Painkiller

никто ещё не спасся от моих страхов полночных какая сила тока в моих скважинах замочных?

мира не нарушает обещаний. это такой его личный бзик, личная финтифлюшка, прикол, заёб — можно называть как угодно, но если он берёт на себя за что-то ответственность, то тащит её до конца, даже если на эмоциях обещает всякую разную лютую херню. давать обещания камилю ему даже кажется отличной идеей в первые несколько часов после его ухода — в квартире вдруг становится дохрена тихо и мрачно, почти как в гробу, хотя ни единого раза раньше не случалось такого, чтобы миру бесила тишина. пока он собирает комины тряпки, расправляет пропахшую им постель, он думает, что это хорошо всё, совсем неплохо, что он позовёт камиля снова и позволит себе ещё время провести вот так, чтобы и дальше себя чувствовать до странного отдохнувшим и утихомиренно-довольным. но время проходит, и собственные слова начинают миру поддушивать. он, вроде как, должен это сделать. и само по себе слово «должен» бесит одним звучанием, ощущается поводком на шее, причиной для вспышек подросткового максимализма: да в смысле должен, я же знаю, что нихера хорошего из этого не выйдет, и вообще пацану надо дать продышаться, ещё начнёт себе иллюзии строить. мира делает какие-то обычные вещи, катает пабы, пытается не быть слишком уж сукой на медиа-днях, и время идёт, один день, другой, неделя — в полном радиомолчании. почему-то ему даже с магой разговаривать становится тяжело. да что там разговаривать — в глаза ему смотреть, и в ту же копилку — странно косящийся на него илья. ничего не происходит, ровным счётом нихуя, но в воздухе витает напряжение, а мага то и дело спрашивает, что у него с ебалом и что за игнор вдруг начался. мира объяснить не может — у него от беспокоящегося искренне друга, блять, всё под рёбрами хрустит и болит, он предателем и изменником себя чувствует, хотя не виноват примерно ни в чём. две недели с лишним — столько мире требуется, чтобы с утра с постели подняться с мыслью, мол, ну, вроде как вот сегодня можно и камилю отсигналить наконец-то. только не получается: мага дёргает, и это первый раз, когда в конце концов мира жалеет о том, что ведётся за ним и отменяет все планы, какие есть, если маге надо. между первой и второй кружкой пива выясняется, что маге, и правда, очень надо — надо поделиться тем, что он, вот, всё боялся рассказывать, чтобы не сглазить, но родители познакомили его с клёвой девчонкой и уже заговорили про махр. мага говорит: я не уверен, что готов, но она вообще очень даже ничего, да и мне вроде бы пора. мага спрашивает: а ты как думаешь? ну, жениться в таком возрасте, даже просто теоретически, это как вообще? мага улыбается: ну, если что, в любом случае тебя позову на никах. только ты серёжку снимешь, да, на всякий случай? а мира впервые в жизни хочет от маги сбежать и забыть всё, что с ним связано – он запутался, ему больно, ему стыдно и страшно, он, нахер, не то горит изнутри, не то гниёт и начинает вонять мертвечиной. до конца вечера они не досиживают. мага торопится — у него понятия о том, что такое «детское время», немного другое, он спихивает всё на какие-то там завтрашние дела и обещает, что в следующий раз посидят подольше, а мира остаётся за столом один на один с чужим пустым бокалом и своим полным. в баре шумно и начинает нагнетаться вся эта типично вечерняя атмосфера, когда музыку намеренно прибавляют, а в коктейли льют всё больше хуйни вместо настоящего бухла, но мире похуй. мира сидит и не находит в себе сил сдвинуться с места — ему просто не хочется, хотя он не вмазан настолько, чтобы себя не контролировать. мира неосторожно влетает в это состояние, каждому алкашу знакомое — одиночество, блядь, в толпе, на фоне других людей. мира себя жалеет. по-свински, по-скотски, унизительно жалеет, хотя на это не имеет никакого права, но вот за этим следить и сразу пиздить себя за слабость не удаётся — здесь какая-то бурда, плещущаяся в кишках, справляется отлично. и именно потому, что мира себя жалеет, мира надтрескивается, проламывается самым мерзким образом: он хочет т-е-п-л-а, и, к чужому сожалению, теперь знает, где его можно просить. кома перед глазами встаёт, как свет. не в конце тоннеля — но что-то близкое, мира его вспоминает, лицо, глаза горящие, руки цепляющиеся — и у него душа взвывает, клянчит, ноет, воет, умоляет. кто-нибудь другой бы так не поступил. кому-нибудь другому бы совести не хватило, но он ведь не сделал ничего, он не в любви тут маге признавался, не трахался с ним только что, ему просто херово и запутанно, у него просто и кома, и он всё это время из головы не идут, у него просто рубашка комина, постиранная и по линейке сложенная, в шкафу лежит и кому ждёт, ему просто надо, и он тянется к телефону. один дрянной коктейль допивает, другой заказывает, а пока ждёт, печатает и надеется, что хоть по клавишам не промахнётся. «хай» «обещал — пишу» «я тут в баре, если хочешь, подгоняй» «вместе выпьем или рванём куда» «сможешь?» мира прикусывает язык недовольно — не это хотел сказать. слишком жалко, как будто просит, совсем не то, не так. «в смысле хочешь?» а кома всё это время думал, что илья был прав, думал почти постоянно, на прогулке, на боксе, на стриме, где угодно, потому что время шло, мира обещал, говорил о том, что не пройдёт и недели, но он не то, что не стал звать, даже ничего не пишет. возможно, стоило послушать илью с самого начала, не строить себе иллюзии и воздушные замки, чтобы не разочароваться. а камиль разочарован. даже не столько в мире — в себе самом. потому что повёлся, как школьник, на красивые слова и обещание. никто ведь ему ничего не должен, а слова это просто слова. только обидно. очень и очень сильно. камиль подрубал стримы, на которых играл из рук вон плохо, потому что тильт-тильт-тильт, потому что влюбился, как идиот, и не может выкинуть миру из головы, как бы сильно не пытался этого сделать. просто не получается и всё. отвлечь себя не выходит ничем. кома не знает, куда себя деть, и эти две недели кажутся ему вечностью. и, когда мира всё-таки пишет, камиль не ждёт уже его, не тешит себя надеждами, но реагирует стремительно, стоит только увидеть от миры приглашение. разумеется, он придёт. просто потому, что он — конченый долбоёб. и камиль приезжает. одевается даже прилично, хочет выглядеть так, словно не страдал морально все эти дни в ожидании и неизвестности. и мире он готов снова улыбаться, как и раньше, ведь всё хорошо, ты позвал, ты сдержал обещание, я знал, что тебе можно доверять. — ага. или нельзя. взгляд падает на стакан, стоящий напротив миры, который так и не решили убрать, и выводы сами собой напрашиваются. мира уже был не один, с кем-то, кто оставил миру с видом побитой собаки. и несложно догадаться, кто именно был. — ты нахуй издеваешься. в голосе у комы то ли удивление, то ли отчаяние, то ли всё вместе. он знал, на что подписывается, но был уверен, что у него хотя бы немного, но получится вытравить из миры его болезненную привязанность, но, кажется, так и не получилось. илья действительно был прав. — не, мир, пошёл на хуй. у меня по тебе сердце болит, я думаю о тебе постоянно, но быть заменой я не готов, прости, только основной состав. камиль понимает, что чувствует илья, теперь действительно понимает, на всех блядских уровнях бытия, и это разбивает на части. потому что мира — и правда мудак, цепляющийся за то, что разрушает его самого. а теперь разрушает ещё и кому. поэтому камиль находит в себе силы, чтобы отвернуться от миры, пусть всё внутри и тянет к нему с невероятной силой. с ним рядом быть хочется, не оставлять одного, ещё и в таком состоянии, но коме тоже больно, коме тоже хочется, чтобы его не оставляли. но мира уже это сделал. илья, блять, был слишком сильно прав. осталось только уйти. и камиль направляется к выходу, резко и быстро, чтобы не дать себе успеть передумать. только камилю надо двигаться быстрее – быстрее, чем мира, который дёргается за ним следом. не сразу, да. не в ту же секунду. пока он ждал, он даже думать забыл о каких-то блядских стаканах, будь мозги почище, а внутри всё – тише, он бы ни за что не проебал этот момент и подумал бы заранее. но приходится так – он вскидывается, когда кому видит, и не сразу понимает, что происходит с его лицом. он ведь коме рад. кома красивый, какой-то выглаженный весь, в его подпитых глазах даже немного светящийся, как будто кто-то хайлайтером намазал главного героя сцены, чтобы все сразу понимали, про кого снимают кино. кома в его глазах – тот, кого он реально ждал сейчас, и эгоистичная вера в то, что так – нормально, так тоже ничего, так тоже можно его и подводит. ещё лишние две секунды у миры уходят на то, чтобы свести лицо комы с бокалом на другой половине стола и разобраться, почему его посылают на хуй. блядство. – кома. кома, погоди! он зовёт, а комина спина мелькает уже где-то в середине зала, он уходит стремительно, наплевав на то, что сюда, вообще-то, ехал, время тратил, и от того, что кома уходит, у миры, упрощённого и низведённого до самых простых, базовых чувств, внутри паника вспыхивает. нет, нет, нихера, он всё проебывает, абсолютно всё, но не сейчас. не здесь. не с этим человеком. хотя бы что-нибудь в этой ебаной жизни он должен же, сука, не проебать. мира еле успевает кожанку на плечи набросить, запутывается в ней, непомерно огромной, хлещет кого-то рукавом по лицу, пока пробивается через толпу, щурясь и пытаясь кому из виду не выпустить. знакомое пальто мелькает впереди, и мира втапливает – у него, в конце концов, ноги длинные, шаг широкий, он тупо быстрее. ночной воздух хуярит по разгоряченному лицу неприятно до неожиданности, но мире в моменте не до него совсем, и не до людей, которые, вроде как, на ебанутый паровоз, несущийся мимо, пялиться пытаются. – кома, остановись. о-остановись, пожалуйста, к-камиль, блять, я тебя п-прошу, – мира неловко повышает голос и запинается, задыхаясь на ходу, и в один короткий разбег вцепляется в комин локоть клещом, дёргая на себя, останавливая на месте. свет фонаря коме на лицо падает, и мира от этого на мгновение дышать перестаёт. моргает медленно, невротично, щекой дергает, пальцы на рукаве пальто стискивает крепче, возвышается над ним – ужасно высокая, но все ещё побитая спина, и в лице борются желание просить, умолять и требовать. – ч-чё ты втопил-то сразу? дай хоть объяснить, не надо... н-не надо так. я же правда тебя видеть хотел, ком, не съёбывай, а? ты же х-хотел, чтобы я написал. это всё не то, что камиль, наверное, хочет слышать – мира почти уверен. но вот так, сходу он не находит никаких других слов, и всё