это. — или улыбнись, ты пиздец красивый, когда улыбаешься. вот это сказать оказывается куда проще. и несёт в себе куда больше смысла, чем любые другие слова. улыбаться после просьбы улыбнуться не хочется совсем. это даже как-то, блять, неудобно, ожидания, что ли, какие-то накладывает, или ответственность, или обязанность — хер его знает, но мира только плечами дергает неопределённо, очевидно, предлагая расшифровывать этот жест любым удобоваримым образом, пока в животе что-то затягивается болезненным, чувствительным узлом от чужих слов. и заманивает камиля за собой обратно туда, откуда всё и начиналось — на кухню, курить. — демо-версия у-улыбающейся псины закончилась, дальше только за к-кровавые жертвы. ну, или бабки. вон, илюха тебе пусть улыбается. бесплатно. неловко. неловко просто потому, что мира — не конченый идиот, он слышит всё, что камиль не говорит, или как минимум догадывается об этом. стендином в чужих командах не выступает, а вот в чужих постелях — вполне, и никакие долгосрочные контракты после одного сольного концерта не подписывает, ему знакома до боли эта ситуация. ну, когда вроде как пора прощаться, и главное — ничего лишнего не пообещать, не договориться о следующей встрече, разминуться на каком-то нейтральном, зыбком, неопределённом «увидимся». так ведь сейчас надо поступить, да? — а совесть надо уметь иногда нахуй посылать, в курсе же? шума много: нужно хлопнуть окном и впустить воздух, шлепнуть пачкой сигарет об стол, щелкнуть по дну, чтобы пару штук выбить, клацнуть зажигалкой, её же толкнуть вперёд по столу к коме. на этот раз — без драматичных киношных прикуриваний, он для них слишком, слишком трезвый. в каждом жесте какая-то нервозность сквозит, невесть откуда подкатывающая, и миру это бесит, мира себя не понимает, от этого тихо-тихо звереет, не находит, не знает, куда себя девать и как себя вести. он на камиля смотрит — а камиль такой дневной, такой солнечный, свет на него яркий падает, кожу выбеливает, делает его совсем реальным, настоящим, существующим, не привидевшимся мире в каком-то очень хорошем, приятном сне. и это, пожалуй, страшно, потому что мира своими сомнениями сам себе внутренности чайной ложкой выскребает пренеприятно. — ты н-не смотри так тоже особо. как «так» — не особо понятно. мира, как настоящий дракон, дышит дымом, но за ним же и прячется, неловко отмахиваясь как будто бы даже от самого себя. — я ж тебя взашей не гоню. забежишь ещё как-нибудь, если з-захочешь, ага? это почти то самое убийственно нейтральное «ну, как-нибудь пересечёмся», только впервые, пожалуй, у миры его из себя выдавить не получается достаточно уверенно. камиль слишком отчётливо понимает, что что-то явно не так. всё иначе, по-другому, с большим холодом и отстранённостью, словно между ними вообще ничего не было. но было ведь, камиль помнит, и следов на телах у них обоих достаточно, чтобы в это поверить. только мира делает вид, что это совсем ничего не значит. для него, может, и правда не значит. но не для комы. потому что рядом с мирой кома плавится, с ума сходит, забывает обо всём на свете, сужая вселенную до одного человека. это странно, непривычно, но до безумия приятно. пусть и совсем не взаимно. камиль тянется к сигарете. прикуривает, втягивает в лёгкие горький дым и выпускает его вниз, отводя взгляд. наверное, и правда не стоит смотреть на миру т-а-к — влюблённым впервые подростком. только кома именно так себя и чувствует. и ничего не может с этим сделать. — позовёшь — забегу. разумеется, коме захочется. давно хотелось, в конце концов, и мира, вроде бы, дал призрачный шанс, только теперь безжалостно его забирает обратно. и это — пиздец как жестоко. — позовёшь? хочется очень надеяться, что да, но что-то внутри подсказывает, что мира отгородится с концами, выкинет из головы всё, что было, и будет жить дальше, так, как и раньше. это у комы всё внутри перевернулось, это кома плавится и взгляды дурные то и дело всё равно бросает, точно пытаясь за какую-то надежду зацепиться. только её словно и нет. докуривать в такой атмосфере общей неловкости тяжело. камиль даже не тянет сигарету до фильтра, тушит бычок о пепельницу и ещё один взгляд на миру бросает. прозрачный, нечитаемый, и одновременно с этим говорящий обо всём и сразу. потому что молчать оказывается проще всего. — ладно, я к илюхе собираться буду. а к илье не хочется от слова совсем. хочется миру в объятия заключить, утащить обратно в кровать или на стрим, главное, чтобы вместе, чтобы рядом. но на такую роскошь у него нет никакого права. — а то он заебёт ведь. камиль говорит одно, а по смыслу — другое вовсе. оставь меня, попроси сам провести с тобой время, не отпускай меня никуда. — если захочешь, можем завтра встретиться, у меня выходной от стрима. хуй знает, кофе попьём. звать миру на что-то типа свидания — странно. но камиль всё равно хочет попытаться. — кофе попьём? — рефреном отзывается мира. ему комины предложения, вопросы, надежды ножами под рёбра лезут. и это — странно, потому что он, блядь, бронированный, он — машина, он все эти ситуации, исходы, чувства чужие читает так, как лучше бы читал мапу на официалках, ему всё, что кома хочет сказать, ясно абсолютно. но от этого жаль почему-то не меньше, и челюсти стискиваются сами по себе до хруста эмали, как и сигарета в пальцах, — всё, о чём он думал вчера ночью, реализуется и оживает: вот он, вот кома, которому он сам позволил слишком много, слишком далеко пустил, не позаботился, не оградил, и который теперь уверен, что есть какой-то шанс на что-то нормальное «у них». только «их» нет. — с-самый банальный синоним для «потрахаться», знаешь? слова ядовитые и злые срываются раньше, чем мира успевает поймать себя за язык. кома не делает ничего, но он всё равно чувствует себя загнанным в угол чужой искренностью, открытостью, оскаливается и огрызается мгновенно, инстинктивно, так, как вшито в подкорку. конечно, он понимает, что кома — про кофе. про тот самый кофе, который пить, ещё днем можно, на какой-нибудь блядский романтический бранч, или чем там ещё люди занимаются, когда весь смысл их встреч не в том, чтобы потыкать друг в друга пенисами. и от этого ещё тяжелее. до конца ублюдком быть не получается. мира вздыхает рвано, раскрытой ладонью лицо растирает с усилием, жмурясь, как будто в себя прийти пытается, снять какую-то липкую паутину с кожи. и раньше, чем камиль успеет, с насиженного места за столом поднимается. — слушай. мире не западло — он опускается перед комой на корточки, руки его сгребает в свои ладони за запястья. не сжимает и не давит — просто в кучу собирает и своими огромными лапищами закрывает, заставляя себе в глаза смотреть. внутри что-то ноет, вязкое, тягучее, мире совсем не понятное, одновременно требующее сбежать немедленно, кому выставить и плюнуть на всё, оставить его тут у себя хоть насовсем, лишь бы все эти эмоции разом не