Caduceus

«И я кричу: «Останови меня!» Лечу, незамечающе вокруг В самое дно, убить того, кто не помог Пока эти каракули вгоняют меня в гроб На кладбище спасательных кругов Что я сам и возвёл»

кладбище спасательных кругов — mzlff

      Чтобы уговорить Олега сделать перерыв, приходится потратить слишком много сил, которых и так осталось совсем немного. Влад уже жалеет в сотый, а может и в тысячный, раз о том, что вообще пошел на поводу у Саши, послушал его слезные мольбы о необходимости найти напарника на дело и согласился на весь этот аттракцион невиданной щедрости. И ведь знал старший Шепс о том, куда их отправит, знал о том, как тяжело после расставания им с Олегом найти общий язык, все ведь знал, но все равно подсунул общее дело без возможности сбежать куда-либо. Начинало казаться, что это его тайный план такой, чтобы свести их вновь. Правда, ни Олегу, ни самому Владу это нужно не было совершенно. Ни один из них не собирался возвращать прошлых отношений, в которых сполна оба хлебнули горя, керосина, крови и боли, поломали пару раз носы и стали мишенью для участкового, который уже наизусть знал все отговорки и оправдания, придуманные ими впопыхах, лишь бы не оказаться в обезьяннике с алкашами, наркоманами и дебоширами на несколько суток. Они быстрее съедят друг друга живьем, чем договорятся о чем-то или, не дай Бог, сойдутся вновь. И если у Саши действительно был план свести их, то он очень жестко прокололся, надеясь, что невозможность сбежать друг от друга в небольшом городке поможет им сблизиться вновь. Влад, как вернется в Москву, обязательно посмеется в лицо брату Олега, додумался же до такой бредовой идеи…       Уговаривать Олега — дело сложное, но тот и сам голодный, поэтому выходит не так уж и плохо, даже унижаться не приходится, умоляя уже сжалиться и пойти поесть. Полтора часа ходьбы по жаре — в Мерячке отчего-то начало лета выдалось уж слишком душным — в странном городке не оставляют ни сил, ни желания дальше упорствовать, Шепс сдается легко и быстро, лишь глазами серыми сверкает недовольно, но идёт к небольшому кафе ускоренным шагом, топая так, что еще чуть-чуть и асфальт, старый и давно уставший, судя по его внешнему виду, точно развалится под его ботинками. И чего только характер показывал, если сам голоден был? Владу упертость эта была непонятна, хоть и сам он был таким же, сам же постоянно стоял на своем, до конца упирался рогами в ворота, даже зная, что не прав и дальнейший спор будет просто бессмысленным. Они были слишком похожи в каких-то моментах, от этого неприятно зудило где-то внутри, сосало под ложечкой и сдавливало горло тисками. Обычно говорят, что притягиваются противоположности, а они вот почти полные копии друг друга, притянулись как-то и теперь все никак оттянуться не могут. Судьба так и сталкивает их лбами как двух баранов и все смотрит, к чему это приведет, к какому итогу придут их недоотношения. И лучше бы судьбе прекратить эти неуемные и странные попытки как-то стравить их, потому что еще чуть-чуть и один из них точно не выдержит, убьет ненароком другого.       Маленькое кафе где-то в центре города не радует разнообразием меню, но об этом им даже думать не приходится, есть хочется так, что в желудке все судорогами сводит, а слюна вырабатывается даже от одного названия какого-то захудалого салата в картонке меню. Влад даже не задумывается, заказывает себе всего да побольше, ладонью живот оглаживает, обещая ему скорую трапезу, а после темные, почти черные глаза поднимает на Олега, который почему-то к еде относится слишком избирательно, все меню перечитывает и хмурится так, будто ему предлагают кучу коровьего дерьма, а не привычные салаты, макароны и борщи. Шепс будто не в кафешку в маленьком городке зашёл, а в ресторан со звёздами Мишлен, не иначе, вон как лицо корчит, весь морщится, читая состав блюд, а после заказывает что-то совершенно пресное и, по исключительно правильному мнению Влада, невкусное. От этой избирательности и придирчивости лишь противнее становится, а желание уехать побыстрее из Мерячки только множится и растет. Страшно даже подумать, что им придется работать вместе не пойми сколько по времени, терпеть друг друга, каждый день, каждую минуту вспоминая о том, как проходили три года в отношениях, как они расстались и как теперь относятся друг к другу. Аж мурашки по телу бегут, стоит только подумать о том, что ещё и в одном доме жить придется. Владу действительно пора было обращаться в православие и бежать свечки ставить за здравие, ну или за упокой сразу, потому что нет никакой уверенности, что к концу расследования оба останутся живы и здоровы. Между ними такое напряжение витает, что перестать о нем думать просто не выдается возможным. Воздух можно хоть ножом резать, хоть сверлить дрелью, хоть складывать из него причудливые оригами, в попытках собрать из чего-то уродливого что-то прекрасное.       Влад со скуки и нежелания смотреть на Олега начинает рассматривать интерьер кафешки, отмечает мигающие жёлтым, противно липким светом лампочки, облезлую краску на потолке и старые обои с замысловатым рисунком, покосившуюся облицовку дверей на кухню и грязные скатерти. Да уж, есть тут хочется все меньше и меньше, но выбирать им не приходится, кафешка то единственная на весь городок, а готовить им пока не из чего, да и особо не на чем. Кто знает, будет ли хоть что-то из кухонной утвари в том доме, который им так любезно предложил на время Илья. Идти туда тоже не хочется, да что уж греха таить, Владу не хочется ничего, если рядом есть Олег. Это уже как самый первый сигнал к тому, что бежать надо, прятаться, а, если не получится, то бить в лицо, рычать и кусаться, пытаться зубами вырвать кадык или ещё что похуже. К счастью или сожалению, ненависть — единственное взаимное чувство, оставшееся между ними. Ненависть слишком вечна, чтобы ее так легко откинуть и забыть, пойти на перемирие. Обиды забываются, стираются под гнетом времени, любовь стирается еще быстрее, словно спичка сгорает за считанные секунды, доверие тоже легко обратимо, легко ломается, если согнуть под правильным углом, как и счастье. Оно вообще, кажется, рушится самым первым, потому что надломить его — проще простого. Влад правда не помнит, что сломалось в их отношениях быстрее, наверное, все разом, в одну секунду, в один единственный момент, разделивший все на до и после, поставивший точку в их затяжных отношениях, больше походящих на ошибку. Только вот и точка та оказалась разрушимой, хрупкой. Стоило только Саше взять карандаш в руки, она тут же превратилась в уродливую жирную запятую и продолжила их историю, чему не рад был ни Череватый, ни Шепс младший, соответственно.       — Надо сходить к Матвееву, желательно сегодня, пока солнце не село, ночью на кладбище уже, — Олег, до этого не смотревший на Влада упорно и стойко, наконец переводит взгляд серых глаз, смотрит цепко, будто сожрать пытается или дырку в теле чужом просверлить. Влада же от этого взгляда только тошнит. Нет уже в нем того грамма покорности, услужливости, возможности идти на уступки, какие были во времена их отношений. Он смотрит в ответ так же цепко, так же серьезно и непоколебимо, морщится в своей привычной манере, щурится, уже готовится в ответ плюнуть привычными оскорблениями, но к столику спешно подбегает официантка — женщина лет пятидесяти, — спешно начинает что-то бормотать, восхищаясь новыми лицами в деревушке, ставит на стол тарелки с едой и так же быстро ретируется, исчезает где-то за потрёпанной дверью и жёлтым светом мигающих ламп.       — У тебя шило в заднице? Ты можешь хотя бы во время еды не говорить о работе? Ещё хоть слово про это дело и я сблюю тебе прямо на одежду, — дурная привычка Шепса говорить о работе в любой момент времени ещё во времена их отношений его сильно раздражала, а сейчас эти раздражение и злость помножились, кажется, натрое, стали высотой с десятиэтажный дом и шириной с Африку, не меньше. Влад все пытается отвлечься, забыть вообще зачем он тут, а Олег нагло и бесцеремонно тычет его носом в кровавые фотографии, возвращает к разорванным телам и жутким историям полицейского, который и сам по возрасту не так уж далеко ушел от жертв. Отвратительная привычка Олега, в принципе, как и он сам, добавляет про себя Влад.       Еда теряет весь свой аппетитный вид, чернокнижник косится на Шепса недовольно, осуждающе сверкает черными глазами из-под нахмуренных бровей и в рот ложку салата засовывает, пытаясь прожевать почти каменный лист салата и такую же по плотности курицу. В следующий раз есть будут только дома, решает он, рассматривая довольно приличную порцию салата, который ему придется съесть, потому что выставлять себя в негативном свете перед жителями, от которых ещё может понадобиться помощь в расследовании, совершенно не хочется. Вся еда, которую он заказал, оказывается идентичной салату и заведению в принципе — странная, липкая, отталкивающая, абсолютно невкусная. По лицу Олега можно сделать вывод, что и тому местные деликатесы не по нраву оказались. Что же, хоть в чем-то они оказались солидарны, пусть даже и в такой мелочи, как еда в единственной кафешке в городе.       — Я хочу быстрее разобраться со всем этим, вернуться в Москву и больше это село не видеть. Мне кажется, у тебя было примерно похожее желание, разве нет? — вилки и ложки звенят о посуду, и в тишине, в пустующей кафешке, этот звук слишком громкий, такой, что аж по ушам бьёт неприятным звоном, напоминая церковный. Кстати, о церквях, Влад вот ни одной в этой деревушке не увидел, удивительно даже как-то. Обычно в таких местах хотя бы часовенка, но есть, люди в таких маленьких поселениях глубоко верующие, любящие помолиться с утреца да вечером. Нет, Череватому только в плюс, что нет никакой церковной атрибутики поблизости, но вот странно это и все тут. Разве так бывает? Хотя, в этой деревушке, кажется, бывает все. Мысли о церквях и храмах хотя бы немного отвлекают от Олега, раздражают бесятину за спиной, которая чуть ли рычать не начинает, чувствуя, зная, о чем тут думает Череватый. Ее волнение понять можно, боится, что Влад переметнется, откажется от такого выгодного контракта, оставит демонюгу без подкормки и довольно неплохой компании, к которой за долгие годы сотрудничества привыкнуть уже успел. Чернокнижник на это рычание лишь улыбается уголками губ. Ну куда он денется с подводной лодки? Давно уже все свое тело завещал «Толику», а вместе с ним и душу, от которой с каждым годом отрывали по маленькому кусочку в угоду контракту.       — Ай, завались уже, сходим мы к этому Димке, только замолчи хотя бы на минут десять, голова уже раскалывается, — собственный демон где-то за спиной щерится вновь, довольно на месте переминается, ближе подбирается к Владу, но тот лишь плечами передёргивает, успокаивает нечисть одним взглядом через плечо и возвращается к своему отвратительному обеду, от которого у него, наверное, отравление будет или ещё какое расстройство желудка. Соглашаться с Олегом вообще не хочется, идти куда-то тоже, но вот этот Дима Матвеев вызывает слишком много вопросов ещё с первого своего упоминания. Единственный выживший в этой всей мясорубке, маньяк, допустивший такую ошибку, как свидетели, хотя раньше и позже таких случаев не происходило, да и все остальные мелочи… Странно это все, как-то не складывается что ли, — И ночью я хотел поспать, а не по погостам скакать, как горный козел. Кладбище никуда не убежит, у него ног к счастью или сожалению нет, так что прижми жопу и расслабься. Ну и этот утырок раз в две недели убивает, так что у нас ещё уйма времени, — Влад засовывает в рот вилку макарон, морщится от того, насколько они разваренные и пересоленные и ловит на себе недовольный взгляд Олега. Начинается, думает он, запихивает вторую вилку макарон в себя и старается приготовиться к очередной серии увлекательного сериала: «Вынести Череватому мозг».       — Блять, ты невыносимый! Чё ты заладил?! Тут психопат людей убивает, а тебе лень свою задницу оторвать от стула и пойти поработать? Я тебя не заставлял сюда ехать, к себе не привязывал, так что заканчивай со своим нытьем и иди работай! — Олег взрывается почти мгновенно, по столу кулаком бьёт, вилки, ложки, тарелки звенят в оглушительной тишине, из-за облезлой двери выглядывает взволнованная женщина, лампочка вновь мигает противным жёлтым светом. Все как всегда, только обстановка немного другая. Оставить бы тут Шепса, свалить подальше и больше не вспоминать его никогда, не думать о том, что их раньше связывало, да не получится, машина у них одна, ну и перед братом его стыдно будет, хороший человек, пусть иногда и заносчивый слишком. Правда, кто из них не без греха? — Ты никак с самого приезда угомониться не можешь, все ноешь и ноешь как ребенок, блять. Тебе сколько лет? Восемь? Ты хоть раз вообще можешь без своих цирковых выступлений начать что-то делать, или тебя постоянно надо подпихивать, чтобы ты хоть чем-то полезным занялся?       