равно в треснутом голосе слышится жалобный скулёж собаки, пытающейся хоть как-нибудь мордой об человеческие колени обтереться, выслужиться. мира тормозит его и камиль действительно останавливается, только не по своей воле. хватка крепкая и сильная, такая, что не вырваться одним движением руки. но что-то внутри этого и не хочет. грызёт, кусает, просится к мире в объятия, только нельзя, иначе будет ещё больнее. — да не пизди. коме слишком всё ясно и очевидно. не ждал его здесь никто, тут скорую помощь вызвали разбитому мириному сердцу. знай камиль это, ни за что бы не приехал. — тебя на хуй послали и тебе долбоёб был нужен, который тебя успокоит. камиль к нему даже поворачиваться не хочет. смотреть на миру сейчас больно, а на такого, разбитого и подавленного, больно вдвойне. а ещё собственная гордость мешает — кома себе цену знает, в конце концов, и совсем не хочет быть мириной подушкой для слёз. пусть плачет кому угодно, но не ему, поезд ушёл и запрыгнуть в последний вагон не выйдет. — серьёзно, мир, если бы он тебя не послал, ты бы меня звать не стал. и не пизди, что нет. верить мире дальше попросту невозможно. коме хочется, да. но для этого нет ни возможности, ни ресурсов. мира сам себя закопал и разбираться с этим теперь вовсе не коме. — пусти или я тебе въебу. поднимать на миру руку он, само собой, ни за что не станет, это эмоции, попытка оттолкнуть от себя, потому что сам кома не справляется, не может какой-то внутренний барьер перешагнуть, чтобы самостоятельно отстраниться. но рукой всё равно дёргает, так, для приличия больше, показать чтобы, что он серьёзно настроен. — иди кому-то ещё поплачь, не ебу, стрим подруби и попроси работяг тебя пожалеть. вдруг тебе даже кто-то понравится и к себе позовёшь? а почему нет, у тебя наверняка в чате дохуя хачей, которые тебя выебать хотят, пользуйся возможностью. так агрессивно отвечать совсем не в его духе, но вместо комы кричит отчаяние вперемешку с обидой. а ещё — с болью, которая не то, что не утихает, наоборот, словно только сильнее прорастает, пуская корни. мира старательно выжидает секунды — проверяет, точно ли у комы кончился воздух в лёгких, точно ли он всё договорил. и в этом нет насмешки абсолютно, только послушное собачье согласие — кричи, высказывайся, выплёскивай, я слушаю. зачем что-то ещё, если видно главное, видно, что кома не вырывается так, как мог бы? это значит, что шанс ещё есть. потому через паузу мира зовёт его тихо и внятно, сосредоточенно, старательно выцеживая каждую букву: — ком. кома. послушай, просто по-слу-шай. мира его не отпускает. пусть въебёт, если захочет — да, мелкий, но обманываться не приходится, он в курсе, кома может, если захочет. но разжимать хватку — нет, это выше мириных сил, целиком сосредоточенных на том, чтобы вибрирующее от напряжения и боли тело удерживать рядом с собой. ещё бы с головой чужой так же можно было, чтобы мысли покрепче стиснуть и к себе их развернуть, смягчить, разгладить. но инструмента такого нет, и мира только плечи сводит, скругляет, весь сжимается, разве что смотреть продолжает упрямо, прямо и отчаянно. — я н-не собирался тебе плакаться. и успокиваться. д-даже слова бы ни сказал о нём, понимаешь? свободная рука тоже к коме тянется. пальцы дрожат так очевидно, острой скулы касаясь, что должно быть стыдно, но всё равно трогают, лезут, уговаривают. мира гордый, очень гордый, и себя он сейчас совсем не узнает — никогда ещё такого себе не позволял, отпустил бы любого на месте комы на все четыре стороны, правда, любого другого пацана бы на замену себе нашёл, а тут нет, не хочет, не может забить. тут в горле комок болезненно пульсирует, пульс по башке ебашит, душит паника и явственная вина. он не пиздит — вот уж точно ныться и жаловаться бы не стал, об комино плечо сопли утирать, да даже распускать бы их не стал, скорее уж дальше набухиваться предложил бы и тащил на танцпол, или сразу в ближайшую кабинку туалета, чтобы всю дурь из башки вытрахать. и всё равно за что-то чувствует себя виноватым, хотя кома даже и прав не до конца. — да, тут м-мага был. не буду пиздеть. но никто меня не п-посылал. просто... мира думает: он не должен ничего объяснять. он не хочет ничего объяснять. это вообще унизительная херня — в чём-то каяться и виниться, оправдываться. не для этого, блядь, мама ягодку растила, хачи на стримах реально существуют. но все эти мысли над телом беспомощны, у миры колени ватные, подушечки пальцев по лицу комы скользят, на подбородок опускаются, одним жестом просят, но не толкают и не тянут — повернись, посмотри, кома, ну кома, пожалуйста. — просто я сы-слушал, как он там ж-ж-жениться собрался, и всё, потом он свалил, я бы т-тебе даже говорить не стал, я не хотел тебе... не хотел тебя... блядь, не знаю, оскорбить? не хотел тебе делать больно. не хотел, если честно, даже думать, что способен уже сделать тебе вот так больно, что тебя в моих руках колотит. я просто хотел тебя, чтобы ты оказался здесь, рядом сел, б-ы-л — но этого вслух даже сказать не могу, потому что палки, щепки и щебень поперёк горла встают. — ты же сам всё знаешь. я тебе говорил. я н-не могу вот так сразу... типа, сделать, чтобы меня это не ебашило. понимаешь? п-пойми, пожалуйста. локоть комин мира всё-таки разжимает, но только ради того, чтобы одним нервным, хватающимся, цепляющимся движением сжать сразу оба его плеча, обхватить, не дать убежать так просто. он в кому въедается этими пальцами, за кому цепляется так, как будто он его последняя надежда, но на самом деле — не как будто, просто сейчас мира признаёт: так спокойно, как с комой, так хорошо ему ещё не было — и ему надо это вернуть. — я не пойду никого больше искать. м-мне не нужен кто-то, я не шлюха же в конце концов. попытка шутить нелепая, но мира всё равно пытается дергать углами рта, хоть как-то что-то сгладить. — если ты уйдёшь, м-мне вообще пиздец, — сбрасывает он очередную бомбу, и сам не понимает, как на пьяную и отчаянно тоскливую, совсем разбитую голову то ли выворачивается наизнанку, то ли уговорить так пытается всеми доступными способами. а о том, почему на самом деле эта самая бомба — чистая правда, мира не задумывается вообще. кажется, что судить об этом уже немного поздно. — мира. камиль вздыхает глубоко, дёрганно, по всё равно поворачивается по какому-то внутреннему зову. мира, безусловно, мразь последняя, но, как бы сильно камиль не хотел этому противостоять, он не может. и поддаётся ведь. кома на миру смотрит взглядом пустым и нечитаемым, в душу заглянуть пытается, хоть и уверен, что у миры её по определению нет. и то, что он видит, не может не пугать. — перестань. не унижайся, пожалуйста, мне больно видеть тебя таким, хоть ты и последняя сука, но ты моя сука, моя и ничья больше, и никакому «ему» я тебя не отдам. потому что-то внутри комы ломается, со скрипом и стуком, и он сам рукой к мире тянется, но так и замирает, не решаясь до конца прикоснуться к нему. только вот мире он трогать себя позволяет, позволяет лицо гладить, позволяет всюду касаться, где захочет, словно чтобы мира понимал и чувствовал, что кома всё ещё здесь, не ушёл и не исчез, слушает внимательно всю эту исповедь, пропускает через себя и отзывается. — я в любом случае уже не хочу бухать. потому что пьяным он точно что-нибудь натворит, разъебётся об миру ещё сильнее и больше, и вот тогда уже точно назад повернуть будет нельзя никаким способом. — и тебя я слушать не хочу. но не потому, что неинтересно или неважно, потому что тяжело и невыносимо, а ещё не хочется себе больнее делать, чем уже есть. но он миру не отталкивает. и уходить уже не так сильно хочет. — пошли домой. и смотрит так пристально, глаза в глаза, но теперь там уже нет прежней яростной тоски, только тлеющая, разъедающая боль. а ещё камилю не хочется выяснять отношения на улице — люди смотрят, а они оба слишком медийные личности, чтобы выставлять подобное на всеобщее обозрение, кто-нибудь, да обязательно их узнает. — серьёзно, мир. давай не здесь. пожалуйста. — ладно. мира кивает мгновенно, стоит только почувствовать: кома не врёт, кома поддаётся, смягчается, кома уговаривается. и лицо его просветляется, и в глазах проблеск мелькает, и лёгкие разворачиваются наконец-то в выдохе. дурацкая хрень: по-хорошему, по-умному, в здоровом ключе мира ничего не умеет и не понимает, зато вот так, на изломе, когда адреналин по мозгам долбит и лишние промилле из них выгоняет, оказывается готов на очень и очень многое. он как кошка, дурниной орущая перед закрытой дверью ровно до момента, пока её не открывают. дальше ещё, вроде бы, выебываться до последнего положено и размышлять, а так ли сильно он хочет в эту самую дверь заходить, но не в этом случае. сейчас, когда кома пытается себя у него отобрать, мира готов зубами в его руки вцепляться, потому что чувствует недостаток остро, ровно настолько остро, чтобы сквозь дубовую шкуру проходило и задевало, разматывало. — ладно, к-конечно. неловкие, еле гнущиеся пальцы комину шею трогают, нервную дробь по коже выбивают, безмолвно добавляют к дёрганым кивкам: «как скажешь, что скажешь, всё — ладно, только не съёбывай, прошу». мира больной. у него нейронные связи так построены, что человек важен только тогда, когда больно и очень, он кому обязательно разъебёт в конечном итоге, сам того не желая, но с ним только так и надо — на разрыв аорты, до момента, когда почти всё как будто бы оказывается утраченным. тогда он прячет все клыки, втягивает ядовитые шипы, перестаёт плеваться едко, огрызаться, на противовесе превращается в преданного пса с выбитыми зубами. — где у тебя «домой»? на них реально начинаю пялиться, это уже даже мира понимает, и вот так — реально неловко. руки приходится убрать, кому отпустить почти, только нелепым жестом уцепиться за его рукав даже в таком положении, всем видом демонстрируя — я буду за тобой хвостом ходить, ты от меня не избавишься. — хочешь, к тебе пойдем. я не против. или... что-то его смущает неуловимо в этой формулировке. «домой» — это ведь понятие сложное, сложнее, чем какое-нибудь «поехали отсюда». домой — это про дом, для миры понятие почти сакральное, накрепко перевязанное с каким-то покоем внутри, защищенностью, что ли, и в ответ на него коме ехать к себе предлагать странно — ну, не может же для него быть дом там, где у миры? вполне очевидно, что мира нихера этого не заслуживает. — или к-ко мне, — всё равно договаривает он. — куда хочешь. домой значит домой. камиль в принципе хочет сказать, что, вообще-то, имел ввиду, что в принципе по домам разойтись, каждый к себе и больше никогда в жизни без повода или приказа организации не