испытывать хотя бы каким-то образом. — никому и никогда себя так откровенно н-не предлагай. не в плане ебли. я понимаю, о чём ты. просто — это за тобой бегать должны, как илюха бегает. ты же охуенный. и умный ещё. да? большие пальцы запястья комины гладят, венки задевают на внутренней стороне, мира ловит себя на мысли о том, что они такие красивые и нежные — их надо целовать бережно-бережно. кому-то, кто действительно с этим достаточно хорошо справится. мира смотрит упрямо, прямо и серьёзно. хотя внутри решимости и не так много — такая вот идиотская ситуация, в подобные которым он уже очень и очень давно не влетал. — умный, и п-понимаешь, что я щас скажу, мол, ну, может, зайду, там посмотрим. и не пообещаю. я же говорил. как-нибудь, может, и правда повторим, если ты не щас, а чуть попозже захочешь, на трезвую, сознательно. договорились? кома вздрагивает, когда мира сжимает его руки своими, слушает молча, каждое слово впитывает и через себя пропускает. и то, что ему говорит мира — насквозь пробивает, оставляет кровоточащие дыры, болезненные такие, что скулить хочется. но кома себе не позволит, он будет стараться держать лицо. — я тебя услышал, всё норм, забей. и улыбаться ведь старается, словно и правда всё хорошо. только улыбка это вымученная, дрожащая, и камиль надеется, что мира этого не заметит. а если заметит, то ничего не скажет. потому что обсуждать больше нечего. камиль отстраняется сам, первым, убирает свои руки из чужих, но даже так не перестаёт ощущать их фантомное касание. ладоням миры хочется вернуть обратно, сжать, прижаться к ним губами и целовать-целовать-целовать, пока мира не поймёт самого главного. — я пойду, короче. оставаться наедине дальше становится похоже на пытку. камиль выходит их кухни, стараясь на миру лишний раз не смотреть, одевается так быстро, как только может, пальто на плечи накидывает прямо поверх мириной футболки. собственная рубашка осталась где-то на кухне, но кома о ней не то, что не думает, даже не помнит. ни о чём не думает, на самом деле, кроме миры. и о том, что сейчас нужно поскорее уйти. — мир. он всё-таки смотрит на миру, не поворачиваясь даже целиком, лишь через плечо взгляд бросает. стеклянный, полупустой, с умирающей на глазах надеждой. — я никому себя и не предлагаю. только мире решился, потому что мира — особенный, не такой, как остальные, залез куда-то глубоко, тронул душу, и вытащить оттуда его трудно. и не хочется, если честно. потому что камиль слишком давно не испытывал т-а-к-и-х чувств. почти как первая влюблённость. и снова, судя по всему, неудачная. камиль сильнее в пальто кутается, словно ему холодно, только жар изнутри душит. в этот раз — неприятный, испепеляющий практически, от которого никуда не деться. но кома потерпит. расстегнётся на улице, когда мира уже не будет на него смотреть. потому что под его взглядом жарко вдвойне. — и илюха меня не интересует. но тот, кто и правда интересует, в этом не нуждается совершенно. — напиши мне, если чё. я не буду против. только голос у комы теперь непривычно отстранённый и практически неживой. у миры нервы не выдерживают. слишком. всё это — просто слишком, можно издеваться бесконечно, можно у себя в уме повторять, что всё это смешно и пиздецки драматично, прям как в дурацких киношках про нездоровые отношения, которые выдают за большие и светлые чувства, напоминать себе, что кома выглядит буквально как несчастный щеночек, которого жалко пнуть, да, да, тысячу раз да, но по кишкам и лёгким этот мертвецкий взгляд не ножом режет, а сразу бензопилой, вскрывает, как консервную банку. — камиль. так родители зовут своих детей, которые пытаются громко хлопнуть дверью. тяжеловесно, как кирпичом по голове, серьёзно, устало, с немым криком, требующим одуматься, не хватает только просьб вести себя по-человечески. или собраться хоть как-нибудь, прийти в себя. мира не хочет отпускать его таким. потому что это его ответственность, его проблемы, он их не хотел, он их не планировал, но сам вляпался, сознательно, и не будет отмазываться — он гондон, но честный гондон, справедливый, сука. а ещё потому, что кома реально уходит в его шмотке, не обращает на это внимание, и эта деталь раскалывает, добивает нахер. — знаю, что не интересует. не в этом дело. хотел с-сказать, чтобы больше никому не предлагал. блять. это звучит или плохо, или совсем хуёво, третьего не дано, мира хотел выразить свои мысли как-то иначе, но получается, как получается, и это лютая ебатория. — в смысле... ему бы поправиться, объясниться, чтобы точно было понятно, о чём он, что он не заявляет все свои права, даже если что-то подобное сваливается с языка каким-то идиотским образом. и чтобы договорить, мира камиля ловит раньше, чем тот уйдёт: одного большого шага достаточно, чтобы самому ручку дверную сжать, за спиной у комы вырасти, над ним и вокруг него, притиснуть почти к стенке носом. сердце колотится неприятно, жарко, неуютно. мира как новрождённый цыплёнок, который отчаянно не хочет вылезать из скорлупы и жить эту блядскую жизнь. но сам же себя оттуда выбивает, лишь бы кома не выглядел так отчаянно. — я напишу, понял? звучит как угроза, а не как какое-то романтичное обещание. но мира по-другому не умеет, он и так делает для себя что-то невероятное, еле-еле терпимое, но, вроде бы, правильное. или правильным было просто издалека коме кивнуть и дать ему уйти, отболеть наедине с собой? это всё обязательно бы прошлось и забылось. подбородок миры в висок комы на мгновение упирается, дыхание миры его волосы шевелит, кожу щекочет, ладонь плечо сжимает горячо и крепко, как будто этот жар хочет передать и голос ледяной комин согреть каким-то таким образом. — я напишу. н-не знаю, когда, но напишу. не через год, не через месяц. всё-таки он живой. всё-таки он не такой жестокий, он не может на свои засосы на чужой шее смотреть безразлично, не может не вспоминать, насколько доверчиво и уязвимо кома жался к нему вот совсем недавно, не может не понимать, что кома ему ненавязчиво так на раскрытых ладонях себя протянул. разберётся с этим потом. как-нибудь всё обязательно решит, придумает. починит. но — потом. — а вот теперь иди. ф-футболку вернёшь потом. и дверь мира открывает сам у комы перед глазами, явственно ощущая, что теперь это движение сделать намного легче. и дышать — тоже. мира говорит вещи, которые совсем не вписываются в общую картину их сложившейся ситуации. мира присвоить пытается, права предъявляет, может, неосознанно даже, но от этого у комы внутри всё переворачивается и взрывается ярким салютом. с мирой сложно, и понять его сложно, но камиль кивает, улыбается невольно, едва заметно, одними уголками губ. мире хочется верить. — буду ждать. всё это и правда напоминает идиотскую романтическую комедию. и сейчас, по законам жанра, развернуться бы, мирино лицо руками обхватить и в поцелуй утянуть. но вместо этого камиль шаг вперёд делает, выходя квартиры. с таким спешить не надо, на миру нельзя давить, мира, в конце концов, такой же, как и он сам, и кома прекрасно его понимает. сейчас правильнее всего будет всё-таки встретиться с ильёй.

