Сегодня звёзды сказали "Да"

Рома сидит на пролете первого и второго этажей и с замиранием сердца ждёт. Здесь, перед огромными окнами с облупившимися стенами, обычно целовались и прятали в батареи шпаргалки, курили и прогуливали уроки. Он сидит, подобрав к груди колени, и смотрит, как бабочка влетает в распахнутое окно и порхает поблизости. У нее еще есть шанс удрать, то, чего так очевидно не хватает Роме. Но почему же она все дальше улетает от выхода и все глубже погружается в бесчисленные коридоры? Ему хочется спать, но он продолжает сидеть, не двинувшись. А ещё он пропускает биологию и Влада сегодня нет в школе. А на улице уже не так жарко, но все еще тепло. Опавшие листья уже завалили все дороги и ему жалко их давить. Он все чаще думает. Думает об Ариадне, что теперь постоянно на работе и чей блеск глаз уже почти исчез. Об уроках биологии, а точнее об их учительнице, которую он один раз поправил и теперь она его ненавидит. Он предпочитает трусливо сидеть на пролете этажей, чем на ее уроке, где он становится центром ее ядовитого внимания. Думает о друзьях и Русовой квартире. Думает о Вике, нездорово часто. Он прощается с охранником-другом Влада, и выходит на улицу. Аж дышать легче. Но у него дома никого нет и идти туда сейчас совсем не хочется. Он шатается еще час на улице и садится в первый попавшийся автобус, только чтобы куда то уехать. Когда он один, ему всегда хочется куда то сбежать, и это желание преследует его повсюду. Он садится у окна, автобус почти пустой. Перед ним сидит парень, чей темный затылок кажется ему смутно знакомым. Он то и дело наклоняет голову вперёд, вытираясь руками. Рома украдкой замечает испачканные в крови пальцы. Руки хоть и выглядят жутко, но тоже знакомые. Он заглядывает через плечо парню и вдруг ловит взгляд иссиня-серых глаз. Это Вик. Вик, у которого кровь из носа. – Вот блин. Надо же было тебя здесь встретить,– он переводит взгляд на колени и безуспешно пытается смыть кровь, только размазывая ее сильнее по своему красивому лицу. – Привет. – Привет,– Рома отвечает с запозданием, брякает как то как будто невпопад, продолжает пялиться, хотя стоило бы уже отвернуться. Ещё позже он вспоминает, что у него в рюкзаке есть пачка салфеток. Вик благодарит его и и теперь у него уже получается вытереть разводы крови с лица. – Не запрокидывай голову, хуже станет. – Знаю, у меня не в первый раз. Просто давление. У тебя что, тоже? – Нет, у меня такого нет. Ариадна так болеет. Вик понимающе кивает, но Рома уверен, что он не знает, кто такая Ариадна. Он затыкает кусочками скомканной салфетки ноздри и хлопает рядом по пустому сидению. Рома пересаживается, почти упав на повороте. – Куда едешь? – спрашивает Вик и смотрит на рюкзак Ромы, удивительно нелепый, весь в подаренных Владом значках. – Никуда. – Как это никуда? – Просто. Из ниоткуда в никуда. У меня нет конечной цели. – Сбегаешь? – Я вернусь. Меня Ариадна вечером ждёт. Вик замолкает, задумчиво смотрит на меняющиеся за окном пейзажи. Ветер беспорядочно раскидывает листья и незнакомые дома уныло глядят вслед. – А я еду к репетитору по английскому. – Вот как. – Тебе компания для побега не нужна? Я свободен. – Ты же сказал, что едешь к репетитору. – Это исправимо как ничто другое. Рома смотрит. как он набирает номер по памяти и прикладывает телефон к уху. Чуть запрокидывает голову и Рома начинает тревожится за его давление. – Здравствуйте, Наталья Евгеньевна. Да…да все хорошо…я вот что звоню..мне сегодня что то нездоровится…да, да не приду. До свидания. Всего хорошего. Да, он в порядке...Хорошо, передам. Ага..