пересекаться. но не может заставить себя это озвучить вслух. потому что к мире его всё-таки тянет, сильно и иррационально, и делать с этим, если честно, вообще ничего не хочется. потому камиль заставляет себя глубоко вдохнуть, пытается в руки себя взять, и на миру смотрит уже чуть более уверенно, чем раньше. — к тебе ближе. но дело не только в этом — камиль понимает, что если увидит миру в своей квартире, сойдёт с ума окончательно и не сможет заставить его уйти. — и рубашку заберу. тоже своего рода предлог, который даже не звучит убедительно, но коме искренне наплевать, ему главное, чтобы голос слишком сильно не дрожал, показывая волнение. только это явно и без голоса видно — слишком уж болезненный и тёмный у него взгляд, как бы камиль не старался себя успокоить. — я заберу и уйду. только если мира не попросит его остаться. тогда у камиля духа и силы воли не хватит, чтобы противиться, останется ведь, пусть и будет иглы показывать, холодом стараться отгородиться. потому что время надо, чтобы переболело и утихло. если вообще это способно утихнуть — камиль почему-то уверен, что у миры не пройдёт ничего, будет и также на магу заглядываться и думать бесконечно о нём, приходя к коме только для того, чтобы забыться. а кома этого не хочет. и боится до одури. — и не проси меня остаться, блять, мир, я не хочу этого, ты ебанутый. илья был прав насчёт тебя. камиль говорит, не думая, сдаёт то, что с ильёй обсуждал и что илья в курсе, но это не имеет вообще никакого значения. мира наверняка и сам знает, что о нём думает илья. и теперь будет знать, что камиль его мнение целиком и полностью разделяет. мира вздрагивает и взгляд поднимает удивлённый. но удивление — оно такое, еле ощутимое, мелькающее вскользь, островато-тухлое на вкус, медленно, но явственно меняющее выражение лица на неузнаваемое и слишком узнаваемое одновременно. — то есть, когда я тебя предупреждал, т-ты меня не услышал и не понял. а раз илья сказал — то прозрение настало. и в голосе, вроде бы, обида должна звучать, подъебка какая-то, хоть что-то, что будет походить на яркую эмоцию, но у миры искренне жжёт под рёбрами отчего-то, ему неприятно и голо, как любому человеку, которого обсуждают у него за спиной, больно до поджатых губ — очевидно, они разменялись с илюхой один к одному, и в этом-то и была причина его косых взглядов. камиль губы поджимает, огрызнуться хочет, но вместо этого внутри что-то щёлкает и он смотрит на миру совсем уж мёртвым, пустым взглядом. не в илье дело ведь, не в его словах, не илья убедил его в том, что мира — мразь. это сделал сам мира. и об этом так сильно хочется сказать, хоть и нельзя, что промолчать совершенно не получается. — я илье сказал, что он ошибается. у комы даже голос холоднее становится, более отстранённым, словно камиль не здесь и не сейчас, точно не возле миры. — ты сам хуйню сделал. потому что камиль и правда был готов поверить. поверил даже, заставил себя приехать, надеялся на что-то и чего-то ждал. но мира слишком чётко дал понять, что это было бессмысленно. и что точно не стоило ехать. ладно. ладно, блять, ладно, ему просто нужно время, он сам не понимает, чего хочет прямо сейчас, чтобы камиль все свои слова последние обратно забрал или просто чтобы остался с ним, и всё тело встряхивает мелко от этой неопределенности в мозгах, но: л-а-д-н-о. он принимает этот укол и позволяет камилю ткнуть его шилом куда-то, где до неопрятного чёрного комка съеживаются легкие. — окей. рад, что илья смог н-наставить тебя на путь истинный. а что с моей футболкой тогда, а, ком? получается, сначала едем к-ко мне за твоими шмотками, потом — к тебе за моими, что ли? мира — колодезная змея. он знает, он чувствует кожей, что ему просто нужно время и место, в котором в кому можно безопасно вцепиться, он в состоянии таком, что будет способен на всё, разрешенное моралью, законом и необходимостью никаким образом коме не навредить, чтобы его остановить и упросить. чем больше кома отказывает, чем больше исподволь херачит словами, очевидно, действуя вслепую и не видя цели, то промахиваясь, то попадая сквозь вражеский туман войны, тем больше мире надо. и это надо — не про забыться, не про запихать в себя все эмоции другим человеком, как тряпкой для затычки сквозняков в окнах, а про кому самого, такого, какой он есть. но спорить сейчас — бред. мира просто хитрее, мира просто дождётся момента, когда можно будет сделать хоть что-то, не боясь, что пидорасы с сайберспорта будут обсасывать постыдные фотки уже следующим же утром. поэтому он и звучит сосредоточеннее, согласнее, так, будто бы на самом деле верит: да, кома, я знаю, ты больше этого не хочешь. — или мне сразу на д-два адреса тачку вызывать? сталкерить не буду, если чё, не ссы. он даже рукав комин отпускает. вместо него сигареты достаёт, а вместе с ними — демонстративным жестом телефон, обозначая, что на самом деле, вот прям реально ждёт ответ. кома в плащ сильнее кутается, словно он поможет от миры закрыться. взгляд на телефон в чужих руках переводит и хмурится. о футболке он успел забыть, точнее, забыл, что её возвращать надо. но, к счастью, это совсем не проблема — под чёрной водолазкой мирина футболка, потому что слишком холодный ветер, чтобы на голое тело надевать, до самых костей кусает. и мира кусает, только от него за слоями одежды не скрыться. — потом тебе верну. как время будет. говорить мире о том, что кома в ней прямо сейчас, не хочется совершенно, чтобы мире не за что зацепиться было, чтобы не думал, насколько он важен коме и как сильно успел кома привязаться к нему за такое короткое время. — просто вызови блядское такси или я сейчас уйду. ну не должно же быть этих совершенно ебанутых условий, надо брать и делать, не давать мире шансов оставить его возле себя. но кома — по уши влюблённый долбоёб, разбитый на части, и сам за миру зацепиться пытается. и что-то внутри, совершенно тупое и наивное, всё ещё верит, что миру поменять можно, что можно отучить его быть таким непробиваемым мудаком, цепляющимся за магу. но так в жизни не бывает. и не должно быть, иначе это была бы утопия. — только давай реще, я собирался сегодня стрим подрубить. ничего камиль не собирался, ехал сюда с надеждой, что вечер и ночь с мирой наедине проведёт, никаких планов не строил. но пусть мира думает, что ему наплевать. только мира так тоже думать не может — у него, в конце концов, тоже есть мозги, и он ими иногда даже пользуется. всё прекрасно понимает: кома сорвался, приехал, и уж явно не на пять минут лицом светануть и свалить. какие тут планы, стримы, дела? от этой мысли тяжкий виноватый комок под рёбрами ворочается, но мира его сглатывает. не отвечает ничего, кивает только, вовсе глаза в телефон опуская. на языке вообще много всего болезненного вертится, и в том числе о том, что он не хуйню сделал, он его, кому, блядь, хотел увидеть, хотел хотя бы попробовать, по крайней мере, уверен в этом абсолютно был. не просто был — и сейчас есть. кома злится, кусается и капает ядом подобно ему самому, но змеи яда не боятся, змеи просто ждут момента, чтобы запустить клыки в горло и отравить собой. — п-постараюсь ждать такси быстрее, раз ты просишь. мира успевает выкурить сигарету прежде, чем тачка тормозит невдалеке от них. и мира даже не клоуничает, не подъёбывает, хотя мог бы снова, как в первый раз, и дверь перед камилем открыть, и рядом сесть. он вообще занимает переднее место, и не может вспомнить поездку более напряжённую и тихую, чем эта. до дома реально близко. слишком близко — за это время ни отдышаться толком, ни остыть. миру трясет в этом дурацком ведре болтов, но скорее всего дело вовсе не в амортизации — его трясёт изнутри, как бойца юэфси перед выходом на ринг, как трясёт всегда перед выходом на какой-нибудь гранд-финал из пяти карт. не битва жизни, — как минимум, он на это надеется, — но важная, отчаянно важная схватка. рывок от тачки до входа — в неловком, странном, вязком и мертвенно-злом отчаянии, в тишине. мира то и дело оборачивается, убеждаясь, что кома за ним идёт, хотя не должен, вроде бы. и вот уже у самого своего порога, звеня ключами в замке и прислушиваясь к чужому дыханию за спиной, он — да, отмирает наконец, спина перестаёт быть похожей на прямую-прямую доску с ломом посередине вместо позвоночника. мира ручкой хрустит, но сам не заходит. прячет трясущиеся от волнения пальцы, в кулак их сжимает, распахивает створку перед камилем откровенно зовущим жестом и дёргает подбородком в ту сторону, туда, внутрь. чёрный, беспросветный пока ещё коридор даже ему напоминает раззявленную пасть капкана, но этот капкан схлопнется только в том случае, если кома сам сунет в него голову. — идём? пожалуйста, камиль. если не боишься, конечно. так уж и быть, обещаю в заложники тебя н-не брать, — звучит тихо и ровно. без яда, с трупного оттенка усмешкой, которая даже на насмешку-то толком не похожа. а глаза у миры горят, горят немой просьбой, заворожить пытаются, затянуть за собой, и всего в его лице — одна сплошная мольба. заходить к мире в квартиру не то, что не хочется, это просто опасно и страшно. но кома не из пугливых, он упрямый и дурной, ни шагу назад и всё в этом духе. потому он проходит дальше, в черноту мёртвой квартиры. останавливается в прихожей, мнётся пару секунд, словно готов в любой момент передумать, но всё-таки стягивает плащ. что делать дальше — вопрос с подвохом, задача со звёздочкой, которую кома не в состоянии решить самостоятельно. он ведь всё мире уже сказал, больше нечего обсуждать. но он всё равно решился войти. и сам не знает, зачем. помимо рубашки, конечно же, но она не так уж и сильно ему нужна. потому камиль так и стоит посреди прихожей, стоит и думает, но не решается сделать хоть что-то. ни одно подходящее слово не лезет в голову, а те, что лезут, кажутся глупыми и неуместными. камиль вдыхает глубоко, медленно, и также медленно выдыхает. поворачивается лицом к лицу миры, смотрит снизу вверх, и уже рот открывает, ведь нужно сказать хоть что-то, не стоять же в полной тишине и тупо друг на друга смотреть. но у комы голова дурная, сумасшедшая, а сердце в два раза хуже и безумнее. потому кома не говорит ничего. вместо этого — шаг навстречу делает, вперёд подаётся и грубо миру за одежду на себя тянет, пониже, наклониться заставляет, а сам на носках приподнимается. и целует. горячо, жадно, отчаянно, как целуют в последний раз на перроне, когда провожают на фронт. или когда встречают с него же. у комы в голове хаос вперемешку с отчаянием. целовать миру больно, но так сильно хочется, так хочется чувствовать его рядом, как можно ближе, что невозможно этому