Влад даже не реагирует, жуёт себе молча, вновь интерьер рассматривает захудалой кафешки, на цветочки на обоях залипает, считает лампочки и двери, взглядом мажет по столам и скатертям, по столовым приборам и пустеющим тарелкам, а после рукой просит коротко счёт у все ещё выглядывающей из-за двери женщины. Все это слишком знакомо и избито, реагировать на взрывы Олега нет ни сил, ни желания, да и если он хоть что-то в ответ скажет, они вообще с места не сдвинутся, начнут все грехи свои и чужие вспоминать, будут пытаться укусить побольнее, вцепиться зубами посильнее. Все это пройденный этап, на который их зачем-то опять откинули. Возможно невольно, возможно специально, но пока что нет и капли сил, чтобы продолжать этот бессмысленный спор. Каждый из таких заканчивался обычным и непримечательным ничем. Поорали, побили посуду и носы друг другу, вспомнили все проступки, разошлись по разным комнатам или квартирам и все. Одно действие за другим, привычный цикл без новых производных, все слишком знакомо и избито, до тошноты скучно и неинтересно, чтобы повторять это из раза в раз, особенно, когда их отношения уже завершились.       — Пошли уже, и мертвого заебешь, — на языке крутится глупая шутка, но ее Влад оставляет при себе, на какой-нибудь другой случай, расплачивается под недовольное ворчание Олега с женщиной за их скромный и совершенно невкусный обед, отдавая заранее снятую наличку, а после идёт к выходу, слыша за спиной грузные, злые и слишком знакомые шаги. Да, им придется несладко, ещё и жить вместе. Лишь подумав об этом, Влад морщится. Одно дело работать вместе, другое дело — жить. Если они переживут больше двух суток в одном доме без поножовщины — это будет успех, потому что уже сейчас хочется до невозможности сильно вогнать что-то поострее Олегу под ребро. Саша, кажется, не говорил ни разу, что он садист, стоит запомнить и больше ни за что не соглашаться на его предложения о работе.       Мерячка, кажется, оживать и не планирует. Люди ходят сонные, будто загипнотизированные, атмосфера тяжёлая и неприятная, будто кто-то сверху на деревушку что-то липкое пролил, измазал в мазуте каждый дом и улочку, каждый забор и двор. По коже бегут мурашки, когда взгляд цепляется за все эти серые, абсолютно обезличенные, ничем не примечательные дома. Обычно в деревнях наоборот, каждый домик — отдельная история, отдельная жизнь. У кого-то на подоконнике цветы, у кого-то кот, у кого-то цветастые советские шторы, у кого-то во дворе лает собака, у кого жёлтый забор, у кого зелёный, у кого цветы в огороде, у кого картошка. А тут все одинаково серо и уныло, обезличено, совершенно неинтересно и пусто. Владу не по себе, по коже мурашки бегут нескончаемым табуном, по загривку гуляет могильный холод, и, посмотрев на Олега, он понимает, что не у него одного такое странное ощущение от Мерячки. Младший Шепс кажется напряжённым, воздух втягивает через зубы, смотрит по сторонам как-то растерянно, совершенно не так, как обычно смотрит, готовясь вести расследование. Олег не понимает ничего, теряется в догадках, позвонить старшему брату хочет до невозможности, потому что все, что пока происходит с ними — какой-то ебаный сюр. Ещё ни разу не было у него такого, что души не откликались на зов. Даже суицидники приходили, молчали, но приходили, а тут убиенные, о которых даже в мире духов никто не знал. Слишком странно, слишком волнительно и страшно. Впервые настолько страшно от этого чувства неизвестности, от этого непонимания, что будет дальше, что в дрожь и в холод бросает почти постоянно, не давая и пары минут, чтобы оклематься и подумать здраво. Вся Мерячка ему казалась странной, неживой, нелюдимой, абсолютно чужой и разрозненной. Были люди, были дома, магазинчики, хозяйство, где-то бродили коровы и козы, изредка лаяли собаки, но не было в этом жизни, не было и грамма того, что обычно ощущается в деревнях. Все было каким-то мертвым, абсолютно непонятным, пусть и внешне знакомым. Будто в книжке перемешали все буквы, поменяли их значение, и теперь привычный и знакомый раньше стих про семью становился неразличимой тарабарщиной без смысла.       Ещё больше Влада раздражать начинает вся эта ситуация, когда он понимает, что дом этого Димы и его деда находится на самой окраине Мерячки. Да, идти недолго, по сравнению с той же Москвой, но идти надо вместе с Олегом, которому хлеба не давай, дай только осуждающе посмотреть из-под нахмуренных бровей на своего попутчика и рот открыть, чтобы вновь начать свою шарманку с расследованием, ноющим Череватым и его возрастом. То ли у Шепса такой защитный механизм, начинать спор с ничего, то ли ему просто нравится ругаться, это не отменяет факта того, что все это начинает заходить слишком далеко. В какой-то момент мужчина думать начинает, что у Шепса какой-то кинк на возраст или что-то такое, потому что столько раз упоминать его — ненормально. Все претензии Олега в какой-то момент сводятся к тому, насколько сильно поведение Влада не соответствует его возрасту, и от этого только сильнее кровь начинает закипать в жилах, а в голове так и норовит проскочить какое-нибудь ругательство или претензия, но приходится молчать, сдерживать себя, как бы не хотелось все высказать напрямую, вновь начать выяснять отношения прямо посреди улицы. Сдерживаться приходится не только потому, что они как бы на работе находятся, но и потому, что скорой тут явно нет, как и нормальной больницы, а лечить разбитые носы придется как-то самостоятельно. Не дай бог (эта фраза у Влада каждый раз смешок вызывает, стоит только подумать или сказать ее вслух), ещё что похуже успеют сделать, ребра сломают или голову пробьют, так и помереть недолго. Вряд ли такого исхода расследования ждёт от них Саша или те же местные жители.       