Нарвал и звезда

      Люмин часто сравнивает воспоминания с яркими витражами, которые хранят в себе незабываемые события и мистические тайны. Она полагает, что витражи, подобно воспоминаниям, не только отражают окружающий мир или жизнь человека, но и являются этим самым миром. В них можно увидеть всё то же самое — прошлое сквозь настоящее; яркие краски настоящего дня всегда будут отражаться в прошлом, как и прошлое — в настоящем и будущем, потому что они неотделимы друг от друга.       Уцелевшие в руинах витражи кажутся Люмин удивительными артефактами из другого мира. Старые, выцветшие изображения на их поверхности напоминают ей о времени, когда она была ещё дома, на своей родной планете. Её воспоминания похожи на древнюю картину из стекла: мутные сцены сливаются, образуя невнятную картину разноцветного окна. Если не знать хотя бы значения одного фрагмента картины, то многое можно упустить в ней.       Хотя она не совсем понимает, что происходит в её витраже, смутные образы прошлого сливаются со светом будущего, и она ощущает себя более уверенно среди этих цветных пятен памяти, ведь это её собственный свет.       Ощущение благоговения перед красотой старинного стекла так велико у неё из-за рассказов о далёком времени этого мира, который она пропустила из-за своего долгого сна. Всё кажется ей знакомым, ведь она много раз видела подобное в других мирах, но в то же время чуждым, потому что это был другой мир, где всё было иначе. — Я больше не могу на это смотреть.       Тарталья, как истинный ценитель активной жизни, уже не мог выносить созерцание великолепного образца древнего искусства. Назойливая мысль разбить его копьём появилась у него сразу после минутного любования, но он терпеливо стоял рядом с Путешественницей, не издавая ни звука.       Но смотреть на это целых десять минут? Это было невыносимо даже для него.       Зато он мог часами наблюдать за рыбой на рыбалке. — Я не просила тебя смотреть на витраж, — произносит Странница, отвлекаясь от своего занятия, чтобы взглянуть в глаза Тарталье. — Паймон, например, не смотрит, а ищет сокровища в окрестностях.       Чайльд обиженно сопит. — Разве я буду джентльменом, если буду искать сокровища, когда леди нуждается в компании?       Но Люмин не так легко поддастся на его уловки. Её губы расплываются в улыбке, и она, довольная такая, теперь похожа на большой цветок под лучами солнца. — Какой ты учтивый, — тянет Путешественница нараспев, и Чайльд, почуяв подвох, напрягается. — Помнится, в Ли Юэ, когда ты решил затопить город, ты был таким же.       Тарталья снова обиженно сопит, а Люмин звонко смеется над ним. — Как мы выяснили, это было нужно нашему общему знакомому — Чжун Ли, — фыркнул Предвестник, сложив руки на груди. — Он хотел удостовериться, что без него город не падёт. — Это ты узнал до того, как отправил воскресшего бога сражаться, или после того, как я тебя избила? — интересуется она, глядя своими хитрыми глазами, зная, что выигрывает бой. Уже расслабленно и спокойно она наблюдает за Чайльдом. — Это был приказ! — Хорошо-хорошо! — быстро сдаётся Люмин, подняв руки вверх. Ей становится немного неудобно, потому что она не заметила, как ему неприятна эта. — Ей стало немного неловко, потому что она не заметила, как ему неприятна эта тема. — Прости, не хотела задеть. Просто витраж напомнил об этих событиях. Я подумала пошутить.       Какие-то не смешные шутки у неё.       Если она думала, что Тарталья может обидеться на неё, то она явно ошибалась. Витраж и правда чем-то напоминал ту битву. На стекле бушевало море, и волны разбивались одна о другую. — Я же говорил, что я злодей. А ты тут шутки травишь. — Ох, только не говори, что твоё злодейское эго пострадало, — Люмин, повторяя его недавние действия, складывает руки на груди. — Моё эго не настолько низкое... — он замолкает, не успев придумать продолжение, но Люмин, поняв его намерения, хмурится. — Ты же не собираешься шутить про мой рост? — Конечно нет! Это низко, нужно быть выше этого! Бегать ему пришлось долго. Зато отличное воспоминание вышло.