противостоять. и кома терпит эту боль. руки скользят выше, по плечам вверх, чтобы за шею обхватить, не дать отстраниться слишком быстро, чтобы кома мог хотя бы немного ещё миру чувствовать. но целовать себя не позволяет. поцелуй разрывает слишком быстро, жмётся своим горячим лбом к чужому холодному, и в глаза смотрит, отчаянно и яростно, словно в яму глубокую прыгать собрался. — ты такой хуесос, мира. кома говорит тихо, почти шепчет, горячо и влажно, едва касаясь губами губ. — нахуй я тебя слушаю? камиль одно говорит, на деле — «зачем я тебя так люблю?», как в том самом фильме. — в душе не ебу, веришь? хорошо, что кома не говорит того, что имеет в виду. иначе был бы шанс, что мира всё-таки одумается, хотя бы на секунду остановится, чтобы и эту нездоровую херню притормозить — кажется, ну какая любовь? это не любовь вовсе, а что-то нездоровое и созависимое от одного травматика к другому. а может, ничего и не сказал бы. может, просто попытался вспомнить, что если кома зачем-то так сильно его любит, то по закону той же ленты сердце его — наименее уязвимое место, и направлять туда пистолет нет никакого смысла. только какая разница, сказал бы он это или нет, если это всё равно голый пиздёж? кома его целует — мира шипит, как вода, испаряющаяся на раскалённых камнях, и тянется ближе, а эта самая нелепая, якобы за чувства отвечающая мышца под рёбрами съеживается и бьётся голодно, жадно. — н-но ты не переставай. не переставай слушать, ага? тон миры не громче, чем комин. такой же шелестящий, глухой. он успел сделать главное — хлопнуть дверью за спиной, и не важно, что теперь в квартире не только оглушительно тихо, но ещё и ничерта не видно, мира различает главное — чужие глаза, которые блестят отчаянно и влажно. удивительная хуйня. кома так сильно не хочет быть заменой — и не понимает, что одного его появления оказалось достаточно, чтобы мира забыл напрочь, о чём только что думал, по какому поводу скулил побитой собакой. даже самого мелкого клочка магиного образа перед глазами не мелькает сейчас и не мелькало даже в дороге. все мысли — только вокруг него, комы. — хуесос — это я, да. чё там ещё? м-мудак, мразь, гондон? говори, ком, что хочешь говори. только говори. усмешка нервная, выдох калёный — прямо в чужие губы. пусть кома лбом упирается, бодаться с ним пытается, главным упрямым бараном как минимум в этой квартире, у миры ещё руки есть. он ими кому оплетает, рёбра его до хруста стискивает, выглаживает бока, кончиками пальцев даже через слои одежды нашаривает выступающие позвонки и их проминает, к себе прижимает так крепко, будто кому в себя вплавить хочет. и когда всем своим телом чужое чувствует — вздыхает шумно, вздрагивает весь, плечи расправляет шире, как кот, пытающийся всего себя подставить под солнечный свет. — если что, я спиздел. никуда не пущу. вообще, совсем не пущу, слышишь? т-так что, считай, всё-таки в заложниках. губы у миры влажные, горящие от чужих касаний, он изворачивается и ими к щеке камиля жмётся, к скуле, краешку челюсти мелкими касаниями. носом утыкается в нежное место за ухом, там, где запах тонкий, знакомый, выученный, до головокружения нужный, им затягивается, как сигаретой, на все лёгкие, кожу щекочет, и шепчет хрипло, не то уговаривает, не то хрупкую психику, пытающуюся хозяина спасти от большей боли, совратить пытается, как тот самый библейский змей. — или оставайся сам? хочешь же. знаешь, что пиздишь, и я знаю. оставайся, камиль. разумеется, он останется. не сможет уйти, даже если себя заставлять будет. с мирой — неадекватно совершенно, безумно, как на американских горках, но вместе с тем так хорошо и правильно, что от этого избавляться не хочется, хоть камиль и понимает, какая нездоровая это штука. — сделаю тебе одолжение. голос заметно хрипит, стоит мире только сильнее его к себе прижать, камиль невольно сжимается весь, в этих крепких объятиях, сам ближе прижаться старается, плавится в них, растекается раскалённым железом. и горит примерно также. — но ты правда уёбище. мира сам разрешил ему говорить, позволил крыть себя совершенно любыми оскорблениями и, если уж быть до конца честным, заслужил каждое из них. — уёбок, мира, ты пиздец какой хуесос и долбоёб. кома говорит, а сам ближе и ближе жмётся, к рукам мириным ластится, как щенок, больше внимания выпрашивает, ещё больше, потому что пока недостаточно, коме слишком сильно нужно ощутить свою значимость и важность для миры. — и вот чё ты делать сейчас собрался? в кровать меня тащить и трахать? а я не хочу. вообще-то, хочет, но немного не так. пусть кома и ластится, пусть оттаивает, но он всё ещё злится, на миру и на себя, а ещё — немного на фантомного магу, которого здесь даже нет, но из-за которого весь этот цирк и случился. и коме точно не хочется сейчас давать мире лишние поблажки, не хочется скулить под ним, словно ничего и не произошло. но миру — хочется. до безумия. — но тебя хочу. он говорит это вслух, решается, не боится реакции никакой, даже самой хуёвой, потому что знает — теперь мира кусаться словами не будет, что-то всё-таки поменялось. и за это «что-то» камиль отчаянно цепляется. — что будешь с этим делать? только что именно поменялось — не знает даже сам мира. может, дело в том, что он больной ублюдок, и как только на горизонте взмаячивает даже иллюзорная вероятность того, что камиль действительно уйдёт, всё переворачивается с ног на голову: самому приходится как собаке на пятках виснуть, бежать следом, руки лизать, чтобы растрогать и не дать бросить. а может, в том, что кома так старательно жмётся к нему ближе — и от этого внутри что-то кустистыми шипастыми розами расцветает, организуя, кажется, ёбаное внутреннее кровотечение. — в-в смысле? ну, так-то, если ты не хочешь, у нас ещё руки и рты есть, — автоматически откликается он. с задержкой реагирует, моргает нелепо, подвисает. потому что, вообще-то, да, план был какой-то такой: в спальню или куда-то ещё, сделать всё, чтобы камиль не то, что эту ситуацию, а имя своё даже забыл, от всей своей неглубокой дурацкой души постараться, присвоить, угомонить и размягчить кому до состояния плавленого пластилина. чтобы если кричал на него, то от удовольствия, и если бесился, то только потому, что его раздразнивают до полусмерти. мире, большому, над комой возвышающемуся, привыкшему всё брать на себя и себе, даже в голову не сразу приходит, к чему конкретно комин вопрос — никто и никогда его ебать не планировал, само собой разумелось, что это его задача — обо всём позаботиться. — или ты м-меня трахать собрался? надо оно тебе, не лень п-пыхтеть, потеть? — ухмыляется показательно, снова в лицо камиля заглядывая, но достаточной уверенности в глазах у него нет. не по себе потому что делается слегка. отказывать не хочется, кому от себя отгонять тоже, соглашаться вот так сразу покорно — странно, хотя, если на секунду представить кому под собой, только с нюансом и переменой мест слагаемых — делается жарко в животе. руки мирины никуда не деваются, он то ли держит кому, то ли держится за него, но немного всё-таки отстраняется, чтобы хоть просто подышать — не ебаться раньше времени. — и я, вообще-то, жопу не подставляю. ну, не подставлял, окей. ответственность какая, сечёшь? это ты н-не сахарный, по твоему мнению, а я ебать какой, возьму, рассыплюсь ещё. отчасти это пиздёж: у миры были пальцы, были игрушки. но человека — нет, никому и никогда себя доверить он не то, что не решался, просто не хотел. и сейчас, вроде бы, не хочет, не может хотеть чисто логически, только пиздит слишком много для человека, который собирается нахер послать, и ухмыляется слишком нервно для того, кто целиком в своих желаниях и в себе уверен. — пошли лучше, ага? чё-нибудь придумаем, чтобы все довольны и тебе н-надрываться не пришлось. мира не давит слишком сильно — осторожничает, не хочет, чтобы кома свои одолжения назад забирал. но всё равно подталкивает спиной вперёд туда, к спальне, вместе с этим за его бока цепляясь, пальцами влезая под шмотки к обнажённой коже. — раздеть-то тебя можно? разрешишь? – мир. камиль всё ещё шепчет, горячо, влажно, руками сам к мире лезет, трогать везде старается, куда только дотянуться может. мира упрямый, настойчивый, но кома ничуть не лучше, а теперь в принципе чувствует свою важность. знает, что мира прислушается к его словам, знает, что мира слишком сильно боится, что камиль уйдёт. кома не будет пользоваться этим, ни в коем случае, но это знание придаёт ему уверенности. — мира, послушай. ладони лезут под чужую одежду, гладят холодную кожу, мягко-мягко, точно успокоить пытаются. и ведь есть, от чего успокаивать — камилю упорно кажется, что боится мира не только его ухода, но и смены позиции, привычной, доминирующей, и коме очень сильно хочется показать, что в этом страшного ничего нет. — я справлюсь, веришь? разница в росте слишком сильно мешает, но даже так у комы выходит дотянуться губами до шеи. камиль целует мягко, жарко, не скрывая собственного желания, которое растёт с каждой секундой. представлять миру под собой — безумие, и от этих фантазий всё внутри скручивается узлом. — я не сделаю тебе больно. ни физически, ни морально, потому что кома не сука, в отличие от миры, и всего себя целиком отдаёт, чтобы хорошо было обоим. и сейчас, особенно сейчас он обязан сделать так, чтобы мира не пожалел, если и правда решит ему доверить себя. и это, наверное, главный пункт — доверие. с мирой выстроить его тяжело, на грани фантастики, но мира, может, даже не осознавая этого, сам уже сделал несколько шагов навстречу. и камиль старается делать то же самое. кома послушно к спальне мелкие шаги делает, не отпуская миру, но отстраняется совсем немного, чтобы в глаза заглянуть. пусть в квартире темно, пусть не видно ничего практически, кома миру видит и знает, что мира видит его тоже. осталось только нужные слова подобрать. — доверься мне, мир. хорошо? просить о таком нагло и самонадеянно, но у комы тормозов нет, а миру так сильно хочется себе приручить, что не выходит думать ни о чём больше. — я ведь тебе доверяю. — перестань. м-мне не надо вот это все, я тебе девка, что ли, которую дать приходится у-уговаривать? знаю сам. мира нервничает так, что это очевидно даже ему самому, и бесится от этого больше. но бесится странно — не шипит, не лезет камиля подъёбывать, когти выпускает с опаской, словно дикий кот, запутавшийся в охотничьей сетке и смутно подозревающий, что без человека оттуда не вылезет. отпугнешь его — с голоду тут и сдохнешь. и человек-то ничего, ножа у него нет, опасностью он не пахнет, хотя должен. реально должен, мира согласен: он полный мудак и кусок говна, коме