Влад честно пытается терпеть, вспоминает все техники, которыми когда-то успокаивал себя, все эти схемы дыхания, старается в принципе не вслушиваться в то, что несёт Олег, по сторонам смотрит, к демону личному прислушивается, плечами ведёт и ежиться, когда тот весь аж подпрыгивает, подбирается, будто что-то интересное его ожидает за поворотом. Получается из рук вон плохо, да и в принципе спокойствие и способность пускать все на самотёк — не самые сильные черты Череватого. Он слишком взрывной, слишком легко воспламеняющийся, словно фитиль бомбы, словно петарда в руках подростка — чуть не так дернешь — пальцы оторвёт. Терпение у него, к сожалению, не бесконечное, истончается быстро, стремительно, но, к счастью, мир хотя бы раз к нему поворачивается лицом, когда за поворотом виднеется холм, а на нем серый, покосившийся дом. Жутко, вот о чем думает Влад, впервые увидев дом четы Матвеевых. На холме, больше похожем на довольно высокий пригорок, накренившись, зияя темными проемами окон стоит обветшалый дом, окружённый со всех сторон таким же старым низким деревянным забором, напоминающим больше частокол с редкими поперечными деревяшками, через который перешагнуть не составило бы никакого труда. Рядом с этим странным, по истине жутким сооружением стояло иссохшее, мертвое дерево, трясущееся от каждого порыва ветра, двигающее своими черными ветвями словно длинными пальцами, зазывающе приглашающее ближе. Оно наклоняется опасно близко к дому, где-то посередине в нем сверкает чернотой дупло, сухие ветки царапают стекла окон на втором этаже, да причем так громко, что Владу кажется, будто он слышит этот скрежет даже отсюда, снизу. Ещё больше удивления и очередную волну мурашек вызывает то, что находится в низине, под самым склоном холма. Внизу, будто опоясывая, охватывая дом со всех сторон, обнимая его, во все стороны тянутся кресты и надгробия. Чертов дом стоит на холме в окружении кладбища.       — Пиздец, — больше слов не находится, Влад буквально не может даже откопать в своей черепушке хоть что-то приличное, настолько жутко и противоестественно смотрится вся эта картина. Нет, ему конечно тоже бы хотелось иметь дом на кладбище или рядом с ним, работать удобно, да и соседи тихие, но кладбище бы хотелось уютное, знакомое, родное можно даже сказать, а не вот это чёрное нечто, от которого по спине только и бегут мурашки, а желание уйти, просто уехать из Мерячки только растет. Олег, кажется, тоже не в восторге остаётся от открывающейся картины, но мыслей вслух не излагает, лишь бросает такой же изумлённый взгляд на своего попутчика, а после делает шаг навстречу этому пиздецу, как его окрестил мысленно и в реальности Влад.       Под ногами от каждого шага хрустит трава, это вызывает вновь волну вопросов. На дворе июнь, вокруг зелёные деревья, а трава на кладбище сухая, мертвая, словно конец осени или только начало весны. По коже вновь бегут мурашки, хруст травы настолько громкий, что отдается набатом в ушах, стучит наравне с пульсом и шумом крови, надгробия лишь молчаливо провожают их вперед, смотрят искоса, ответов на вопросы не дают, да и не хотят, похоже. Отчего-то сердце не на месте, отчего-то это кладбище ощущается абсолютно жутким и чужеродным, не имеющим ничего общего с теми погостами, на которых он раньше работал. Да и Олег выглядит сконфуженным, больше не язвит, не пытается вывести на конфликт, по иссохшей траве идёт молчаливо и задумчиво, вслушивается в шорохи, по сторонам смотрит с тревогой и немым ожиданием, будто что-то вот-вот кинется на них из-за надгробий или выскочит из-под земли, за ноги схватит и утащит вниз, к гробам и мертвецам. Жуть какая, думает Влад и переводит взгляд на близящийся дом. Так он выглядит ещё хуже, ещё мрачнее, по коже ползет липкое предчувствие, страх накатывает из неоткуда, сбежать теперь хочется уже на физическом уровне, потому что чувство тошноты лишь усиливается, откуда-то неожиданно взявшееся вместе с комом в горле. Деревяшки, из которых сколочен дом, прогнили, покрылись плесенью и мхом, покосившийся дверной косяк смотрит на экстрасенсов уныло, будто без слов говорит, что ещё чуть-чуть и станет совсем непригодным, доски сбоку уже давно треснули, из трещин ползли черные точки, при более близком рассмотрению оказывающиеся мошками и мухами. Дерево вблизи ни чуть не лучше — скрюченное, совершенно безжизненное, сухое, как трава на кладбище, оно жутко нагибается, скребёт своими пальцами-ветками в окно на втором этаже, в его дупле свистит и завывает ветер, а сам ствол трещит от натуги от более сильных его порывов. Влад все пытается понять, как тут вообще можно жить, взгляд бросает на старое стеклянное окно комнаты на втором этаже, в которое так активно скребётся погибший великан, и вздрагивает, замечая мелькнувший в нем темный силуэт. Хочется уйти, но Олег уже заносит руку над дверью, морщится брезгливо, но стучит в нее довольно громко, с оттяжкой, а после делает шаг назад, дух переводит, вздыхает тяжело и обречённо, пока в воздух поднимаются стайки мошек, тут же облепляя их со всех сторон. Мерзко, неприятно и отвратительно насекомые скребутся о кожу, врезаются в лицо, пытаясь будто бы защитить свой дом, но так же быстро, как напали, сбегают в свои домики от резкого взмаха руки. Влад нежелание Олега тут быть понимает прекрасно и соглашается с ним молчаливой горькой ухмылкой на лице, мошки успокаиваются только спустя минуту, исчезая наконец из поля зрения, а сам дом оживает в другом ключе.       — Убери! А нусь убери молевки свои! — из глубины дома слышится недовольное ворчание, шумоизоляция тут оставляет желать лучшего, поэтому Олег с Владом прекрасно слышат и крики, и поступь тяжёлых шагов на лестнице, и скрип половиц и тяжёлое дыхание человека, которым, скорее всего, является тот самый дед Димы, с которым он и живёт. Дверь скрипит, давно никем не смазанная, отворяется тяжело, нехотя, а после в проёме, в щели между дверью и покосившейся деревяшкой, показывается ссохшееся лицо старика с глубокими морщинами, темными провалами глаз бусинок цвета ночи, поджатыми губами и белыми, словно снег волосами. На вид ему оказывается лет семьдесят, не меньше, Влад рассматривает его придирчиво, заинтересованно, ощущает каждой клеточкой тела что-то необычное в этом человеке, будто бы давно знакомое, но почему-то забытое, однако даже разобраться не успевает в своих ощущениях, скрипучий старческий голос прерывает его размышления, — Шоль надо молодые люди? Вы эт откудова такие? Не здешние, не местные вродь.       — Мы из Москвы, эзотерического бюро, расследуем убийства в вашей деревне, — Олег вновь берет на себя роль переговорщика, пока Влад всматривается в старческие черты лица, замечает, как седые брови сползаются к переносице, а носогубные складки становятся глубже. Все лицо старика будто бы сереет и мрачнеет, приобретает какой-то зернистый, земляной оттенок и напрягается, словно вот-вот ему под ребро ножом ткнуть собираются, а не просто говорят о цели визита и каком-никаком желании помочь в запутанном деле. Конечно, эта тема для мужчины больная, сложно даже представить себе, какой стресс он пережил, когда узнал, что его внук чудом избежал смерти от рук какого-то психопата, да и по рассказам старушки-соседки Лизы с Димой теперь почти не общается никто, словно считают его чумным, — Мы хотели поговорить с вашим внуком, это может помочь нам найти убийцу и прекратить весь этот ужас. Заживете наконец спокойно, без страха.       — Эт дело благородное, молодчики, ток вот вряд ли получится, — складка между бровями мужчины становится глубже, Влад все взгляда не отводит от старческого лица, чувствует спиной, как демон подбирается, как щетинится, как смотрит с неподдельным интересом вглубь дома и все торопится зайти без приглашения, приходится его вновь одернуть. Видимо дом посреди кладбища его бесятинку действительно заинтересовал, раз тот так тянется, так стремится попасть внутрь, аж чуть ли слюной не капает на порог, ожидая приглашения.       — Почему не получится? — голос Влада, в отличие от голоса Олега, резче, без мягких и спокойных ноток. Он не мусолит тему, зайти с любезной беседы не пытается, да и нервов уже не хватает терпеть Шепса рядом, чтобы ещё и пытаться кого-то из себя строить. Быстрее бы закончить все и пойти спать, а может и выпить чего покрепче, чтобы снять усталость и напряжение с тела, расслабиться наконец и забыть о неприлично сильно раздражающей компании бывшего. План то отличный, правда, вряд ли Олегу он понравится, опять же ворчать начнет и скандалы устраивать, в таком случае отдохнуть не получится совсем. Старичок смотрит на него с каким-то странным отблеском в глазах, губы иссохшие приоткрывает, чтобы что-то сказать, но слов не находит, закрывает и обдумывает ещё раз мысль в голове. Говорить начинает спустя пару минут, руки обтирает об старый свитер с яркой вышивкой, одетый совсем не по погоде и с ноги на ногу переминается. Нервничает, Влад отмечает сразу, но больше сам рта не открывает, теряет весь свой запал на разговоры, атмосфера к дружелюбным беседам совершенно не располагает.       — Так он почти не разговаривает же ж. Как напали, так и все, смолк, онемел будто бы. Его эти, милицаи, пытались разговорить, чёт вытянуть из него, но хай и ушли ни с чем. Не думаю, шо вам он что-то скажет, — в противовес своим словам о том, что ничего не выйдет, старик отходит от двери, молчаливо пропускает экстрасенсов внутрь дома, осматривает их внимательно и чуть даже придирчиво, словно приценивается на рынке к куску мяса, отворачивается и к лестнице бредет ленивым шагом. От сравнения аж дух спирает, Влад морщится и делает шаг за Олегом, заходя в захудалый домик, позволяя прохладе импровизированной прихожей окатить тело дрожью.       Изнутри дом ещё более мрачный, по углам висят кружева паутины, пахнет затхлостью, сыростью, плесенью, а ещё чем-то странным, еле уловимым, почти незаметным. Влад мечется взглядом по небольшой проходной комнате, поднимает голову выше, потягиваясь за запахом, и наконец замечает связку из цветов адамовой головы, чертополоха и полыни. По коже мурашки табуном проскакивают, в голове зудит от мыслей, но вспомнить предназначение первого необычного растения мужчина все никак не может, как бы не пытался. В голове отчего то слишком пусто и шумно одновременно, разобрать даже одну мысль не получается, все смешивается в отвратительный комок, закручивается в калейдоскопе, и Влад еле сдерживает неожиданно подступивший к горлу рвотный позыв. Между тем взгляд вновь плывет по помещению, заваленному какими-то склянками и мусором, газетными вырезками, книгами, тетрадками и еще Бог знает весть чем. В углу у двери стоят несколько пар обуви, на доживших до этого времени трёх гвоздиках висят куртки, на них какие-то шляпы с ободранными соломенными полями, чуть дальше маленькая софа, всего-то полметра где-то в длину, если не меньше, с которой уже начало сходить замшевое покрытие. Впереди темнеет хлипкая, покосившаяся вместе с домом лестница, черные, почти незаметные в мраке дома, перила кажутся совсем ненадежными, будто, если схватишься за них, те тут же затрещат старым деревом и сломаются под пальцами, больше не удерживая тело в вертикальном положении. Владу впервые так не по себе в чьем-то доме. Олегу тоже, судя по его напряженному лицу и стиснутым зубам.       — Мы все же попытаемся, не беспокойтесь, давить на него сильно не будем, — Шепс мажет взглядом по неприятному окружению, думает о том, как же сложно наверное молодому человеку жить в подобных условиях, думает, что ни за что бы свою квартиру в Москве не променял на что-то такое старое и пропахшее плесенью. Диму заведомо жалко становится. Парню всего 21 год недавно исполнился, а он живёт в подобном доме на окраине деревни посреди кладбища, а само жилище уже на ладан дышит, проводит все дни напролет вместе со своим дедом, не имеет возможности уехать в какое-то более привлекательное и обустроенное место, да ещё и чуть не погиб от рук маньяка, разгуливающего по улицам ночами и убивающего невинных людей. Судьба к парню оказалась совсем не благосклонной, оттого и жаль безумно, вряд ли кто-то заслуживает подобной жизни.       — Уж постарайтесь, постарайтесь, молодчики, только аккуратнее с ним и не задерживайтесь надолго, у нас еще молитва скоро, — старичок к лестнице идёт, поднимается по ней шатко-валко, качается из стороны в сторону, и только сейчас Влад замечает, что тот хромает на левую ногу. Видимо, не только на лице старость оставила свои следы. Лестница доверия не вызывает никакого, но делать нечего, приходится идти следом, пока в голове лениво ворочается мысль о молитвах. Получается, семья у Димы православная, по крайней мере, этот вывод один из самых простых и логичных, у мусульман же вроде не молитвы, а намаз. Демон сзади шипит что-то на своем неразборчиво, тянется за ними тенью, пока Череватый крутит в голове мысль о молитвах. Раз молятся, значит православные, значит и церкви или часовни должны быть, правда их нет, сколько бы мужчина не рассматривал Мерячку и не искал купола взглядом. Искать логику в этом городке вновь оказывается бессмысленно.       