давайте. Он выключает и откладывает телефон. Улыбается красиво и что то внутри снова обрывается. – Теперь я точно свободен. Они оба едут куда то, а Вик едет с ним в никуда и это странно ощущается, потому что ехать в никуда расхотелось. С таким, как Вик, ехать нужно только куда то. А ещё от него снова пахнет ежевичной газировкой и сигаретами. И Роме кажется, что так пахнет юность, которая уже вроде как наступила, но он этого не понял. А через один с лишним год ему уже придется стать взрослым,хотя он совсем к этому не готов. Он смотрит на Вика, которому это грозит уже совсем скоро, и не может понять, какой из него получится взрослый. Из-за того, что люди разбрелись по работам и школам, все ощущается непривычно пустым. Автобус выезжает за город и горизонт становится полностью засажен полями,а дома, и без того низкие, сменяются дачными. Рома не знает куда они приехали, но водитель оповещает, что это конечная. – В этой станице живёт моя бабушка,– сообщает Вик, выходя из автобуса. Перешагивает длинными ногами овражек и осматривается,-вот мы и приехали в никуда. Ты знаешь, моя бабушка обидится, если узнает, что мы назвали это место ничем. – Да? – зачем то спрашивает Рома и засматривается на огромное дерево в чужом огороде. Наличие пылающие красных яблок на верхушке, куда не достают руки, говорит о том, что это яблоня. Рома совсем не разбирается в растениях. – Да. Хм..слушай, мы конечно ехали в никуда, но ничего не случится, если мы все же попадем куда то? Может, зайдем к ней в гости? Она будет рада. Обещаю. Рому эта идея смущает, но он заостряет внимание на чужом "обещаю" и ему начинает до чертиков нравиться это слово. Они идут в гости без предупреждения и единственное, что Рома узнает, это то, что бабушку Вика зовут Тамара Геннадьевна. Станица сама маленькая и ни одного пятиэтажного дома, им приходится идти по протоптанной дорожке, рядом с которой долго тянется высадка поздней клубники. Что примечательно, все выглядит скромно и по-человечески тепло, как бывает в дачных поселках и мелких пригородах, но самым высоким зданием оказывается церковь. Привычно богатое здание, с золотыми куполами и огромными колоколами. Оно совершенно точно везде было особенным, где бы ты ни жил. Об этом говорило чувство внутри, присутствие духа Божьего. И Роме всегда становилось сильно стыдно, поэтому он быстро уносил себя , душу грешную,оттуда подальше. Потому что мужеложство Богом карается и никто бы его за это не простил. Они петляют дорожками с остатками летних одуванчиков, распустившимися белыми шапочками и заваленными листьям. Когда Рома приехал сюда, он утопал в лете, которого не должно было быть. А сейчас повсюду разбросаны кусочки этого лета. Как ягоды клубники и чужие загорелые плечи, хотя Рома итак смуглый, а Вик зачем то неестественно бледный, даже когда улыбается. А улыбается он-Рома готов сказать это ещё раз-красиво. Дом его бабушки оказывается совсем старым, с калиткой, которую можно перешагнуть, и черепичной крышей. Рамы окон странно выкрашены в оранжевый и занавешены изнутри белым кружевом. Рядом с домом веревки между двух деревьев, сейчас пустые, но на них точно вешали белье. И весь этот домик был удивительно родным, как в детстве. Солнечным и пироговым, со старым телевизором-ящиком, на котором ровно в одиннадцать начинались Муми-тролли. С деревянными скрипящими половицами, на которых приходилось ступать на носочках, чтобы не поднять шум. И самое главное-ощущение заката в лёгких по вечерам. Он бы мог стоять на крыльце и бесконечно долго смотреть на заходящее солнце, хотелось запечатать его на сетчатке, проснуться утром и прожить ещё один летний день, не удушающе жаркий, но ласковый и теплый,а потом вечером, когда кузнечики бились о голые лодыжки, сменить фотографию в глазнице. Вот это все ощущалось как