не надо стесняться ему больно сделать, он заслужил, он бы потерпел, даже если кома его просто в подушку носом ткнул, если бы это значило, что кома останется здесь. да и не боли вовсе боится. — хочешь — п-получишь, ладно. я уж догадываюсь, что ты разберёшься, как меня ебать и не порвать. было время, когда совсем-совсем ебанувшийся мира крайне трогательно, драматично и чаще всего пьяно дрочил на то, что единственный, перед кем он раздвинет ноги, станет мага. что он будет единственным, первым, блядь, так правильно, как в вере маги заведено, и в первую очередь потому, что даже представить, будто мага с его убеждениями возьмёт и легко подставится было невозможно. в этих влажных одновременно от спермы, пота и слёз фантазиях мага был нежным-нежным, терпеливым и по-дурацки стеснительным, и сейчас они вспоминаются тоже, но перед глазами у миры не мага, а камиль. и решение принимается так быстро и отчаянно, что даже не по себе: мира хочет через себя и через свои зависимости бессмысленные переступить. он хочет кому. действительно, без шуток, и это главное, а ещё хочет, чтобы кома магу из него вытрахал, приручил, поводок надел — так ведь должно стать легче? это ведь должно ему помочь? никаких сожалений о том, что это комины губы на шее вздох вырывают рваный, нет. если только одно такое сожаление — что кому видно плохо в темноте. — пусти. пусти пока, щас я. всё тебе будет, — ворчит он осипше, ссажено, и из рук выворачивается трогающих сосредоточенно, без заигрываний. нервозность не девается никуда, но становится деятельной, у неё хоть цель какая-то появляется. мира в спальню шагает, выключателем щёлкает, смахивает какие-то шмотки с постели, гремит ящиком, чтобы смазку вытащить — на этот раз заранее её подсунуть под подушку ума не хватило, он вообще не знал, что сегодня трахаться соберётся. останавливается только тогда, когда понимает, что зачем-то автоматически расправляет кровать, как какое-то блядское супружеское ложе любви, и рваным жестом чёлку зачесывает, себя пытаясь в руки взять. вдыхает, выдыхает. на камиля оборачивается, наконец-то, и под достаточно ярким, пусть все ещё интимным светом убеждается, что это все ещё камиль, его теперь в подробностях видно, все в порядке. — порнуху в три дэ в-видел когда-нибудь? считай, бесплатный подгон: сам себя растяну, ок? можешь посмотреть. мира грубит специально, до элементарной ебли всё низводит, а у самого брови сведены упрямо, губы скачут в дрожи, он себя не понимает и немного ёбается башкой от попыток всё, включая себя, держать под контролем, и от того, что понятия не имеет, как себя вести сейчас. — иди сюда, что ли. раскрытая ладонь неловко хлопает по постели рядом, а мира торопится — сам за край кофты своей хватается, сдирает её в одно движение и уже ремнем звенит, расстегнуть пытаясь негнущимися пальцами. — блять, мира. камиль звучит как-то обречённо даже, почти разочарованно. он хочет не так, без показушной сексуальности, без наигранности и ужимок. миру настоящего хочется, живого и искреннего, а не то, что он сейчас показать коме пытается. — кончай эту хуйню, я тебя умоляю. в два шага кома рядом оказывается, но не спешит садиться, смотрит на миру сверху вниз пристальным, цепким взглядом, без слов донести пытается, что нет, так не надо, так — неправильно совершенно. и что камиль хочет сделать абсолютно всё сам, без мириной помощи, так, чтобы мира удовольствие получил и расслабился, перестал, наконец, зажиматься и прятаться за своим панцирем. а для этого нужно его, как минимум, успокоить, пусть он и бросается словами, что это совсем не нужно. нужно, ещё как нужно, это видно даже слепому. — давай я сам. охуенно будет, тебе понравится. камиль голосу своему уверенности старается придать, хоть в своих словах не уверен от слова совсем. тот опыт, что с мирой, за опыт даже не считается, а с девчонками всё немного иначе. но камиль помнит, что делал мира и как, и постарается повторить и не проебаться в такой мелочи. — доверься мне. он будет говорить о доверии столько, сколько потребуется, хоть целую вечность, если до миры не дойдёт с первых тысячи раз. кома стягивает с себя водолазку, откидывает её на кровать, оставаясь в мириной футболке. дальше прятать её нет смысла — пусть мира видит, как коме он важен, что часть его, пусть и мизерную, при себе таскает, и неважно, что футболка на пару размеров больше. главное — она мирина. — просто... не знаю, расслабься там, закрой глаза, если тебе легче станет, но лучше не закрывай, если не будешь смотреть на меня, я начну хуйню думать, а оно нам не надо. с мирой хочется быть предельно честным, пусть мира и мало этого заслуживает. уподобляться ему камилю не хочется, наоборот, хочется вытравить из миры всю эту дурь, обратно человеком сделать, без болезненных зависимостей и попытки сломать не только себя, но и камиля. а то, что уже сломано, кома постарается починить. кома мягко миру в грудь толкает, заставляет на спину повалиться, и только после этого на кровать садится, между ног устраиваясь. неловко пальцами бёдер касается, ведёт к пряжке, которую мира отчаянно дёргает, и сам расстёгивает, помогая. а затем — ладони миры своими обхватывает и сжимает, крепко-крепко, пытаясь успокоить ещё и так. — всё охуенно будет, мира. я тебе обещаю. веришь? мира подчиняется, но не до конца — падает на лопатки, но всё равно напружинивается, локти выставлять пытается, чтобы лужей не растекаться, раздвигает ноги, но острыми коленями камиля зажимает, как может, без слов пытаясь обозначить: я тут, я здесь, я дееспособный, я не буду лежать бревном бесполезным. и всё это упрямое стремление оставаться равноправным, хоть что-то контролирующим раскалывается нахуй от двух вещей: от хватки коминой на ладонях и от того, что мира видит. чужие пальцы — горячие, сильные, доказывающие, что не зря камиль в зале пропадает, сжимающие, вроде бы, руки, а вроде бы сразу мирины кишки, все уязвимые внутренности. другого объяснения тому, что воздух из лёгких оказывается выбит напрочь, и в животе тянуть начинает гулко, голодно, жалобно ужасно, просто не находится. а эта блядская футболка... мира промаргивается даже, чтобы лучше её рассмотреть и убедиться — да, реально, это его вещь. кома таскает эту бесполезную тряпку, как какую-то ценность, держит близко к телу, словно хочет быть с ним хоть как-то связан, и, кажется, уже поздно пытаться стыдливо думать о том, как бы так кому собой не доломать. сломано уже всё. кома в него врос, как молодое дерево в корни старого, трухлявого, полумертвого пня. дальше только удалять, убивая, или пытаться вырасти вместе. ключицы комины трогательно торчат из широкого ворота, он весь нависает сверху, такой серьёзный, такой ласковый, и мира в толк взять не может — ну зачем это всё ему? разве он заслужил? язык к нёбу липнет, во рту пересыхает, как в пустыне, тело дрожь колотит, телу хочется сдаться. — не буду я н-ничего закрывать. нахуя свет включал? знаю же. и ещё чтобы ты... ну, чтобы ты, понимаешь? чтобы знать, что здесь именно ты, кома, чтобы ни на секунду тебя из поля зрения не выпускать, чтобы глаза твои дурные видеть и быть уверенным в том, что ты реально хочешь того, о чём просишь. что ты не врёшь. что тебе вот это вот всё, и я, еблан тупой, заодно, реально нужно. — дурак. такой дурак, пиздец, ком, зачем ты только так, ну, зачем, а? и со мной ещё. в-встрял, блин, на свою голову. вопросы бессмысленные, риторические, звучащие еле слышным шелестом. у миры губы дрожат и в лёгких как будто хрупкие шарики альвеол лопаются. он бесится, злится на себя за то, что ничерта не получается, что на жалость, что ли, какую-то напрашивается всем своим видом, блядская размазня. собраться надо, правда, просто взять и собраться — и мира хватается за руки камиля сам, цепко и просяще. — иди сюда. дай поцеловать нормально. ты... он тянет настойчиво, сам не замечает, как податливо бёдра раздвигает шире, больше места коме давая, пытается собой кому накрыть, и самые-самые важные слова из себя под этим весом выдавить — те, которые и хочет выпустить, и должен, потому что взамен на это молчаливое признание, белым флагом болтающуюся на коме футболку должен отдать что-то настолько же ценное. — ты мне нужен. п-правда, камиль, не пизжу. и верю. верю, конечно. кома и правда дурак, раз идёт на всё это, но хотя бы дурак счастливый, безумно счастливый, потому что мира говорит слова правильные и нужные, помогает самому камилю расслабиться и оттаять окончательно. даже злиться не выходит — мира под ним ласковый, трепетный, полная противоположность тому, что бывает обычно, и кому от этого так сильно ведёт, что заскулить хочется раненым зверем. но вместо этого камиль сам ещё ближе подаётся, пахом вжимается между разведённых ног, трётся медленно, но настойчиво, и руками к мире снова лезет. миру вообще касаться хочется, везде и всюду, чтобы следы на нём остались, показывали, чей мира на самом деле, что он занят и, кома надеется, счастлив куда больше, чем раньше. — правда нужен? собственный голос звучит эхом чужих слов. кома смакует их на языке, пропускает через себя, поверить в них пытается. видит же — нужен, действительно и искренне, иначе мира не был бы... т-а-к-и-м. мягким, отзывчивым, практически тающим в руках, от которого у комы голова кругом идёт. — ты мне тоже. нет, не так. так — неискренне совершенно, неправильно, глупое и пустое «тоже» недостаточно выражает чувства и эмоции. — тоже нужен, мир. ебануться как. точнее, кома уже ебанулся, окончательно и бесповоротно, только ничего плохого в этом уже не видит, одни плюсы сплошные — от морального спокойствия до такого красивого миры под ним. миры, который заслужил всё внимание мира, как бы глупо это не звучало, и камиль хочет дать столько, сколько вообще способен. потому он наклоняется ещё ниже. жмётся губами к губам, целует горячо, жадно и влажно. лижется псом, зубами прихватывает, языком в рот старается толкнуться, чтобы изнутри вылизать, показать мире, насколько он действительно важен и насколько сильно его хотят. ладони скользят ниже. лезут в джинсы, под резинку трусов, едва ощутимо касаются пальцами нежной плоти. мира всё ещё огромный, пиздец большой, и кома рядом с ним не стоит, только это никак не мешает и не добавляет комплексов — мира ведь позволяет себя снизу поставить, позволяет так много, что голова кружится, и у комы нет но малейшего права это хрупкое доверие нарушить. одна ладонь тянет ненужные тряпки вниз, вторая дальше член трогает. под головкой трёт, мягко поглаживая, и по всей длине вниз скользит. сжимает яйца, оттягивает немного, пока кома языком губы вылизывает, и выдыхает, шумно и