***

кома даже не переодевается перед тем, как прийти на встречу. несмотря на то, что мира, вообще-то, о футболке напомнил, камиль забывает о ней снова, потому что сидит удобно и хорошо, пусть и по ощущениям на десять размеров больше. но дело не только в этом — камиль спешил, чтобы не заставлять илью ждать ещё больше, чтобы илья не продолжал ему написывать бесконечно и выяснять, где он застрял. а переодеться стоило бы. засосы на шее яркие, свежие, их бы закрыть высоким воротником, но поздно уже об этом думать. и приходится думать только об оправданиях. — здарова. камиль улыбаться старается, пытается выглядеть дружелюбным. илья, как бы сильно он не успел заебать, не заслуживает того, чтобы камиль вёл себя, как последняя скотина. он всё ещё друг. хоть и может перестать им быть сразу, как только заметит разукрашенную шею и знакомую футболку. но кома обязательно оправдается. и ни за что не подставить миру под удар. — так сильно соскучился по мне, илюх? камиль щурится, в плащ невольно сильнее кутается, словно желая скрыть следы своего преступления, которые и преступлением толком назвать нельзя — он илье ничем не обязан, верность хранить не обещал. и себя ведь тоже не обещал, ни вслух, ни намёками. и имеет полное право спать с теми, с кем очень хочется, даже если это не этично от слова совсем. — ну, разумеется. илья подслеповато щурится против солнца, и попробуй тут разбери, о чём речь — о том, как кома светится, или та хуйня сверху, не особо-то яркая этим вечером. — пиздец как соскучился, всё локти уже изгрыз, невмоготу стало. усмешка у него аккуратная, беззубая, с плотно сомкнутыми губами, а глаза — внимательные и цепкие. он смотрит немного исподлобья — сразу пытается коме под кожу влезть, чтобы даже спрашивать у него ничего не пришлось несмотря на то, что вопросов — целое дохуя. столько, что все разом и не задать, и задавать как будто бы почти не хочется, неловко, неудобно. — пойдём? привычный маршрут — если не велики, то, значит, хоть какой-нибудь плюс-минус приличный кофе. илья знает, что кому к себе звать бесполезно — привык уже, выучил, понимает прекрасно значение слова «нет» в этом смысле, хоть и звать ненавязчиво не перестаёт. ещё илья знает, какой обычно кофе в каком настроении коме нужен, когда лучше тащить его ходить ногами по городу, а когда усаживать в какой-то тихий угол на диване в кафешке, и каким он бывает, когда заранее не хочет о чём-то говорить, чего-то опасается, по поводу чего-то нервничать. это вот прямо таким, каким он видит его сейчас, если что. вопрос только — почему? — расскажешь, как оно? я вчера сам покатал офигенно, в пабах ещё посливаться успел, — ещё, ещё ненавязчивее, это просто беседа с другом, а не въедливое любопытство, которое сквозь комину кожу в его нутро просочиться пытается. — а у тебя, смотрю, даже утро такое... бодрое было, да? он пока не видит ничего, чего не видел раньше. бурые пятна сигналят светофорами на шее над воротником коминого плаща, мозолят глаза, грызут мозг плохо сдерживаемым беспокойством — это в какую нездоровую бабу камиль мог так вляпаться? и какие вообще бабы, если фон на трансе... нет. нет, пока лучше об этом не думать, лучше слушать кому. кома врать не умеет — так илье кажется, ведь это же кома. его, до каждой нервной улыбки знакомый человек. — чё ты там сказал-то? на какой-то очень агрессивный пылесос упал? — кивает илья с демонстративной усмешкой, значащей, мол, «ну, мы как мужики и как друзья же такое можем обсуждать», и тянет камиля легко за локоть вперёд, молчаливо предлагая двигаться вперёд. оправдываться перед ильёй не хочется. хотя бы потому, что это не его дело, и лезть ему в это не надо, но обижать илью тоже ведь не хочется. камиль вздыхает и надеется, что выглядит это не слишком тяжело, и улыбку тянуть пытается — смотри, илюх, всё хорошо, не о чем беспокоиться, просто поверь. себе бы кома не поверил. — да пиздец, я думал, сожрёт меня нахуй. и, честно говоря, камиль не то что бы был сильно против такого расклада — мира кусается не так уж и больно, но настолько приятно, что хочется под его блядские зубы подставляться из раза в раз, чтобы ещё больше меток оставил. — богомолиха, блять. спасибо, что голову не откусила. это мира сделать бы точно не смог, потому что кома голову потерял сам, без чьей-либо помощи, с ума сошёл от одного конкретного человека и даже не думает возвращаться в русло адекватности. да и как тут вернёшься, когда каждый след на теле будет об этом напоминать? а ещё мирино обещание, в которое кома, по какой-то причине, искренне верит. мира напишет, он точно знает, только не знает, откуда именно. и он обязательно будет ждать этот момент. — но она красивая. настолько, что от миры трудно отвести взгляд. и когда он хмуро курит, избегая вопросов, и когда разнеженный после секса, ласковый сам, как щенок. на такого миру невозможно не любоваться. — мне кажется... камиль думает пару секунд, прежде чем продолжить. но всё-таки решается сказать. — думаю, она мне нравится. вот так, просто и легко. да, нравится. безумно и сильно. словно больше, чем кто-либо в жизни. и теперь, когда миры нет рядом, а илья тот человек, с которым можно по душам поговорить, пусть и избегая подробностей, камиль отчётливо начинает это понимать. н-р-а-в-и-т-с-я. и кома понятия не имеет, что делать со своей внезапно осознанной влюблённостью. но, что знает точно — для ильи это должно быть точкой в его фантазиях хоть о чём-то, связанных с самим комой. потому что всё, занят, влюблён в другого, никаких шансов нет и быть не может, только если илья не совсем уж идиот. и кома, словно неосознанно пытаясь добить, добавляет: — надеюсь, ты рад за меня. у ильи по-другому не получается — он взгляд отводит и вдыхает как-то немного рвано. всеми силами сдерживаться старается, как только может и как не может, чтобы себя не выдать. не зря же про него говорят все, кому не лень, какой он хладнокровный, да? но то на карте. а тут — это даже не похоже на какую-то взрывающуюся боль, на огонь в груди, нет, это всё херня. илья ноет весь, как лунка удалённого зуба. как будто бы там, в плоти и сосудах, плескалось всё это время обезболивающее, действие которого вот теперь волшебным образом с чужими словами кончилось — и в мозг через челюсть вгрызается противная, холодная, сводящая с ума, и вроде бы совсем не сильная, но промораживающая насквозь тоска. — круто. рад, конечно, — сипло выдыхает он, не позволяя себе лишнюю паузу. и даже какая-то правда в этих словах есть, странная и вывернутая. знал же, что так будет. с самого начала знал — кома встретит какого-то человека, какую-то девушку, потому что кома абсолютно нормальный и ни разу не пидор. его