счастье. Именно тогда, маленьким мальчишкой, он полюбил звёзды, свисающие с небес, и он бы хотел еще раз побывать в месте, где они так отчетливо чувствовались, как еще одно дыхание. И это жуткая, жуткая бессмыслица, но только она имеет смысл. Его бабушка выходит на крыльцо с тазом чистого белья, когда Вик делает несколько скромных стуков в дверь. Ее глаза распахиваются и она неаккуратно ставит тазик на землю, тут же бросается ему на шею и ей приходится вставать на носочки, чтобы дотянуться до внука. – Витюша! – растроганно восклицает она. – Как вырос! Ты почему не предупредил, что приедешь? Я бы приготовила что нибудь, Витюша! Отец то хоть знает? – Прости, все получилось спонтанно, папа не знает. И не говори ему пожалуйста, я прогуливаю английский,-его бабушка значительно ниже, но она заговорчески кивает и проводит рукой по его щеке,забвенно любуется выросшим внуком, улыбается так же как и Вик, удивительно. Рома чувствует себя попавшим на солнце желе, ему неловко, но очень тепло. Тамара Геннадьевна наконец замечает его. Оглядывает с ног до головы и улыбается ласково,радостно смотрит на Вика, что то молча спрашивает у внука, Роме даже кажется, будто с хитринкой. – Ты привел с собой друга – Это Рома, бабушка. – Чудное имя. Я в молодости была влюблена в Романа, но не переживай, это было до твоего деда,– она усмехается и теперь, кажется, любуется им, – ну, что стоишь, заходи в дом, Рома! Тазик с бельем остаётся на улице, когда они заходят в дом. Роме неловко и он боится входить. Вик оборачивается на него через плечо и вздыхает. Берет за руку и тянет внутрь. Его руки горячие. Неожиданно. – Тебя здесь не съедят, – он шепчет ему почти в лицо и все не отпускает руку. Лицо начинает казаться не своим, раскаленным. Вик быстро оглядывает его, с тонкой и ласковой насмешкой в глазах. И становится ещё более неловко. Тамара Геннадьевна садит их за стол, и на нем у нее стоит собственный хлеб. Она оказывается очень стройной, слегка седой женщиной с глазами иссиня-серыми, как у Вика. И это тоже удивительно. Разве внешность не передается от мужчины? Роме стоит усерднее учить биологию. Дом этой женщины пропитан стариной, пряжей и кружевом. Это то самое особенное, чувствующееся нутром. Что то такое же витает вокруг Вика, тонкое и невесомое. И этому чему то Рома не может дать имени и это очень обидно. Ему стоит больше читать, вероятно. Но от Вика все ещё пахнет юностью, даже в пропитанном старостью доме. Его бабушка кажется Роме самой приветливой женщиной на свете. Она кормит их пирогом с персиковым вареньем и не переставая подливает чай. Роме нравится то, как она ласково произносит "Витюша". Она спрашивает, как давно они общаются и не только. Обо всем рассказывает Вик, по привычке крутит в руках темную прядь отросших волос и иногда смотрит на Рому, забавно притихшего. А Роме, сидящему за столом, неимоверно хочется стать маленьким. Крошечным. Раствориться в лучах заходящего солнца и упасть кусочком сахара в чай. И ему кажется он загорается внутри каждый раз, когда Вик случайно на него смотрит. Как же глупо, что только эта бессмыслица имеет для него смысл сейчас. Тамар Геннадьевна просит их развесить белье. Роме нравится это делать. Он вообще любит стирку, потому что занимается этим с самого детства. Ванна в дни глобальных стирок оказывалась завалена кучами белья, распределенным по категориям по ткани и цвету. В воздухе витает несбиваемый запах порошка и кондиционера. В углу стоит гладильная доска для того, что нужно погладить прямо сейчас. И ему нравится утыкаться в недавно постиранное вещи лицом, потому синтетический “запах мороза”-его маленькая зависимость. Но Рома не думает об этом сейчас. Он стоит поодаль и наблюдает за тем, как Вик развешивает белые пододеяльники. Свет обнимает его со спины. Чудная картина. – Ты понравился мой бабушке, – просто говорит Вик. – Правда? Она мне тоже понравилась. Такая лучезарная. Вик тихо усмехается под нос и с прищуром отвечает: – Ты не знаешь какая она, когда злится. Поверь мне, darling, ты не захочешь иметь с ней дело. – Как..