влажно: — подай смазку. я буду аккуратен, обещаю. в любом другом состоянии мира бы эту нежность обшипел, назвал приторной чересчур, сахарной, розовой и сопливой, съязвил бы что-то про целок, с которыми цацкаться приходится, да хотя бы штаны с себя потребовал снять нормально, так, чтобы связанным и спелёнатым себя под камилем не чувствовать. но не сейчас. сейчас самого себя хочется попросить — заткнись, мира, нахуй, по-братски, помолчи хоть раз в жизни. и даже этого делать не приходится, мозг как будто сопроводительное дерьмо выдумывать отказывается, передышку берёт, стоит только этому шёпоту в душу втечь, а самому камилю вжаться членом между мириных разведённых ног. первый раз он чувствует себя объектом желания вот так, когда хотят забрать себе, взять, за-вла-деть, блядь, и от этого хочется скулить, по-шлюшьи притираться задницей, просить-просить-просить. тело миру не спрашивает, что ему там можно, оно хочет делать, а не думать и анализировать, и это оказывается пиздец как непросто держать в узде. мира позволяет себе шумный вдох, позволяет губы распахнуть и под комин язык подставиться, позволяет бёдрами дернуть навстречу ласковой руке, пока в ушах бьётся бесконечное нужен-нужен-нужен. камилю нужен. не просто кому-то, а именно ему, стойкому и крепкому оловянному солдатику, упрямому и упорному, сильному, настолько сильному, что даже мира ему оказался не страшен. от этих мыслей даже мышцы лица сводит — так близок какой-то взрыв эмоциональный, но мира старается и дышит, все делает постепенно и понемногу, никто не будет счастлив, если он прямо здесь, прямо сейчас посыпется, начнёт нести хуйню и совсем расколется раньше, чем они хотя бы действительно трахаться начнут, так? — всё норм. я в тебе не с-сомневаюсь. и вообще я боли не боюсь, понимаешь, я боюсь, что потом всё-таки всё испорчу, или что ты заберёшь всё, что у меня есть, и я останусь один, вообще один, совсем, потому что о маге я сейчас даже не вспоминаю, у меня все мысли — с тобой, о тебе и твои, тебе это удалось сделать, и меня, нахер, расколет, если ты уйдёшь. я пиздец в ужасе, кома, но ты был таким храбрым, когда отдавал меня себе без гарантий, что я научусь не бояться. — и я... я тоже обещаю. слышишь? мира вслепую шарит по постели, бутылёк находит там, где кинул, но отдавать не спешит. вместо этого второй ладонью под футболку камиля — вот теперь уже точно камиля, пусть носит, мира сам отдавать запретит — лезет. не снимает, не хочет, нравится и видеть его в ней, и обнажённым под ним, одетым, лежать; вместо этого — в нежную кожу на лопатках вцепляется, внимания просит ещё большего, в глаза смотреть уговаривает. — обещаю, что буду аккуратен. с тобой. н-н-не сделаю так больше, чтобы тебе хуёво из-за меня было. он не говорит «постараюсь», потому что это для педиков, потому что всегда можно сказать: ну, я постарался, и у меня не получилось. и не говорит слишком много всего громкого тоже, чтобы не объебаться. но за то, что вырывает из себя — отвечает, зуб, блядь, даёт. и только после этого комину ладонь там, внизу, перехватывает, вкладывает в неё смазку, как ебаный, боже, блять, символ доверия. расскажи кому-нибудь — оборжут или у виска пальцем покрутят. — делай, что хочешь. хочешь — кусай, я н-не против. не то, чтобы кома спрашивал в первый раз. но мире кажется: это стоит озвучить, чтобы дать понять — реально можно вообще всё. а сам только колени шире раскидывает доверчиво, оплетает камиля теперь обеими руками, позвоночник выглаживает, поясницу царапает короткими ногтями, изгибается весь плавно, чтобы хоть как-то к нему ещё ближе притереться, доказать — всё правда. и шею выворачивает, губами в неё тычется, лижет широко, чтобы следом прикусить крепко, присвоить сознательно, а не на сорванных эмоциях. камиль и делает то, что действительно хочет. а хочется ему миру, такого красивого и горячего, только его, ничьего больше. хочется, чтобы мире хорошо было, и видеть это тоже хочется. осталось только донести это до миры как-то. потому камиль ещё ближе наклоняется, вплотную совсем, чтобы губы горячие уха касались. целует мягко, за хрящ обхватывает, но не кусает, и опаляет влажным, горячим дыханием. — мир, послушай. пожалуйста. кома губами дальше ведёт, целует за ухом, пока руки с флаконом смазки справиться пытаются. давит немного на пальцы, растирает между ними, и чувствует, как руки нервно дрожат. дрожь эту кома унять старается, глаза на мгновение прикрывает, успокаивает себя сам, потому что сейчас мире не об этом думать надо, а кома сильный, кома хотя бы с самим собой справиться может. — не зажимайся. ладно? в плане, ну, не внизу. донести свою мысль оказывается тяжелее, чем казалось на первый взгляд. кома вздыхает, пальцами, влажными от смазки, к сжатому анусу тянется. не давит, только гладит круговыми движениями, мягко и бережно, потому что действительно навредить и сделать больно боится. — не стесняйся себя. и меня тоже. ты тоже можешь что угодно и я не посчитаю это хуёвым, начни ты хоть стонать, хоть скулить. я хочу знать, что тебе хорошо и что я не хуйню делаю. и, подумав, всё-таки добавляет то, что очень хотелось сказать: — я тебя услышать хочу. потому что такой возможности не было особо в прошлый раз. потому что мира сдерживал себя, пытался контролировать и держать себя в руках. но теперь это не нужно. теперь камиль хочет слышать абсолютно всё. один палец всё же неуверенно и медленно давит. камиль проталкивает его внутрь, выдыхает шумно от тесноты и жара, и уже себя сам контролировать пытается. мира что угодно говорить может, но кома будет осторожничать, будет бояться причинить боль. хотя бы потому, что друг другу они уже причинили её достаточно, чтобы дополнять ещё и физической. — нормально? интересоваться совсем не стыдно, стыдно было действовать глупо и резко. — ещё один можно? мира ценит иронию, и здесь она в том, что, будь он на месте камиля — говорил бы то же самое, просил бы о том же. так ведь правильно, так честно, так и надо делать двум людям, которые в постели собрались не просто ради того, чтобы стресс от рабочей недели сбросить, заняться... чем-то большим, сила сблизиться, хер с ним. просто он сапожник без сапог, сам своим советам следовать не может, и теперь — вот, за коминым голосом тянется, к нему прислушивается, по нему идёт, как тесей по нитке к выходу из лабиринта. кивает мелко, больше подбородком дёргает совсем по-мальчишески, показывая, что услышал, понял, согласен. тело реагирует так, как ему положено. сколько ни медитируй, чего в себя ни засовывай, каким бесстыдным ни будь, а впервые за кучу времени пальцы там, в самом уязвимом и неприкосновенном обычно месте чувствовать в первую секунду все равно страшно — и мира вздыхает влажно, всхлипывает почти, поджимается весь. в конце концов, он вообще ещё никому так никогда не доверял — ему почти простительно. а касания хорошие. такие аккуратные, что мира сам себя чувствует долбаной хрустальной вазой, и от этой нежности хочется спрятаться: ну зачем она — и ему, зачем столько, он ведь нихера не сделал, чтобы её заслужить, он камилю нервы выкрутил, сердце его выжал вот только что досуха почти болью. — нормально. н-нормально всё, не трясись так надо мной. и для миры это — правда, а не преувеличение. он знает, что делать, дышит глубоко, под камилем мягкой фланелевой тряпкой расстилась, и как эта ткань впитывает всё легко, принимает. расслабляется сознательно, сжимается, чтобы острее чувствовать — тоже. нет никакого дискомфорта. только тело лихорадкой захватывает от осознания: это взаправду, камиль его сейчас возьмёт, и ему будет хорошо. да уже хорошо. так, что не только в паху горит до мокрых пятен смазки на животе, а во всём теле. щеки полыхают, мира сам весь прогревается до костей, и даже пальцы его, которыми он дальше под комину футболку лезет, чтобы за плечи ухватиться прямо под тканью, не холодом кусают, а согревают, гладят, делятся т-е-п-л-о-м. — не «можно». н-нужно, ком, нужно, давай, мне... мне мало. и он не хочет доказывать ничего намеренно, но мышцы будто бы в подтверждение теснее сжимаются, тело выгибается, бёдра подаются, сами насадиться глубже пытаются помочь, поторопить хоть как-то от того, насколько остро недостаточность ощущается. — всё правильно делаешь. как ты там г-говорил? ты, оказывается, о-обучаемый. впору бы ухмыльнуться — но мира улыбается краем рта, тихо и почти ласково. улыбка слетает, стоит только ещё раз качнуть задницей навстречу, взбивая покрывало под собой — её сменяет короткий, прострельный, ноющий, просящий стон, первый из, кажется, многих будущих, но главное, она есть. она — и губы, комину шею и резную линию челюсти зацеловывающие. каким бы мира не был ублюдком, как бы сильно нервы комины не вздёрнул, боль причинив, всё равно заслуживает того, чтобы с ним обращались бережно. камиль доказать хочет, что мира важен и нужен, что кома уже даже удовольствие не для себя ищет, а миру свести с ума желает. пусть не умеет, пусть недостаточно опытный, желание и упрямство перекрывают всё с головой. и кома старается — мягко второй палец добавляет, так, как мира просит, со всей осторожностью глубже их проталкивает, гладит изнутри, трогает, ищет, где мире особенно хорошо будет. и находит ведь. пальцы давят на бугорок внутри, массируют мягко, отвлечь от потенциальной боли и страха пытаются. вторая рука на бедро опускается, гладит бледную кожу, такую непривычно горячую сейчас, что обжечься можно. ведёт рукой выше, трогает-трогает-трогает, везде, куда дотянуться может, и сам скулить готов от того, какой мира сейчас под ним мягкий, ласковый и податливый. — вот так, мир? голос хрипит, ломается невольно, и кома глаза прикрывает, на секунду теряясь во всех ощущениях — собственные пальцы внутри обдаёт жаром, а мирины губы целуют так горячо, что кома и сам плавится, уходя от реальности всё дальше и дальше. но взять себя в руки нужно — мира всё ещё здесь, под ним, ему нужно внимание, нужно любовь свою всеобъемлющую показать, чтобы поверил окончательно и убедился в правдивости коминых действий. пальцы внутри почти перестают двигаться. теперь камиль развести их в стороны старается, растягивает под себя. пусть у него и правда меньше, чем у миры, но мира всё ещё не должен почувствовать боль, только оглушающее удовольствие от процесса. в конце концов, кома его даже не трахать собирается, всё глубже и безрассуднее, ему любовью с мирой заняться хочется и это проявляется в каждом осторожном прикосновении. — мир. мира. кома на шёпот переходит, сам к шее чужой губами жмётся, целует кожу, кусает, там, где повыше, там, где точно увидят все и каждый, кто на миру хотя бы косой