влюблённость была обречена заранее, с самого первого взгляда дебильными глазами-сердечками, илья не надеялся ни на что — может быть, только на то, что кома со временем разглядит в нём человека, и в какой-то момент всё остальное перестанет иметь значение. но это ебучая дурь, да. в голове колотится набатом это «нравится». нравится, нравится, нра-вит-ся, да что там, блять, может нравиться, если девка явно сумасшедшая — человека мучить и метить, как какую-то собаку вшивую? кома же нежный. кома требующий заботы, нуждающийся во всём самом лучшем, солнечный — ну с ним же так нельзя никаким, блядь, богомолихам. — правда, рад, — зачем-то повторяет илья, хотя для друга было бы достаточно одного всего раза. — щас я, подожди тут. он коме, не глядя в его глаза, машет рукой, мол, подожди, и сваливает к окошку кофе навынос. нужна просто минута. секунда хотя бы, чтобы эти леденящие мурашки, сковавшие плечи, как-то прошли, всё унялось внутри и успокоилось. илья даже не слышит себя, когда делает заказ, когда ждёт свои стаканы, и сам — думает, думает, думает. что-то же не складывается. кома делится охотно — вот, девушка, но он же видел, что о чём-то кома говорить не хочет. он же, блять, чует, как чует в смоках ползущих к нему через лес пидорасов, шкурой ощущает, что это не всё, что улыбки у комы слишком лёгкие, а вздохи — тяжкие. илья на него смотрит искоса, издалека, а там отвороты плаща уже не такие натянутые друг на друга. и ворот футболки, краешек самый, видно. огромной, на несколько размеров больше, чем кома обычно носит, и режущей взгляд — как будто бы где-то он её видел. почти помнит, где. у него есть только одна мысль, и она — совсем не о том, что это не его дело. в конце концов, кома идёт на контакт сам, сам рассказывает, и он просто. ну. спросит? поинтересуется? попытается, если что, защитить? это ведь всё, что он может сделать — кому защищать, потому что он выглядит ровно как тот человек, который в защите нуждается. — ты бы не торопился так. голову сорвёт, а думать чем будешь? бешеные-то это ж не всегда хорошо, смотри, реально сожрёт, попадешь в эти, блять, абьюзивные отношения, — с кривой ухмылкой подначивает он, возвращаясь и всовывая коме в руки стакан с его кофе. всего на мгновение пальцев чужих касается — и снова этот блядский, настороженный, еле слышный вздох. — тебя мира с ней познакомил, что ли? а то я смотрю, днём фон больно знакомый был. ну, и у кого ещё такие... нестандартные подруги могут быть. при всей любви к мире илья знает — да, кто, если не он, мог бы найти неожиданно коме такую ебанутую сомнительную компанию? хотя бы просто потому, что в основном этой ебанутой компанией сам мира и является практически всегда. по илье видно, что нихуя он не рад. кома понимает — его слова разбивают сердце и душу, но он ничем не может помочь, не хочет давать илье призрачные надежды на то, чего никогда не случится. и, когда илья сбегает за кофе, слишком резко и быстро, кома окончательно в этом убеждается. но и виноватым себя считать не может. он ведь и правда не виноват — не может контролировать чужие чувства, не может за них отвечать. и всё, что ему остаётся, это поддержать илью хоть как-то. только камиль понятия не имеет, как именно. — илюх, она нормальная. с ебаньцой, конечно, но ей это даже идёт. мире, если честно, вообще всё идёт. — и да, мира. я к нему залетел... и вот тут надо бы придумать себе оправдание, что он вообще у миры делал и почему на нём его вещи. камиль говорит первое, что приходит в голову. — переодеться. я на себя виски вылил и там теперь пиздец пятно. с каких пор леди, пусть и дикие, пьют виски, кома не уточняет, и надеется, что илья тоже не будет пытаться докопаться до истины. потому что истина разобьёт его ещё больше. а ещё — уничтожит их дружбу окончательно. — и я не тороплюсь. потому что не торопится и сам мира. ему уж точно нужно время подумать и всё осмыслить. а затем — дать ответ коме. камиль любой примет, на самом деле, и даже готов уже к худшему. с мирой сложно, действительно сложно, но, если он попытается кому впустить ближе, камиль обязательно постарается быть с этим «сложным» максимально бережным. — мне кажется, она сама не готова к чему-то серьёзному. камиль делает глоток горячего кофе и на илью взгляд бросает, проверяя его эмоции. очевидно, что илья расстроен. но коме интересно, насколько сильно и что он может с этим сделать. и какие последствия у этого могут быть в принципе. — знаешь, она правда ёбнутая на всю голову. илья этого не заслуживает, но коме надо выплеснуть свои чувства хоть куда-то, раз мира к ним ещё сам не готов. — но, типа, похуй? у неё куча других плюсов. она красивая, смешная, икона, блядь, я тебе клянусь. особенно, когда драматично курит. на это в принципе стоит молиться. — хуй знает, я с ней комфортно себя чувствую. — ну, это, вроде как, самое главное. илья говорит — и сам не понимает, что именно говорит. не слышит даже, просто выдавливает что-то дежурное. ебаный сюр: пока кома восхищается какой-то далёкой неизвестной девчонкой, мозг пытается избегать любых его слов. всё внимание занимает какой-то дурацкий камень, подворачивающийся под кроссовок, а в башке пусто-пусто, и дышать нечем. не так, чтобы откровенно задыхаться, но ровно настолько, чтобы старательно экономить кислород, который в лёгких уже есть, выдыхать еле-еле, вдыхать бесшумно, в четверть силы. иначе он, кажется, взорвётся и кишками забрызгает комин чистый, светлый плащ. а это будет совсем некстати. — ты только... «на меня не забивай». это с языка рвётся, но не произносится. илье холодно, дико холодно, и дело вообще не в погоде; ощущения точно такие, какие, наверное, должны быть при расставании. а он и расстаётся — до пизды трагично расстаётся с вероятностью того, что хоть когда-нибудь и кому-нибудь кома будет рассказывать с такими глазами о нём самом. в них, в этих глазах до невозможности влюблённых — ком, ты вообще в зеркало смотрел, ты себя видел, нет? ну нельзя же так слепить — всё дело. илья слишком хорошо знает, что бывает, когда при упоминании чьего-то имени у тебя вот такое случается с лицом, и, может быть, это блядский эгоизм, собственничество, прикрытое желанием уберечь от разочарований, похожих на свои, но он всё равно напирать продолжает. — похуй-то — конечно, похуй, но не проеби момент. в какой-то момент плюсы могут пропасть, а ёбнутая башка останется, знаешь? и комфортно уже не будет. не складывается у ильи ничего. не видел он, чтобы кома с мирой раньше вообще общались, а тут какой-то внезапный залёт, виски, хотя кома, кажется, если и пьёт, то что-то легче гораздо, слаще даже, какие-то непонятные условности и бегающие комины глаза, настороженные и будто внимательные больше обычного. красивая, смешная, ебанутая, икона, богомолиха — набор слов, которые илья слышит. и чудится ему, будто за ними что-то стоит такое до боли знакомое, хотя слова-то все почти