На втором этаже оказывается две двери — справа и слева, — их ведут к правой, вновь бросают серьезный, отчего-то очень тяжёлый взгляд из-под седых бровей, а после стучат в покосившиеся от времени доски наличника. Ответа старичок не ждёт, дверь распахивает, ворчит что-то коротко, а после в сторону отходит, позволяя мужчинам подойти ближе, заглянуть в комнату, из глубины которой сверкают темные испуганные глаза молодого человека, сидящего по-турецки на старой, но аккуратно заправленной кровати. Дед исчезает так же быстро, как открывает дверь в комнату парня, бросает ещё раз лишь напоминание о том, чтобы они не задерживались, а после спускается вниз, отправляясь по каким-то своим делам. Влад же не может оторвать взгляда от этого их единственного выжившего. Дима Матвеев оказывается человеком с довольно необычной внешностью, по крайней мере, на фотографиях он выглядел совсем не так, как в реальности — черные волосы висели шторками по бокам худого, измученного почти что до изнеможения и бледного лица, на котором яркими пятнами выделялись черные глаза и розовые довольно пухлые губы. Нос у молодого человека тоже был фактурным, приподнятым, вздернутым, словно у девчонок, которые любили заигрываться с пластическими операциями, о скулы и вовсе, кажется, можно было порезаться, так сильно они проступали через почти белоснежную кожу. Взгляд ползет ниже, падает на широкую черную футболку, выглядывающую из ее ворота бледную шею, длинные пальцы, сжимающие карандаш и блокнот, довольно стройные ноги в шортах и голые ступни. Дима весь аж замирает, когда видит новых людей, съеживается под их взглядами, не зная, как реагировать, спиной к стене прижимается, будто защищается от них, а сам весь бледнеет ещё хлеще, словно вся кровь в его теле мигом кончается, отливает от лица и рук куда-то вниз, в пятки.       — Привет, — Олег первым заходит в комнату, а у Димы будто спусковой крючок срабатывает — он дёргается на месте, чуть ли не подлетает на кровати, захлопывает дневник и убирает его в сторону, запихивает под подушку, а после ноги поджимает к груди и руками их обнимает, будто пытаясь стать меньше, спрятаться от нежданных и не очень желанных гостей, — Мы приехали найти убийцу, который на тебя напал и других ребят убил, и нам бы очень пригодилась твоя помощь, — Матвеев бледнеет сильнее, хотя Владу казалось, что уже некуда, и так был похож на лист бумаги, даже румянца на щеках не виделось. Кукольные огромные глаза с пушистыми ресницами почти не моргают, смотрят на мужчин с нескрываемым ужасом, а грудная клетка у него замирает без движения, кажется, он совершенно забывает, что иногда людям все же нужно дышать. Взгляд от парня оторвать почти нереально, слишком уж он необычный, на куклу похожий, слепленную искусным мастером с очень специфичным вкусом, и Влад не отказывает себе в желаниях, смотрит на него без зазрения совести в упор, в глаза заглядывает, пытается вытянуть какую-то информацию привычным методом сканирования, но на дне радужки лишь мелькает что-то тенью, а новых знаний в голове у чернокнижника не прибавляется.       Как дед и говорил, Дима оказывается неразговорчивым, по крайней мере он даже не поздоровался с ними, лишь хлопал молча глазами, смотрел на экстрасенсов с неподдельным ужасом, каким-то абсолютно животным и всепоглощающим, и сжимал то и дело длинными белыми пальцами свои ноги, охваченные в кольцо рук. Влад в комнате парня себя чувствует отчего-то очень неуютно. Глаза начинают бегать по сторонам в попытке зацепиться за что-то кроме чужого лица, отмечают наклеенные на стену бумажки, которые при близком рассмотрении оказываются рисунками и застывает, пропадая в их изучении слишком надолго, неприлично даже как-то. С желтеющих листов на него смотрят чьи-то глаза из темноты графитового карандаша, жутко так смотрят, будто на жертву, на лакомый кусочек торта, который так и хочется запихнуть в рот и проглотить, не жуя. С соседних листов глядят птицы, черные, похожие на воронов, важные и хладнокровные со своими глубокими и безжизненными глазами-бусинами, с приглаженными перьями и закрытыми клювами. С других листов выглядывают привычные пейзажи вокруг дома — кладбище да кресты, скрюченное старое дерево и сухие ветки, бьющиеся в окно. В целом в этих рисунках нет ничего преступного, обычные каракули, причем довольно симпатичные, человека, пережившего почти что ад на земле, но вот бесятине его эти каракули даже нравятся. Собственный демон за спиной урчит довольно, ближе подходит, из-за плеч Влада выглядывает, желая поближе подойти, посмотреть, почувствовать что-то известное только ему. Череватый его одернуть хочет, но не успевает, — Дима на кровати весь дёргается вновь, взглядом впивается в пространство за спиной чернокнижника, весь потом холодным покрывается, а после отползает в угол кровати и стен, зажимается в нем и смотрит на Влада с ещё большим страхом, будто видит то, чего обычные люди видеть совершенно не должны.       — Слушай, понимаю, что это очень тяжелая тема, но мы правда хотим помочь и спасти невинных людей от этого психопата. Мы тебе не причиним вреда, просто поговорим, хорошо? — Олег, кажется, даже не замечает, как Дима смотрит за спину Череватого, ближе подходит, стул тянет из угла комнаты и садится на приличном расстоянии от кровати, чтобы не пугать больше нужного их единственного свидетеля. Взгляд серых глаз ползет по рисункам на стене, на губах расплывается учтивая улыбка, а Владу от таких метаморфоз становится как-то даже тошно. Умеет же Олег на публику играть, умеет делать вид, что он приличный человек, умеющий подбирать правильные слова и с правильным взглядом говорить правильные вещи, — Это ты нарисовал? Красиво так, в художке учился?       Ответа не следует, Дима лишь смотрит своими черными глазищами то на Олега, то на Влада, будто ожидая подвоха, губы пухлые поджимает в страхе и дышит кое-как — то быстро, то слишком медленно. Владу кажется, что их разговор не обернется ничем. По крайней мере, Матвеев не похож на человека, с которым можно построить хороший конструктивный диалог, из которого можно выведать хоть какую-то информацию о случившемся. Конечно, винить его в этом будет глупо, парень в таком юном возрасте пережил такой ужас, но и терять время тут совершенно нет желания. Пусть Шепс попытается контакт наладить с ним, Влад в это не полезет, будет рассматривать рисунки, комнату, плевать в потолок и думать о том, почему в Мерячке нет церквей или часовен. Эти мысли хотя бы как-то убивают скуку, правда бесятине не нравятся. Та, наоборот, похоже, к Диме испытывает куда больше интереса, чем нужно, смотрит на него, чуть ли не пожирает демоническим цепким взглядом, все подступиться ближе пытается, но хозяин одергивает вовремя, не дает даже шагу в сторону их потенциального помощника сделать. В груди ворочается неприятное чувство, которому найти объяснение не получается, но и выкинуть его из головы не получается, сколько бы чернокнижник не пытался. Дима дернулся так, будто на его демона отреагировал, на его движение. Это необычно, это странно, но нельзя отрицать и тот момент, что, живя на кладбище в таком жутком городке, тот мог и понахвататься чего-то экстрасенсорного.       — Мои, не учился. Сам пытаюсь, тут художки нет, — неожиданно Дима заговаривает. Дергаются от хриплого и тихого голоса и Олег и Влад, явно не ожидавшие, что парень так быстро начнет им отвечать. Думалось, что тот им вообще ни слова не скажет за все время их беседы, но, видимо, разговор о рисунках действительно играет на руку, позволяет Матвееву чувствовать себя не таким обреченным, не таким использованным в своих целях. Олег на его ответ лишь улыбается шире и кивает, благодарно сверкая серыми глазами. Влада тошнит все сильнее.       — Ну ты вообще крут, раз сам научился. А меня научишь? — Влад не сдерживает смеха после этой фразы Олега. Научить? Его? Да не смешите, все, чему его можно обучить, так это зеркала бить для ритуалов и свечки жечь в правильной последовательности. О рисовании или, не дай бог (Владу все еще смешно с этой прицепившийся к нему фразы), тактичном молчании даже мечтать не стоит, — Я что-то смешное сказал? — Олег бросает недовольный, сверкающий злостью и раздражением взгляд на Череватого и еле держит себя в руках, чтобы не выгнать мужчину из комнаты. Шепс пытается парня разговорить, получить хоть какой-то кредит доверия в его глазах, а Влад все не унимается, ржет и лишь зубы скалит в улыбке, даже не пытаясь чем-то помочь.       — Да вообще угар, ты и рисование? Ещё чё попросишь? Балету не учишься, Поттер? — Влад ещё громче смеётся, чуть ли не сгибается пополам от хохота, слезы с уголков глаз вытирает и все никак успокоиться не может. Угораздило же Олега ляпнуть такую глупость. Конечно, все ради дела, но мог бы и что-то более реалистичное придумать, а не рисование, в котором мужчина был полным нулем. Он и палку ровно не нарисовал бы, даже будь в руках у него линейка, остро заточенный карандаш и нарисованная на листе линия, как пример.       — Вообще не смешно, блять, харе ржать! Ты можешь хотя бы час спокойно просидеть без своих комментариев? Я один должен работать? — Олег, ожидаемо, раздражается, но Череватый не унимается, смеётся дальше, абсолютно забывая о том, для чего они тут вообще все собрались. Напряжение слишком долго копилось, чтобы теперь его не сбрасывать таким лёгким способом, как смех над бредовым предложением Шепса. Дима же смотрит на них двоих своими огромными темными глазами с пушистыми ресницами с каким-то странным интересом на дне радужек, расслабляется даже, выглядит не таким зажатым, как несколькими минутами ранее.       — Вы не ладите, да? Тогда почему вместе работаете? — вопрос неожиданно повисает в воздухе, Влад перестает смеяться, вновь утирает с щек слезы и выпрямляется полностью, бросая на парнишку заинтересованный взгляд. Разговорился немного, это к лучшему, а также оказался поразительно проницательным. Конечно, понять, что они не ладят, можно было достаточно легко, но не каждый вслух и напрямую может об этом сказать. Олег на чужие слова лишь тяжело вздыхает, вновь переключая все свое внимание на их потерпевшего. Владу это только на руку, меньше в свою сторону претензий услышит.       — Да, есть такое. В следующий раз расскажу, почему, хорошо? — последнее бросает на чужой вопросительный взгляд, получает в ответ кивок темноволосой головой и вновь улыбается уголками губ, в надежде, что так расположит парня к себе, сможет вытянуть из него хоть какую-то информацию о случившемся, а Влад лишь сдерживает желание похлопать в ладоши такой актерской игре. Олег специально кидает затравку на следующую встречу, специально говорит о следующем разе, чтобы иметь возможность без труда вновь попасть к Диме, уточнить что-то или вновь допросить, — Так ты поможешь нам? Расскажешь, что видел?       Дима тут же вновь закрывается, словно по щелчку пальцев принимает закрытую позу, в угол спиной вжимается и опускает взгляд в кровать, нервно переминая длинными бледными пальцами покрывало с замысловатым узором. Оно уже выцвело из-за времени и стирок, но по внешнему виду все ещё казалось мягким и уютным, совершенно противоположным всему остальному дому, в котором даже экстрасенсам было не по себе. Влад все наблюдает, вновь глаз отвести не может от парня: ловит глазами дрожащие ресницы, ловит еле заметно шевелящиеся в неслышном шепоте губы, бегающий туда-сюда взгляд и ходящую ходуном грудную клетку. Ещё немного погодя замечает капельку пота, скатывающуюся по виску, замечает покусанные в кровь губы и клубящийся на дне глаз ужас. Неожиданно за спиной что-то трещит, словно скребётся по деревянной стене, Влад оборачивается, глазами шарит по помещению, но не замечает ничего, кроме старого зеркала с трещинами и небольшого комода с вещами, когда взгляд возвращает обратно, видит уже перепуганного до смерти Диму.       — Эй, эй, тебя так скрипы что ли напугали? — включаться в диалог он особо не хотел, не думал, что вообще что-то кроме упрёков в сторону Олега скажет, но почему-то чужой страх въедается под кожу липким, тягучим медом, течет в венах вместо крови и заполняет каждую клеточку тела собой. Почему-то чужой страх побуждает действовать, толкает защитить, убедить, что это просто шорох в старом доме, который уже на ладан дышит, еле доживая свой век, — Да не ссы так, у вас тут мошки у двери целой кучей летали, так что и мышки должны жить. Прости, но в доме откровенный свинарник, честное слово, — поймав на себе испепеляющий взгляд Шепса, чернокнижник лишь плечами пожимает. Что правда, то правда, на первом этаже все было в ужасном захламлении и, немудрено было, что в таком беспорядке и мыши с крысами могут завестись. Однако, комната Матвеева наоборот была очень чистой, убранной, совершенно отличной от всего остального, что они тут с Олегом видели.       