взгляд кинет. а главное — мага увидит. и будет знать, что теперь мира — не его. и никогда им не будет. потому что камиль не отдаст. — ты такой, мир... такой, блять, не знаю, охуенный, честно. возможно, не лучший комплимент в постели, но на другие камиль сейчас никак не способен, голова просто не хочет ни в какую работать. а ей, этой голове, работать и не надо. мире достаточно того, что есть: он только совсем разбито, уязвимо голову откидывает набок, подставляя горло, заявляя безмолвно, мол, давай, меть, присваивай, можно, я хочу, и сухо, шумно, ломано всхлипывает. всё, издавна, с детства ещё воспитанное сильным, недоверчивым и игольчато-ядовитым, внутри распадается на мельчайшие молекулы от нежности, в которую камиль его, несуразно большого и нелепо в беспомощности выглядящего закутывает с головой. его шёпот в мозги расплавленные втекает, звучит вторым внутренним голосом, у миры по-уродски дрожат крепко поджатые губы, так, словно он вот-вот лопнет. лопаться страшно. кажется, если это произойдёт, мира своими эмоциями тщательно сдерживаемыми затопит всё вокруг себя, больше никогда не сможет остановиться, если начнёт. а ещё кажется, поэтому он с таким ебланским упрямством и тянулся за магой, потому что знал, что с ним — никогда, с ним ни за что, это безопасно, это спокойно, стабильно, так счастливым никогда не стать, так не надо начинать чувствовать. а теперь камиль разбирает его по частям и собирает во что-то новое ласковыми губами и заботливыми руками. мира не ревёт, конечно. он не девка, чтобы реветь, особенно пока его ещё даже не трахают, это было бы совсем позорно. но когда он находит в себе силы вновь распахнуть зажмуренные плотно глаза и повернуться к камилю, ресницы у него мокрыми оказываются, склеенными в дурацкие стрелки. — э-это ты такой. не просто охуенный — восхитительный. ты вообще... получается, вот как это бывает? у миры пальцы в заднице, его сейчас будут ебать, но на уме — только камиль, только слова ласковые и прочувствованные, каждой клеткой тела прожитые, и одно другому не мешает, мира и за языком не следит, и тело не контролирует, крепко сжимающееся на узловатых костяшках и подающееся навстречу гибкими волнами. — ты с-светишься, ком, ты в курсе? как ебаная лампочка, я про это в п-первый раз подумал, ты светишь. кома давит так правильно и хорошо, готовит его так тщательно, что мира не выдерживает, особенно, когда движение почти теряется — сам вьётся нетерпеливо, дёргается, насадиться пытается несдержанно глубже, стоит только словам отзвучать. скулит тихо, ноет почти, жадничает. щеки камиля обхватывает ладонями и тянет его к своему лицу, в губы выдыхает горячечно, вымученно, умоляюще: — давай. д-давай, похуй, я приму, я смогу, я... я т-тебя хочу, ком, пиздец. он не врёт — уверен, что может. с игрушками ведь получалось, понятно, что делать, а желание перекрывает все страхи. и словно бы этого мало, недостаточно, будто судорожно пульсирующие мышцы и опасно-звонкий, влажный голос недостаточно точно объясняют, что мире камиль нужен смертельно, он раскалывается ровно на то слово, которое, думал, в таком положении не произнесёт никогда. — возьми меня. пожалуйста. «возьми меня.» звучит это больше, чем просто слова, и кома пропускает их через себя, через всё тело, насквозь, навылет, так, что его всего в моменте перетряхивает. мира словно не тело своё предлагает, а себя целиком, душу и сердце, какими бы чёрными и гнилыми они не были, но коме плевать, кома брать с охотой это готов, ему не страшно. с мирой рядом вообще бояться больше не получается. — сейчас. ща, я... пальцы выскальзывают из горячего тела, неловко ищут по постели отброшенный флакон смазки, льют на руку и член, размазывают по всей длине. смазки много, кома ни капли не жалеет, потому что слишком сильно хочет сделать мире хорошо и приятно, а для этого надо стараться так, как никогда в жизни. кома член обхватывает. дышит тяжело и рвано, словно бык на арене, головкой в дырку едва растянутую тычется. срываться нельзя, нельзя мире больно делать, нужно осторожно и медленно, со всей возможной осторожностью, какую только найти получится. и камиль внутрь толкается, плавно и мягко, одну только головку проталкивает, и задыхается почти сразу от душащих ощущений. совсем не так, как с девчонками, жарче, лучше, и у комы голова в моменте кружится. приходится взять себя в руки, фигурально, а затем уже миру — более буквально. ладони на бёдра худые опускаются, сжимают, и камиль новый толчок делает, так, чтобы целиком войти. внутри — жарко, узко, и хочется сразу двигаться начать, но кома терпит, сдерживает себя, как может, и дышит-дышит-дышит, пытаясь за реальность удержаться. — пиздец. пиздец как хорошо, если быть точным. кома на миру взгляд сверху вниз бросает из-под чёлки, эмоции считать пытается, проверяет, не сделал ли больно, не мало ли смазки и делает ли он вообще хоть что-нибудь правильно. — расслабься немного. он слюну голодную шумно сглатывает, бёдра посильнее сжимает, но двигаться так и не спешит, пока мира команду не даст, пока мире комфортно не будет. слова камиля, вроде бы, совсем банальные, — как минимум, мире всегда казалось, что это так всегда звучит, — но неожиданно необходимые. хотя бы просто потому, что он дышать забывает с того самого момента, как чувствует бархатную, мокрую, обжигающе горячую головку впритык со своим телом. дышать, моргать, жить — всё это делать мучительно тяжело, когда мысли сосредотачиваются на камиле, вокруг камиля. не выходит ни стона, ни даже сиплого всхрипа, мира как будто забывает начисто испугаться заранее, и только в последний момент взмётывается, напрягая руки и плечи, сжимаясь всем собой практически до предела. а потом — всё. потом он чувствует себя до предела заполненным, ровно настолько, насколько нужно, чтобы ещё чуть-чуть — и можно сдохнуть, раствориться в другом человеке, растечься вокруг него безвольной волной, совсем единым целым стать. резкий, судорожный, шумный вздох — ответ на то самое «расслабься» — приходит спустя две, три, четыре секунды, за которые перед глазами прекращают электрические вспышки мелькать. мира обмякает плавно, перестаёт, вроде бы, зажиматься, глядит ошалело совсем в комино лицо — впитывает его трепет, бережность, внимание. и сжимается снова, сам, намеренно, стискивает член мышцами, понимая, что чувствует каждую гребанную венку, пульсацию, жар, и то, как давит на нежные стенки головка. — охуеть. и правда — охуеть. можно забыть всё, что он знал о сексе в этом смысле, и всё, что по ошибке представлял изученным. с комой — иначе, с комой живо, ярко, так интимно, что сердце то и дело пытается остановиться. только сейчас мира замечает, что всё это время судорожно стискивал покрывало под собой в кулаках. и понимает, что им можно найти другое применение — например, вцепиться в руки камиля на своих бёдрах, сжать их, переплести ладони, потянуть на себя просяще. — иди сюда. и-иди, я тебя... я тебя чувствовать хочу. он не только просит, но и делает, рвётся навстречу так рьяно, как только может в своём положении: теперь уже без раздумий колени разводит шире, вздёргивает выше, к груди практически, весь подставляется, раскрывается, гнётся, и от этого резкого движения его нагоняют все ощущения — угол меняется, тело ещё ярче член в себе чувствует, мира рвётся пополам на новый просящий стон, кому собой оплетает, скрещивая ноги за его поясницей и укладывая ладонь на взъерошенный влажный затылок так, будто отпускать больше не собирается вовсе. — можно. всё, всё можно, — то ли разрешает, то ли просит он, и губами к виску камиля прижимается, целует и благодарно, и уговаривающе в один момент. миру хочется чувствовать тоже, каждой клеточкой тела, каждым сантиметром души. кома ближе льнёт, вплотную совсем, кожа к коже, к груди грудью жмётся, словно врасти в миру с корнями пытается, и сам его руки своими обхватывает. сжимает крепко, сильно, и вместе с тем щемяще бережно и практически нежно, словно фарфор хрупкий держит, но безумно ценный. потому что мира — и правда ебучее сокровище, попавшее в его крепкие руки. кома двигаться начинает плавно и медленно, изучая тело миры заново, глубже, более интимно. мира сжимается внутри, несмотря на просьбу, только теперь камиль понимает — в этот раз от удовольствия, а не от боли. и осознание этого бьёт в голову, крепко и сильно, так, что камиль сам стонет, тихо и сдавленно, лбом мокрым ко лбу чужому жмётся, не менее мокрому, и губами губ касается, едва-едва совсем, не целует даже, просто дыхание одно на двоих делит. и толчки постепенно ускоряет ведь — терпеть надо, только терпеть сил никаких нет, миру хочется так сильно, что внутри всё в спираль тугую скручивается, а внизу живота всё жжёт и плавится. камиль губами ниже скользит, подбородка касается, ниже-ниже-ниже, к шее, к родинке, которую целовать бесконечно хочется. и кома целует. кусает чуть дальше, зубами нежную кожу сжимает, сдавливает, в рот втягивает, так, чтобы след потом пылал багровым цветком на мраморной коже. миру вообще всего пометить хочется, каждую его часть, везде следы оставить, чтобы каждый дурак понять мог, что здесь даже смотреть не на что, занято, чужое, только коме принадлежащее целиком и полностью. — мир. м-и-р-а. кому плавит всего, на самом деле, он даже собственный шёпот не слышит, скулит куда-то мире в шею, продолжает поцелуями и укусами шею бледную покрывать, а сам ближе к мире жмётся, совсем и окончательно в нём раствориться пытаясь. — я... боже нахуй. возможно, это должно было быть слащавое «я люблю тебя», но кома даже в такой ситуации, с полностью неработающей головой, боится подобные вещи вслух озвучивать только бояться коме больше нечего. мира понимает и слышит в собственной голове всё, что кома не может сказать, так, будто прямо из его души эти слова читает. а самое главное — хочет понимать и слышать. он ведь тоже плавится, у него дыхание срывается, он навстречу каждому ускоряющемуся толчку дёргается, выгибается, едва ли не на лопатки встаёт, чтобы ещё теснее, сильнее, глубже, чтобы камиль в него врос, корни в него пустил такие крепкие, как у грёбанного борщевика, который никогда в жизни окончательно не выкорчевать. о какой-то простой физике, грубой ебле слова, мысли нет — они занимаются, прости, господи, самой настоящей любовью, и мире достаточно быть камилем заполненным, чувствовать, как от него метки на коже остаются, чтобы сходить с ума. и потому чужую попытку сорваться и выплеснуть эти чувства мира больше не игнорирует, хотя днями, неделями назад поступил бы именно так. — камиль. ком. ко-ма, — охрипшим от стонов шёпотом зовёт он. — всё хорошо. тебе можно. ради