общие. но он отупевший — он словно видит, но не понимает или пока ещё понимать не хочет, сам себя тормозит, тем более, раз есть какие-то объективные, вроде бы даже уверенные ответы. — короче, ты аккуратнее, ладно, с такими влюблённостями? нахаваться можешь по самое не хочу, потом будет паршиво. и рассказывай, если что друг, я тебя всегда выслушаю. выслушает, правда. даже если будет больно до рези в лёгких, если камилю будет надо — он утешит, он прикроет, поможет. — и смотри, с мирой поведёшься, будет как в ералаше. ну, типа, научи меня плохому, всё такое. не помню, чтобы ты по вискарю был, а тебе ещё и девчонку подогнали, портит тебя, — усмехается он, но в голосе не то осуждение, не то предостережение. — это у меня от него иммунитет есть, такой долго вырабатывать надо. когда вы вообще так сойтись-то успели, чтобы бухать вместе? возможно, послушать илью было бы весьма здравой мыслью. он прав ведь — с мирой неизвестно, чего ожидать, он странный и непонятный, точно ебучая чёрная дыра, но коме это почему-то нравится. настолько, что он готов закрыть глаза на всё остальное. — да мы... а ещё, возможно, стоило говорить ещё менее подробно, чем камиль говорил, потому что он явно успел сказать лишнего. ведь и правда — он не тот человек, который с первой встречной захочет сразу роман крутить и пить что-то настолько крепкое. илья знает об этом, вообще обо всём знает, на самом деле, потому и врать ему слишком тяжело. — давно общаемся. ну, периодически. я тебе не говорил, потому что сам не был уверен, что из этого что-то выйти может. не вышло до сих пор, если честно, и ему, и самому мире с этим разбираться надо долго и упорно. особенно мире с его убивающей обсессией. но кома помнит прекрасно, что мира говорил, что делал и как трогал его. даже если бы мира был последней сукой, он бы вряд ли стал себя так вести. а мира не сука, так, образ вокруг себя строит, защищается от других, в это кома верит всё больше и больше. а мира и не пытается словно убедить его в обратном. — она к себе позвала, я приехал. камиль плечами жмёт и делает новый глоток кофе, пытаясь принять более расслабленную и спокойную позу. всё ведь хорошо, илья ни о чём не догадывается. и не сможет догадаться — кома святой для него, а мира лучший друг. о таком попросту невозможно подумать, даже рассматривая самые плохие варианты. — и мира не такой хуёвый, как ты думаешь. вот об этом стоило точно промолчать, прикусить язык и забыть родную речь, не давая илье возможности и подумать в этом направлении, но что-то внутри взбунтовалось, по-подростковому совершенно, потребовало защитить хотя бы на словах, словно мире это сколько-нибудь нужно вообще. но отступать некуда, замолчи кома сейчас и илья всё поймёт. — он приятный, когда ядом не плюётся. и когда смотрит своим совершенно дурным взглядом, и когда целоваться лезет, и трогает когда руками своими огромными и холодными. за всё это кома и правда готов позволить откусить себе голову, всё равно ведь опустела. — илюх, не переживай ни о чём, я справлюсь. ты ж рядом будешь, да? камиль рукой тянется, чтобы илью по плечу похлопать, по-дружески совершенно, почти по-братски. понять даёт — ты мне всё ещё важен и дорог, пусть и не в том плане, который тебе хочется. — я не думаю, что он хуевый. я его лучший друг, вообще-то, — почти мгновенно отзывается илья, но в глазах у него что-то другое встаёт, мысль сверкает быстро и остро, как молния, видно буквально, что не то, что на языке, в голове крутит. — поэтому и предупреждаю, от большой любви. руку протянутую илья ловит. вроде как тоже хочет сжать по-дружески, в ответ, дескать — да без б, буду, куда ты денешься, со мной-то точно справишься. но в этом жесте замирает, и, осторожно перехватывая пальцы камиля, их сжимает. интимности в движениях нет. это больше просьба притормозить, то ли идти, то ли говорить помедленнее, но есть в нём и что-то ещё — смутное, беспокойное, растревоженное желание до комы достучаться, до той его стороны, куда начуханная интуиция за уши тащит. — странно вообще, что ты это знаешь. с ним продружить и пробухать надо несколько лет, чтобы он плеваться перестал. и что значит «что-то выйти может»? говоришь так, как будто, блин... илья хмурится до глубокой морщины между бровей. и взгляд на кому бросает такой же — прикидывающий, оценивающий, вот теперь точно под кожу въедающийся, но как будто неверящий. тупость какая-то с лицом, на самом деле, творится, илья его сам не чувствует, как и всё тело — ничего, кроме настороженно и предупредительно бродящих по телу от плеч мурашек, неприятных, морозных и липких. — погодь. он останавливается на полном ходу, легко потягивая кому за собой за пальцы и не отпуская их из своей хватки. не давит, не требует, но держит всё равно крепко, хуже стакану с кофе в другой руке — он тихо всхрустывает от давления. не дурак ведь совсем уж. да, кома всегда в его глазах светит, будто у него нимб, и за этим свечением илья не видит больше нихера, словно даже сам кома в его голове какой-то отдельный, к настоящему отношения не имеющий. и всё же премию тупого влюблённого осла вручать рано — во-первых, камиля насквозь видит, во-вторых, думалкой пользоваться ещё не разучился и слушает внимательно. — в смысле, к себе позвала? а как там мира оказался и шмотки его? ты же у него утром был, стенку-то я узнаю. или он к себе кого-то ещё сверху доселил, филиал скорбного дома открыл? это должна быть шутка. и это есть шутка, вроде бы — илья изо всех сил старается звучать не так, как на допросе, усмехаться по-доброму, в духе — да я просто спрашиваю, чё ты, ком, всё нормально. и неверие у него в глазах стоит оголтелое, стеклянное, как у ребёнка, который вопреки здравому смыслу в пятнадцать в санту хочет верить и в то, что в мире никогда не будет войны. он чуть ближе к камилю подходит, на один короткий шаг, даже в личные границы не влезает откровенно, но всё равно одним взглядом давит и просит смотреть себе в глаза. — ком? да, определённо стоило не говорить лишнего, но теперь поздно и нужно как-то выкручиваться. но что говорить, если в голову вообще ничего не лезет? и кома говорит, не думая. — так она возле миры живёт. я от неё к нему сразу с утра. насколько вообще это убедительно звучит? себе бы камиль верить не стал ни при каких обстоятельствах, потому что и дураку очевидно, что каждое слово — самый натуральный пиздёж. но лучше не получится. хотя бы потому, что у комы не было особо времени думать над своими оправданиями. — илюх, чё ты? кома в ответ смотрит, прямо и твёрдо, вопреки настоящей буре внутри. вроде, не происходит ничего страшного, но паника разрастается плотным кустарником и кома надеется, что этого хотя бы не видно внешне, иначе всё раскроется за считанные секунды. а потом камилю в голову приходит то, что лучше бы не приходило никогда. — ладно, пойман. он поднимает руки в примирительном жесте, сдаётся словно вооружённым