У Димы глаза просто огромные, нереально большие, такие, каких у людей, наверное, быть не может. Влад шаг ближе делает, видит, что и Олег пытается поближе подобраться, но Матвеев дёргается, вжимается в угол как в спасательный круг и смотрит своими глазами-блюдцами то на них двоих, то в сторону зеркала. Перепуганный, дрожащий, совершенно непохожий на обычного человека двадцати одного года, он вызывает в груди странный порыв защитить и уберечь, увезти из умирающей Мерячки и показать нормальный город, в котором можно жить, а не выживать. Правда байка про мышей не работает, а порыв приходится придушить, закрыть подальше, чтобы не вырвался и не превратился в жизнь. Ему просто жалко парня, а жалость — чувство отвратительное и неправильное. Жаль может быть собак и кошек, которые свое бедственное положение исправить не могут, людей быть жалко не должно, так думает Влад, оставаясь на месте и приглушая свое желание броситься к Диме и начать говорить какую-нибудь поддерживающую чушь вновь. Пусть этим лучше займётся Олег, у него это получается много лучше.       — Тише, понимаю, что тема сложная, что тебе страшно, но мы должны помочь другим ребятам, которые могут стать его жертвой, — Олег выжидает недолго, пока Дима немного успокаивается, вновь начинает сыпать своими просьбами и уверениями, смотрит на парня сочувствующе, улыбается поддерживающе, и, кажется, парень оттаивает, видя в серых глазах настоящее желание помочь хоть чем-то их беде, — Ты не торопись, говори, все, что помнишь. Нам любая информация может помочь.       — … — губы Димы приоткрываются в порыве что-то сказать, но тут же закрываются, словно у рыбы, выброшенной на берег, на дне глаз мелькает что-то напоминающее чувство вины и сожаления, будто он ничем им помочь не может, будто этот разговор им никак не пригодится и только отберёт такое важное время, — Я мало что помню из того дня, — слова ему даются будто через огромные усилия, приходится их вытягивать из себя, выдавливать, чтобы сказать хоть какое-то более-менее связное предложение. Олег не торопит парня, молчит и кивает, а Влад становится где-то рядом с зеркалом и просто наблюдает за всей этой картиной, не в силах отделаться от странного чувства, похожего на дурное предчувствие. Он будто бы что-то упускает, но понять не может, сколько бы не пытался, — Я задержался в библиотеке, вроде бы, домой пошел поздно и хотел сократить путь, а в одном из переулков был он… — тут парень стопорится, взгляд затравленный, перепуганный поднимает на мужчин и больше вновь не может и слова из себя выдавить. Губы сохнут в одно мгновение, дыхание сбивается, и Влад даже с расстояния прекрасно видит, как по лицу скатываются капли холодного пота. По собственной коже уже бегут мурашки, страх ощущается на каком-то другом, уже подсознательном уровне, неожиданно для самого себя чернокнижник случайно поглощает часть чужих эмоций и понимает, какой ужас творится в душе у их выжившего. Все органы будто разом окутывает волной холода, ледяного ужаса, непонимания, непринятия, желания сбежать и спрятаться, закрыть глаза, поставить руки над головой уголком и по-детски наивно крикнуть «Я в домике!», лишь бы спастись, лишь бы не попасть в руки этому чудовищу, от которого уйти живым было невозможно.       — Не торопись, все нормально, ты сейчас не там. Помнишь, как он выглядел? Хотя бы какие-то приметы, — Олег двигается ближе, в глаза темные заглядывает, пытаясь своими методами вытянуть часть информации, мысленно просит ему открыться, но Дима закрывается только сильнее, взгляд переполненных ужасом глаз опускает в кровать и больше голову не поднимает, погружаясь в тот ужасающий день, разделивший всю его жизнь на до и после.       — Он был высоким, может, чуть выше, чем я, — Дима заговаривает лишь спустя несколько минут, глаз не отрывает от пледа, от стены не отстраняется и весь сжимается, будто стараясь превратиться в один небольшой комочек, — На нем было что-то чёрное, он сливался с темнотой, я мог только глаза различить. Они такие… яркие были. Светлые. Как будто белые. Выглядело очень жутко. И голос у него был жуткий, хриплый, как будто он давно не разговаривал ни с кем. Больше ничего не помню, честно, — на последних словах Дима срывается, головой качает из стороны в сторону словно болванчик, трясется весь, глаза перепуганные поднимает на экстрасенсов и брови заламывает умоляюще, прося больше не расспрашивать, не задавать вопросов. Олег прикусывает язык.       — Да уж, негусто, — Влад же не молчит тактично, как это делает Шепс, смотрит на Диму внимательно и цепко, пытается понять, не утаил ли тот чего-то, не замолчал ли в важный момент, но по темным глазам считать этого не может. Весь Матвеев для него какой-то слишком пустой и непонятный, слишком закрытый, слишком неразборчивый, хотя снаружи вот наоборот достаточно эмоциональный, чуть ли не плачет, рассказывая о той страшной ночи, — Помнишь, что он говорил? Ну хотя бы пару слов, было бы полезно.       — Не помню, — Дима вновь головой мотает из стороны в сторону, смотрит на Влада долго, губы поджимает, видя, как чернокнижник бровь приподнимает, явно видя маленькую ложь, явно чувствуя, что от него что-то пытаются скрыть, может даже и не намеренно, но скрыть. Долго их битва взглядами не длится, парень весь сдувается будто бы, отводит взгляд в сторону, вновь утыкается глазами в плед и вздыхает обречённо, сдается под тяжелым взглядом чернокнижника, — Я плохо разобрал слова, но там было что-то похожее на: «Ежели будет денница, значимо будет и гроб». Там было что-то еще дальше, будто стих, но я не помню, правда, — Влад лишь довольно кивает головой, теперь то парень не врёт, действительно больше не помнит, глаза поднимает на экстрасенсов и трясется лишь сильнее, будто действительно что-то лишнее сказал, чего говорить не должен был. Что-то тут, конечно, не так, думается Череватому, но что конкретно, понять он не может.       — Ладно, спасибо тебе большое, отдыхай, мы зайдём к тебе ещё потом, постарайся пока вспомнить что-то ещё, — на первом этаже слышится шуршание и скрежет, дед Димы вернулся, а это значит, что им пора бы и уходить. Олег улыбается поддерживающе парню, кивает в знак прощания и встаёт со стула, убирая тот на место. Влад двигается за ним следом к выходу, тянет за собой нечисть, которая уходить совершенно не хочет, бесится и упирается. Он только повернуться хочет и посмотреть зло на сущность, но не успевает, запястья касается что-то теплое, опоясывающее, и ему не сразу удается понять, что это рука Димы.       — Только не говорите ему о том, что я вам рассказал, прошу, — Дима шепчет, еле губами шевелит, но Олег и Влад его слышат, переглядываются друг с другом, кивают головами молча, обещают без слов, что не скажут, а после покидают комнату, закрывая за собой дверь. Влад неожиданно чувствует, что будто бы закрывает не дверь, а решетку в клетку маленького зверька, оставляя того на растерзание тигру.