этого мира обхватывает комины плечи крепче, кажется, даже царапает нежную кожу, вздёргивает бедра, насаживаясь до упора, стискивает член в себе, носом и губами подталкивает чужую голову обратно к себе, взгляд в комины глаза упирает. останавливает на долгие мгновения вообще все движения, чтобы убедиться — да, он действительно готов. он не думает о том, чтобы показать эти следы маге. ему не надо доказывать ничего этому человеку, ему не надо доказывать ничего себе. он в коме с головой, комин свет — всё, что ему нужно, а значит, можно. не просто принять эти самые вертящиеся на языке слова, а разрешить себе уронить их первым, заставить себя не быть трусом, прячущимся от счастья за болезненными стратегиями. кома из них двоих — храбрее, сильнее и безрассуднее, и мира хочет ему со-от-вет-ство-вать. — я тебя выбрал. я тебя... вдох, выдох, ещё вдох, нервный и судорожный, такой глубокий, что смело можно бояться гипервентиляции и обморока. мира и так на грани — ещё несколько таких точных толчков, бьющихся по простате, ещё один нервный всплеск, и расколется на стеклянную пыль. окончательное признание звучит лёгким шелестом, шёпотом, интимным и личным, пробирающим насквозь. и мира, им с камилем делясь, ему улыбается дрожащими губами — улыбается впервые, тепло и доверчиво, преданно, игнорируя страх, поднывающий где-то на фоне, ядовито вопрошающий, что, мол, будет, если камиль вовсе не это хотел сказать или сам сейчас испугается. — люблю. л-ю-б-и-т. действительно любит, кома чувствует это кожей, чувствует, как слова забираются под неё, трогают кости и мясо, переплетаются с нервами, скручиваются в тугой узел. кома скулит, жалко и жалобно, окончательно теряя остатки рассудка. как тут вообще адекватным быть, когда мира перед ним душу наизнанку выворачивает? никак. а камиль больше и не пытается. — я... нужно сказать это в ответ, чтобы мира тоже знал, чтобы тоже мог чувствовать, но у комы во рту самый настоящий вулкан, грёбаная пустыня, сушащая язык и глотку. камиль глотает кислую, почти ледяную слюну, и хрипит на одном лишь выдохе: — тоже тебя люблю. признаваться в этом не стыдно, наоборот, кома чувствует, как с плеч огромный булыжник упал, освободил душу, доверил её мире, такому нужному и важному, что, кажется, и важнее никого сейчас не найти. толчки становятся резче, глубже, дикими практически. кома себе сорваться позволяет, цепляется за худое тело, не столько держит, сколько сам удержаться старается, и к мириным губам своими жмётся. целует камиль жадно, горячо, одновременно с этим без слов свои слова же и повторяя. вкладывает в поцелуй всё — и безумное желание, и восхищение, и вселенскую большую любовь, которую мира смог пробудить. и ни за что из этого коме ни капли не стыдно. всего этого так много, чувств и эмоций в избытке, что камиль не замечает собственный оргазм. кончает глубоко внутрь, обильно и струйно, скулит в горячие наконец-то губы, держится, как за спасательный круг, и чувствует, как перед глазами вспышки взрываются. туманные, плавающие, точно на грани потери сознания, но даже так камиль не позволяет себе остановиться, хочет, чтобы мире было хорошо, чтобы ещё лучше было, потому только глубже целует, двигаться ни на секунду внутри горячего тела не переставая. камиль на нём сосредоточен так, что сердце лопается от осознания. всё разом приходит в сущий бардак; мира, наоборот, момент, когда затянутая до скрежета пружина в его теле расправляется резким рывком, чувствует всем телом. в голове бьётся и в оглушительный бессвязный скулёж превращается умоляющее, хаотичное «ещё, ещё, ещё-ещё-ещё», поясница хрустит, связки в паху трещат от бесплодных попыток раскрыться больше, он, закутанный в любовь камиля, его не то целует, не то кусает, оставляет ранки на губах, забывая все другие, чужие, к которым прикасался раньше, и лицо его совсем мокрое вовсе не от выступившего пота, а потом — всё. потом дыхание в глотке замирает, он своим нутром чувствует горячее, греющее и вязкое и взрывается сверхновой, разрывается будто бы на куски, хотя всё, что происходит на самом деле — между их животами становится совсем мокро. кажется, его вырубает. чёрт знает, на секунду, пять или целую минуту, но перед глазами остаётся только тёмное ничего, и все мышцы в теле сводит — так крепко он руками и ногами вцепляется в камиля, не давая ни сдвинуться, ни сделать полноценный вдох. — охуеть, — хрипит надсадно, когда начинает хоть как-то расслабляться и приходить в себя. но это не значит, что отпускает. между ног мокро, внутри мокро, между телами — тоже, и если не разлепиться сейчас, то в перспективе будет не очень-то приятно, но мире наплевать абсолютно — он чувствует, что лишиться камиля сейчас — страшнее и больнее, чем собственную шкуру с мяса содрать. только чуть нежнее хватка становится, мира ноги вытягивает, путаясь ими в коминых, и обессиленными поцелуями собирает капли влаги с его лба, виска, тычется носом в ухо и шею замедленно и устало. — больше не уйдёшь. н-никуда не отпущу от с-себя, ком. понимаешь? возможно, даже в помыться. шутить пытается — и сам смеётся тихо, не замечая, как першит в пересохшем горле. похуй вообще на всё, главное: у миры в душе воцаряется полный покой. кому всего потряхивает после оргазма, мысли путаются, собираются в комок из ниток и думать не выходит от слова совсем, как бы камиль не пытался. а подумать есть над чем. например, о том, что они с мирой только что друг другу любви признавались, хотя ещё час назад кома был не готов мире верить хоть в чём-то. но сейчас — верит. каждому слову. потому что чувствует, что т-а-к-о-й мира врать не может. и, тем более, это ему даже больше не нужно. кома отодвигается, немного совсем, но лишь для того, чтобы выйти из горячего тела, и сразу же сверху падает, собой придавливая. переплетается с мирой всем собой, каждой конечностью, словно они теперь — пара плакучих ив, и сам губами по шее влажной скользит. — я и не собирался уходить. вообще-то, даже наоборот. коме очень хочется остаться, поближе к мире, всегда рядом, чтобы просыпаться с ним вместе каждое утро, потому что от этого камиль приятный покой чувствует. может, мира и будет шипеть бесконечно на его привычки, может, даже ругаться будет, но, кома уверен, со временем это пройти сможет — из всего, что миру раздражать поначалу может, это комины пробежки и поездки на велике. но это не так критично, чтобы отказывать себе в том, чтобы больше... сблизиться. — но помыться надо. тебе особенно. и, словно желая свои слова подтвердить, кома приподнимается совсем немного и ладонь на живот мире опускает. размазывает сперму по коже, ниже скользит, между ног касается пальцами. на коже — тоже сперма вперемешку со смазкой и мире больше всех из них двоих нужен душ. — если ты боишься, что я съебусь, пока ты моешься, то забей, я никуда не уйду. только это не всё, что кома озвучить хочет. он лениво и почти нехотя с миры на кровать перекатывается, голову к нему поворачивает, поворачивается и сам на бок, лицо красивое рассматривая. — вообще, я бы и на ночь остался. нет, и это тоже ещё не всё. — ... жаным. и улыбается так, по-сумасшедшему и смущённо одновременно. у миры же явно пунктик есть, которому кома совершенно не против подыграть. миру всего перетряхивает мелко: и от пальцев, так свободно напоминающих ему о влажности между бёдер, и от этого слова, влетающего и в пах, и в сердце, и в голову как-то совсем уж до неприличного остро и пряно. нет, он не задумывался о чём-то таком заранее, но у камиля звучать получается настолько естественно и улыбаться так трогательно, что торкает — и это почти смущает. мира, совсем раскрытый, разнеженный и не контролирующий себя толком, не краснеет лишь чудом, и на автомате отшучивается беззлобно: — спасибо, что не хатын. после такого-то. да, иногда айрат их учит не только варды вражеские искать, и что-то да всё равно приклеивается к мозгам. но когда айрат на чужом языке говорит — мира так не реагирует, и слава богу. — а если будешь ещё так делать... как «так», он не уточняет за ненадобностью. зато достаточно угрожающе наваливается на камиля сам, толкает его спиной на постель полноценно и тяжело опускается на его бёдра, садится, выпрямляется во весь рост, пачкая в вытекающей сперме и смазке мстительно. — особенно в душ надо будет не только мне. ага? всё это время, пока он валяет дурака самым идиотским, на самом деле — адски непривычным для себя способом, в голове крутится другое — всё про «остался бы», «на ночь», и про то, что внутри него этим словам не находится абсолютно никакого сопротивления. мира хочет, чтобы камиль остался. и хлебал бы завтра его кофе из его кружки, и вообще пользовался его вещами. это страшно, для него, привыкшего существовать в одиночестве — почти губительно, но ведь есть люди, которые с этим справляются? и если очень хочется — то надо просто очень постараться, так? — оставайся. на ночь, и... ну, одна твоя футболка уже тут, я м-мог бы выделить тебе, типа, н-новую зубную щётку. только не заставляй меня включать или слушать «мой парень — татарин», н-ненавижу эту хуйню. рот несёт чушь раньше, чем мира успевает остановиться. и только когда фраза оказывается договорённой, до него доходит, о чём именно получается пиздеть так легко, просто и естественно. — то есть, я и-имею в-в виду, ты... он запинается, хлопает ресницами нервно, глотая согласные, и покрепче ухватывается за бока камиля, как за опору. логичнее прервать поток кринжа, ляпнуть, мол, в общем, забей, но он старается, дышит и снова открывает глаза, глядит на камиля сосредоточенно, словно помощи просит. — хотя, вообще-то, как минимум попробовать можно. да? и говорит он, конечно, не о паршивом треке. камиль чувствует себя совершенно счастливым идиотом. и то, что говорит мира, заставляет всё внутри плавиться и гореть. особенно, когда у миры с губ слетает слишком очевидный намёк, который почти сразу же становится не менее очевидным предложением, которому кома ни за что не может отказать. — бля, мир. губы сами собой в улыбке растягиваются. кома смотрит снизу вверх, руками к мире тянется, за бёдра худые обхватывает. гладит кожу, сжимает, всем своим видом показывает, насколько мирины слова для него важны и необходимы. — давай попробуем. камиль уверен был, что мира никогда в жизни такого не предложит, что, возможно, оставит всё на свободных взаимоотношениях, где никто никому не должен. но то, что происходит, словно бы за гранью реальности. и коме это бесконечно нравится. — слушай... разумеется, он согласен. на всё вообще согласен, только осталась пара нюансов, которые нужно решить. — у тебя есть, куда велик поставить?