силам. — к мире сестра приехала. сколько у миры сестёр и есть ли совершеннолетние — камиль понятия не имеет и очень надеется, что не сделает сейчас своим враньём ещё хуже. о своей семье мира наверняка говорил илье и тот обо всём в курсе и точно будет знать, врёт камиль или нет. а камиль просто стреляет в небо и пытается попасть в солнце. — он нас давно познакомил, а смогли увидеться вот только что. смех у камиля нервный, неловкий, на грани самой настоящей паники. пан или пропал, третьего не дано. после такого уже нельзя будет оправдаться никакими возможными способами. — всё? доволен? кома всё ещё старается выглядеть настолько дружелюбно, насколько вообще возможно, сам в шутку старается всё перевести. — жесть ты инспектор, илюх. за что такой плотный допрос? — ком, ты дурак совсем? — тихо-тихо выдыхает илья невпопад. и понять пытается, а что за херню такую видит прямо перед своими глазами. камиль ему врёт, вот стоит — и врёт, нагло, напропалую. ладно бы, если бы просто как-то замолкнул, отмахнулся, что рассказывать не хочет, счастье любит тишину и прочий дерьмовый пиздёж — это ещё как-то можно было бы понять, но зачем и рассказывать, расписывать всё так, как будто слова удержать не может от собственных эмоций, и пиздеть-то? — если бы ты к его мелкой... ну, к старшей мелкой подкатил, я бы щас с тобой в травме сидел и за руку бы тебя держал, пока тебе лицо наизнанку сломанное обратно сшивают. ты чего? илья правда, правда совсем не понимает, какого хера. и от этого лицо у него всё больше растерянное, не обиженное, как у отшитой девчонки, а напряжённое, как у ебаного бристлбэка, непрошибаемого танка, прущего под вражеский фонтан, не разбирая дороги. заносит ли его? да. но только потому, кажется, что его, как какого-то ебаного дурака за нос водят — ну разве он камилю что-то хуёвое сделал, чтобы так себя вести? не претендует ведь ни на что. уже спасибо, что вообще о чём-то рассказал, знать — лучше, чем не знать, как сильно бы это кишки в трубочку не сворачивало и не причиняло боли. но илья знает, что его чувства — это его проблемы, и вовсе не ответственность камиля. зато не знает, почему вдруг... — почему ты думаешь, что мне пиздеть-то надо? я тебя осудил хоть когда-то? даже с пермачом твоим? не хочешь рассказывать — так и скажи, ком, в чём проблема? я отъебусь. в доказательство своих слов он реально отъебывается — руку, за кому цеплявшуюся, подальше убирает, отшагивает обратно. перетряхивается весь, пытаясь липкую паутину этого дурацкого разговора с себя сбросить. всем своим видом буквально демонстрирует собственные абсолютно честные намерения. и всё равно невольно продолжает, потому что упорный, как баран. потому что теперь докопаться ему буквально жизненно необходимо, раз кома скрывает что-то такое, из-за чего врёт так отчаянно. — только мира-то тут тогда каким боком? ей богу, ком, мне щас впору думать, что ты какую-то наркоманку с улицы подобрал из его знакомых, или... с ебанцой. богомолиха. смешная. сама к себе позвала. всё, что кома упоминал вот только что, у ильи перед глазами крутится, а брови поднимаются вопросительно, самым охеревшим образом, медленно-медленно, а до органов чувств осознание ещё даже не добирается. — или её нет. ты... ты поэтому всё так, да? — как-то совсем беспомощно, растерянно заканчивает илья. было очевидно, что илья что-нибудь да поймёт. он знает миру слишком хорошо, дружат давно всё-таки, и такая глупая ложь, как это, должна была стать раскрытой. и теперь кома совершенно не знает, что ему говорить. правду нельзя, а врать дальше не имеет никакого смысла. стоило сразу рот закрыть, по теперь уже поздно. — илюх... не лезь, не твоё дело, правда тебя разобьёт ещё больше. но так сказать кома не может. слишком грубо, слишком... с-л-и-ш-к-о-м. в конце концов, илью он и правда любит, пусть и исключительно как друга. — забей на это, ладно? он сам возвращает руку на чужое плечо, сжимает крепко, трясёт слегка, мол, обрати на меня внимание, прислушайся к тому, что я говорю, и сделай именно так. потому что правду кома всё равно не расскажет. — пошли лучше. камиль вперёд кивает и илью за собой тянет, лишь бы отвлечь и переключить его внимание. знает, что не сработает, но попытаться всё-таки стоит хотя бы немного. ради ильи и его душевного равновесия, которое и так уже нарушено его наглым пиздежом. — мы можем об этом вообще не говорить? пожалуйста. так всем будет проще. илье не хочется разбивать сердце ещё сильнее и больше, а миру не хочется подставлять под удар. они оба этого не заслужили. и, раз на то пошло, то и мудак во всей этой истории — сам кома. но винить себя он всё ещё не может, не он выбирал, кто должен ему нравиться, а кто нет. — как друга тебя прошу. как д-р-у-г-а. наверняка для ильи и эти слова будут болезненными, но хотя бы они должны остановить поток его неуёмного любопытства. — почему тебя вообще это волнует? слишком агрессивно звучит и камиль понимает это. потому и пытается сразу исправиться. — в смысле, я понимаю, что ты волнуешься, илюх, и ценю это, но мне не пять лет, понимаешь? — меня это волнует потому, что... потому, что я, блять, весь в тебе, ты у меня под рёбрами, кома, ты что, нахрен, не видишь? а если видишь, зачем спрашиваешь, я ведь всё равно тебе об этом сам не скажу, не буду на тебя ответственность перевешивать? а ещё потому, что ты меня другом зовёшь, и это режет, конечно, но привычно, потому что я думал — тебе только другом быть и можно, ничего иного ты просто не воспримешь — такой вот ты по своей сути, но оказывается, походу, нет. мне пиздец примерно прямо сейчас, ком, сию секунду, потому что я, кажется, начинаю понимать, в чём дело, и если всё так, то это будет тильт страшнее, чем после вылета с инта, а у меня ничего важнее доты в жизни и нет, понимаешь? — я знаю, чем такие взгляды заканчиваются, ком. на личном, блин, опыте. и естественно меня волнует, когда ты по какому-то поводу дёргаешься настолько, что даже спиздеть нормально не можешь. единственное, что илья делает из того, о чём кома вербально или невербально просит — разрешает потянуть себя вперёд. ноги переставляет, совершенно не раздумывая о движениях, и смотрит куда-то — сам не понимает, куда, потому что перед глазами совсем другое стоит. кома ведь не отрицает ничего. это самое хуёвое и самое очевидное из всех признаний — вместо новых попыток что-то придумать просто переводит тему, закрывает, упирается руками и ногами. только теперь поздно, илья уже полез, как баратрум, который уже прожал разгон — и похер, что за секунду до этого в файте все остальные союзники уже полегли, он летит. — не моё дело, да, окей, но я не понимаю всё равно, зачем? захотел поделиться — делись уж всем, а ты... илье очень хочется быть дураком. но он оборачивается на кому через плечо, в глаза ему снова засос этот блядский прыгает — кричащий, резкий, очевидный, и ворот футболки, краешком