как ты меня..? – Держи пододеяльник крепче. Встряхни его, потом не придется гладить. Да, вот так. А теперь смотри и слушай в оба. Рома непроизвольно сжимается, действительно готовясь к чему то. Но Вик отворачивается и смотрит куда то в даль. Он больше ничего не произносит и Роме приходится уставиться на то, на что и он. На самое обыкновенное в мире ничего и самое потрясающее все. Это солнце, почти севшее, розово-оранжевое, и все небо из-за него пылающее. Как на ладони. Не как в городе. Он не помнит, когда в последний раз пытался оставить отпечаток на сетчатке, но сейчас ему кажется, что это режет ему глаза. Ослепляюще, совсем по юному. И вокруг него как никогда много жизни. Огромная ее часть сосредоточена в парне, стоящим рядом. Понять, почему это так, Рома не может, но зато очень отчетливо чувствует. – Чувствуешь? – спрашивает Вик. – Чувствую. – Хорошо, – он улыбается, – Я в детстве сидел здесь по несколько часов, пытаясь запомнить. А потом рисовал. У меня не получилось ни рисовать, ни передавать того, что я хотел, и я жутко злился. Рвал свои рисунки или прятал. Я до сих пор, когда приезжаю, нахожу их. За батареями и в шкафах, в двойном дне у ящиков. Удивительно, правда? И я всегда был здесь один. Странно, что ты тоже здесь находишься, в моём мире. – Но я здесь. – Да, – Вик улыбается, почти смеется и смотрит на Рому, – ты здесь. Он не может понять, почему именно Вик, но у него есть смутные предположения, что это из-за запаха ежевичной газировки, рисунков чужих рук, улыбающихся глаз и привычки дотрагиваться до шеи. Он не знает себя и не знает, где он будет через пол года,не знает, получится ли у него натянуть биологию на пять и не знает свой рост, не знает свой тип личности и уровень айкью, но это не мешает ему жить, это не мешает ему чувствовать чувства. Это нисколько не мешает ему влюбляться в Вика. Они идут на остановку уже по темному. Вик упоминает, что автобус уже мог уехать, а Рома вдруг начинает нервничать (но только для приличия, он был бы не против остаться в этом месте ещё хотя бы на чуть чуть. С Виком.) Остановка пустая и вокруг уже загорелись редкие фонарные столбы. Но они не мешали видеть звёзды, горящие вдали. – Восемьдесят три, – шепотом произнес Вик, Рома услышал, только потому что шел рядом. И он тут же понял, о чем думает его сосредоточение и звёзд, и жизни в целом. Он мог бы разделить с ним этот подсчет, но он, наученный опытом, знает, что это бесполезно. Те горящие и сгорающие космические тела, означающие лично для него что то великое, во много раз превосходят их по численности. И все чему он сумел научиться за годы жизни рядом с ними, это то, что если загадывать желание-оно обязательно сбудется. И он сидит на остановке,где сердце замирает от запаха юности, где автобус может и не приехать, где хочется вслушиваться в тихий шепот рядом, соприкоснувшись пальцами с Виком. И его руки неожиданно горячие. Обидно донельзя, что Рома не может подобрать слова. Но иногда молчать гораздо полезнее, чем что то говорить, он все равно не сможет озвучить то, что чувствует, а лишь испортит. Поэтому он сидит молча и боится пошевелиться, будто спугнет то легкое и тихое, что поселилось недавно. Вик устает считать звезды. Он придвигается чуть ближе и кладет голову Роме на плечо. – Отсюда сложно уехать. – Да ничего, посидим. – Посидим. ｡☆