торчащий из-под воротника плаща. и всё складывается воедино. складывается так, что сердце останавливается, и что это — разочарование, оглушительной волной накатывающаяся тоска или гиперопекающий страх — разобрать просто не удаётся. он просто спотыкается на ровном месте снова, стопорит кому, мешаясь какой-то проходящей мимо девчонки, ловит его за локоть и разворачивает к себе, а в глазах — стекло, ошарашенное понимание, смертельная серьезность. — так это сам мира. да? ты... ты поэтому говорить со мной не хочешь? думаешь, я... илья не договаривает. у него картинка собирается воедино — и это пиздец, потому что ощущается всё так, будто он со своими чувствами к коме вдруг оказывается совершенно, абсолютно раздетым, видимым и до стыдного уязвимым, настолько, что болезненно ёкает в поджилках и в колени набивается вата. вот теперь — точно бежать некуда. илья не дурак, должен был понять всё, и понял ведь. только теперь кома совершенно не знает, что ему делать. — слушай... только слова никакие на ум не приходят. камиль знает, что теперь их отношения, пусть и дружеские, под огромным ударом, но спасти их словно нет никакой возможности. да, кома всё ещё не считает себя виноватым, только... — прости. и за то, что разбил сердце, и за то, что переспал с лучшим другом, да, вины, как таковой, нет, и камиль ничем таким илье не обязан, только внутри всё равно что-то неприятно грызёт. та самая совесть, о которой говорил мира, сейчас активно решила подавать признаки жизни и пытаться пристыдить. — илюх, правда, извини. и за враньё тоже. вот за него — стыдно. может, илье стоило сразу правду сказать, он ведь друг, близкий друг, за которым камиль и в огонь, и в воду, и поступать с ним настолько по-скотски камиль не имеет никакого права. только всё равно повёл себя, как мудак. и предатель. — не ебу, чё ты сейчас обо мне думать будешь. наверняка то, что кома — сука, шалава и далее по списку, повёлся на красивое лицо и сладкие речи, на которые мира способен, у ильи же всего этого нет, зачем он, такой простой и обычный, камилю? кома так не считает, но у него, кажется, в принципе больше нет права голоса после того, что он сделал и что сказал. и что скажет дальше. — мы же... друзья ещё? у ильи полное право сейчас его на хуй послать и никогда с ним не общаться. право ультиматум совершенно детский выставить, я или он, от которого кома точно растеряется, потому что о каком вообще выборе может идти речь? нужно, наверное, что-то ещё добавить, чтобы углы сгладить, и кома находит слова, которые считает уместными. — илюх, дело не в тебе, я... или не очень уместными. потому что так камиль понять даёт, что да, знает, в курсе о чувствах ильи, замечает их прекрасно, но успешно игнорирует из раза в раз, потому что у них нет никаких шансов. но, раз открыл рот, то топить себя до конца надо, хуже словно уже не будет. — правда, илюх. ты охуенный друг. так просто сложилось. — блять, дело не в тебе, дело во мне, вот эта вся хуйня — не надо её, ладно? илья большой и крепкий, сильный и надёжный, упорный и лбом ломающий стенки перед собой. илья — ебаный стоик-бристлбэк под бладстоуном в теле человека, такой же взъерошенный, мрачный, живучий, и так же иногда начинает страдать бешенством, особенно — когда кто-то без церемоний лезет горячими пальцами под кожу, под переплетения мышц, сосудов, прямо под кости. это просто и ясно: кома знал. всё это время, видимо, знал, ходил, смотрел на его жалкие потуги как-то чего-то скрыть, и... нет, представлять, что он думал — невыносимо, невозможно. смертельно опасно. — серьёзно, завязывай. и извинений мне никаких не надо. ты тут причём? твоя жизнь, твои решения, всё остальное — мои проблемы. я с тобой об этом говорить не буду. у ильи губы шевелятся, слова какие-то произносят, вроде русские даже, но только автоматически, он схлопнуться пытается, закрыться, защититься от коминого голоса. обидно и стыдно, больно, унизительно буквально — всё это время, блядь, был в курсе, пока илье казалось: он коме не нравится потому, что коме не нравятся парни вообще. а получается, коме не нравится просто конкретно он. так бывает, сука, конечно, так бывает в жизни, что что-то не склеивается, но от этого ледяной и острый комок, раздирающий горло, меньше не становится, выражение лица не меняется — илья на кому смотрит обозлённой псиной, которой прилетело шваброй по хребту. помани, погладь, корма под нос подсунь или даже просто руку протяни — повыебывается и забудет, подставится, за хозяином побежит, за штаны его будет цепляться, потому что верная и преданная болезненно, но пока — нет, пока в глазах только одно безмолвное: «за что?» — мог бы раньше сказать. я бы... я бы отвалил, ясно? и пиздеть бы не пришлось. он правда думает так о себе: ему легко понять слово нет. но, очевидно, только тогда, когда его произносят вот так — прямо в лицо, ведром ледяной воды за шиворот. и ведь всё это — мира. до него осознание никак не добирается, илья от камиля отворачивается, мнётся, словно не знает, как собственные эмоции корректнее, экологичнее, нахер, сейчас сбросить, и ничего почти не получается. потому что ладно камиль — камиль в его глазах все ещё святой, мальчишка, пацан совсем, такой чистый, что даже дурость творить может только по глупости, но мира-то куда? почему? илья о чувствах пиздеть не любитель, но всё равно прорывалось, всё равно мира то и дело как-то его подбодрить пытался, когда накрывало совсем с концами, и ничего, нигде ему не жало, раз он решил, что ему камиля можно? — мне эту хуйню как-то выкинуть из башки надо. а так — друг, хули ещё с тобой делать. только... обида и злость мозги затуманивают. только все это — не для комы, а для миры, кома зря хуйню думает, илья его не винит, шалавой не считает, только дураком неопытным, у ильи такого права нет — его осуждать, илья хотел лишь, чтобы у него возможность была рядом быть, желательно, блять, каждый день и как можно дольше. но раз мире было норм трахать — господи, блять, это реально, они очевидно делали... что-то подобное, и там был кома, его кома, — человека, важнее которого у него нет, то и ему будет нормально расставить некоторые акценты. — учти: ты об него разъебёшься, ком. илья не то, чтобы миру любит. мира тот друг, без которого даже жизнь представить сложно, и совершенно неясно, как ему теперь в глаза смотреть, но заранее известно — он мягкотелый еблан, который всё в конце концов простит. а пока все слова его, как и глаза — недобрые, жестокие, такие серьёзные, что страшно. — он хороший. там, внутри где-то, реально. только тебя поюзает и кинет, если ему даже просто покажется, что мага в его сторону дохнул. он за ним бегает годами, любит, как собака палку, ебнулся на нём, как... как я на тебе. иначе бы не надрывался сейчас вот так, иначе бы у меня перед глазами всё не темнело, а перед ними темнеет, потому что я представляю, как сильно тебя в конце концов расколет вся эта хуйня — у миры иначе просто не получается. — как псих. знаешь ты об этом? готов к такому? или мира тебе рассказывать не стал? — я это знаю. разумеется, мира всё ему рассказал. кома впитал, переварил, но не принял, наоборот, сам свои корни попытался внутрь пустить, чувствует, что успешно даже, только времени нужно больше. сколько — понятия не имеет, но, если нужно, подождёт. только вот илья не дождался. почему должно получиться у него? об этом камиль старается не думать. — и знаю, что делаю. на самом деле, нихуя кома не знает, действует практически наугад, и в себя хотя бы немного, но верит. но не верит в злобу ильи. точнее, знает, что илья злится сейчас, что он в самом настоящем отчаянии, но он успокоится. со временем. и это время нужно дать и ему тоже. — илюх. камиль снова старается ладонь на плечо опустить, к себе развернуть, чтобы в лицо илье посмотреть. что он там увидит кома и так знает, но лучше уж глаза в глаза, чтобы честно было, раз до этого камиль не был. — серьёзно, дело реально не в тебе. кома вздыхает, тяжело и судорожно. то, что илья не в его вкусе, не самая главная проблема. камиль в принципе себя уже асексуалом считать начал, которому ни те, ни другие не нравятся, а то, что с мирой произошло — случайность, выходящая за рамки привычного уклада жизни. — я реально не знал, что мне могут мужики нравиться, я поздно понял. возможно, и этого говорить не стоило. потому что так илья начнёт думать, что он попросту не успел, сделал первый шаг позже, чем мира, и будет винить себя ещё больше. но илья тоже не виноват. здесь в принципе виноватых нет. — и это. камиль плечо покрепче сжимает, словно больше веса своим словам придать пытаясь. — не доёбывай миру. он тоже в этом не виноват. если кого-то тебе нужно винить, то меня. можешь меня даже отхуярить, я против не буду. а отхуярить надо бы, потому что кома не придумал ничего лучше, чем добавить: — если он меня на хуй пошлёт, себе заберёшь, одни плюсы. смешок выходит неловким и почти истеричным. давать надежду илье не хочется, в этом нет смысла. но если мира и правда ещё отошьёт в конечном итоге, то он приползёт побитой собакой на колени к илье, чтобы погладили. а хватит ли илье совести этим воспользоваться — уже совершенно другой вопрос. — ты реально придурок. илья пытается эту ухмылку поддержать, дергает углами рта, и вроде бы даже получается, мимически похоже, но смысла в этом и эмоций ровно ноль. потому что ситуация тупиковая, патовая, и из таких он умеет только в доте выходить, когда стоят два голых трона и больше нихуя. а в жизни — нет, на это его социальных навыков не хватает, и не смешно ему совсем. с совестью разговор один, но вот чего илье точно хватит, чтобы на подобные сомнительные предложения не соглашаться — так это самоуважения, особенно после всего, что он только что узнал. — никуда я тебя не заберу, максимум у порога на коврике постелю, если очень надо будет. и это правда, острая и обнажённая, вот сейчас илья понимает отчётливо — тут, блять, ему совсем ничего не светит. а если уж кома въебётся, — кома обязательно въебётся, кома своё сердце похерит, в мусорку выбросит, как илья сам здесь и сейчас, — то он максимум поможет собрать осколки, но и всё на этом. иначе нечестно. жалостливо, унизительно и слишком обидно. — звучишь, как пацан совсем. ещё скажи, я знаю, что я могу его изменить, блять, или типа того. он издевается, голосом крутит намеренно, на тона повыше забираясь, отчаянно пытается шутить, потому что внутри такая страшная хуета — не распутать и никак не утишить. и руки комы, пальцы его на плече этому никак не помогают, но илья все равно прикосновения не сбрасывает — они жгут сквозь шмотки и отзываются вибрациями в теле. это из себя придётся с корнями выдирать и выжигать огнёметами. будет больно. — хуярить не буду. тебе и так прилетит, на всю жизнь хватит. и доёбывать тоже, но, кома, если он тебе хоть что-нибудь сделает... звучит так стрёмно, как должно в дурацких драмах. в них же илье положено тридцать лет и три года теперь сидеть у окна, пока кома раздалбывает себя на куски, раздаривает его и пытается осознать, что на самом деле ничего лучше ильи-то у него в жизни и не случалось. так, конечно, не будет. и илья не договаривает по канону, не сыплет обещаниями разбить мире ебало — мира все ещё его друг, хотя сейчас ощущается, как гондон штопаный. — приходи. рассказывай. даже если просто захочешь выговориться. я тебя всё равно одного в этой срани не брошу, понял? друг, блин. новый смешок звучит громче, истеричнее, на грани безумия. камиль и правда думает, что может изменить миру. уже меняет, по ощущениям, и у ильи этот момент уточнить бы, он же знает наверняка, что мира делает, а что нет, но так с ильёй камиль поступать не станет — уже сделал достаточно. — давай хотя бы предположим, что всё будет хорошо. потому что кома и сам едва в это верит, но думать о плохом и ждать это — не вариант тоже, иначе он просто сойдёт с ума окончательно. вот и пытается хотя бы на словах не упасть духом окончательно. мира сказал, что напишет. попросил себя никому больше не предлагать, права свои заявил. камиль искренне сомневается, что мира говорит это каждому своему любовнику — если словами и разбрасывается он, то точно не такими, кома уверен. и эта уверенность немного, но позволяет не впасть в бесконечный тильт заранее. — и илюх... извиниться-то извинился, но не сказал самое главное. — спасибо. ну, типа, за всё. и за то, что не отворачивается, и за то, что принимает даже с этими проёбами. о большем кома не просит и просить в принципе сейчас права никакого не имеет. и то, что илья соглашается оставаться рядом, обещает не бросить, слишком ценно, чтобы это терять. и камиль искренне илье благодарен. помявшись пару секунд, камиль вперёд подаётся и илью к себе тянет, чтобы за плечо приобнять, по-дружески и по-братски, как семью. потому что илья и правда уже семья. — пошли. расскажешь, как ты все пабы сегодня проебал. не пизди, что не все, я твой профиль мониторю. следить за ильёй и его жизнью кажется камилю нормальным. потому что он всё ещё лучший друг, самый близкий, которому можно доверять и которым можно и нужно интересоваться. иначе какая это дружба, если будет одно безразличие? в этот момент илья послушно расслабляет плечо под рукой камиля и вздыхает недовольным, но уже не ядовитым, просто значительно разбитым ежом. а ещё — всё равно усмехается. это искренне, хотя себя приходится заставлять. кома действительно умеет отвлекать, умеет с ним обращаться, вовремя тему переводить, и впервые с начала этого дикого диалога илье начинает казаться, что, в принципе, он вполне может справиться и с комой, и с самим собой. наверное. когда-нибудь. — блять, знаешь, когда в тиме один и тот же уебок хернёй страдает... — начинает он, в ответ прихватывая камиля за плечо тоже, и продолжает идти уже вместе с ним. вроде бы, вперёд.