Caduceus

Running through the parking lot

He chased me and he wouldn't stop

Tag, you're it, tag, you're it

Grabbed my hand, pushed me down

Took the words right out my mouth

Tag, you're it, tag, tag, you're it

tag, you're it — melanie martinez

      — Мерячение — этноспецифическое психическое расстройство, разновидность истерии, характерная для народов Восточной Сибири вплоть до второй половины XX века. Название болезни произошло от якутского слова «мерячить» — быть одержимым, безумным, — карандаш стучит о стол в такт словам, глухой звук удара дерева о дерево отлетает от стен почти что невыносимым эхом.       — Нахуй ты это читаешь сейчас? — Олег поднимает недовольный взгляд, буквально силой заставляет себя оторваться от наспех приготовленной яичницы. Вкуса он не чувствовал, перед глазами все ещё стояли картинки разодранных молодых людей, красным на веках отливало их органами и лёгкими, черным зияло место, на котором обычно у людей находится сердце, но даже несмотря на это есть хотелось, желудок требовал, казалось, если он не засунет в себя хотя бы что-то, то точно свалится в голодный обморок минут через десять. А Влад решил, видимо, что сейчас самое время включиться в процесс, начать работать на ночь глядя, поэтому и обложился фотографиями трупов, их описаниями и в интернет залез, совершенно не обращая внимания на человека, который перед ним вроде бы поесть пытался и хотел отвлечься от всех подробностей этого не самого приятного дела. В целом, можно было бы посчитать это за изощренную месть, правда Череватый действительно выглядел увлечённым процессом, оттого и цыкнул недовольно на то, когда его так невежливо прервали.       — Тебе разве не интересно, чё означает название? — Влад стреляет в ответ темными провалами радужек, смотрит недолго, а после вновь утыкается в свой излюбленный телефон, который Олега, если быть честным, бесит просто неимоверно. Остается надеяться, что скоро закончится интернет или опять пропадет связь, потому что в ином случае мужчина в гаджете может провести безвылазно и сутки, ища совершенно бесполезную для них сейчас информацию. Были бы силы, Шепс продолжил бы спорить, но последние крупицы усилий сейчас уходят на запихивание в себя безвкусной еды, так что он просто молча смиряется с чужой полуночной активностью, продолжая запихивать в себя яичницу и надеясь, что через десять минут все просто не выйдет обратно приступом тошноты, — Сам же говорил, что хочешь быстрее закончить, — если быть честным, первым об этом начал ныть сам Влад, но для красоты собственного эго можно и приврать. Олег лишь закатывает на это глаза, ничего нового в их отношениях и разговорах, все настолько привычно и заучено до дыр, что скоро можно будет просто наперед предсказывать чужие слова и эмоции, ответы на претензии и вопросы. Вроде бы и плюс в расследовании, понимать они могут друг друга с полуслова, а вроде бы и минус, понимают они друг друга только тогда, когда начинают ругаться, а это им явно ничем не поможет поймать психопата, решившего перебить всех оставшихся в деревушке молодых людей.       За окном стремительно темнеет, свет на кухне безумно тусклый, но жаловаться глупо, им и так предоставили жилье без какой-либо платы. Олег смотрит в окно, на кривые деревья и темнеющее небо, пока Влад опять начинает что-то искать в интернете, вошедший уже, видимо, в рабочий азарт. Они затащили вещи в дом всего то час назад, весь день просто проходив по небольшому городу в поисках новых свидетелей. Влад ныл почти без остановки, жаловался на жару, на холод, на неприятное липкое ощущение постороннего взгляда на своей коже и просто не мог остановиться в причитаниях. Лишь иногда мужчина затихал, словно погружаясь в собственные мысли, вспоминая о чем-то своем, интересном и захватывающем, и тогда Олег облегчённо выдыхал. Те редкие десять минут казались ему настоящим раем на земле, не меньше, а уж если эта благодать длилась минут двадцать, то Шепс готов был прямо сейчас идти в церковь и читать молитвы, лишь бы эта блаженная тишина никогда не заканчивалась. Правда, сколько бы усилий в поисках свидетелей они не прилагали, день нельзя было назвать продуктивным. Люди на контакт не шли, смотрели затравленно, перепугано, будто цепные псы сидели за своими оградами, молчаливо лаяли и не подпускали близко, словно им не помочь хотели, а обокрасть и оставить без последних грошей в кармане. Эта настороженность вроде и была понятна, все же Олег и Влад тут чужеземцы, но и вызывала вопросы. У них тут людей направо и налево жестоко убивают, а они даже помочь не хотят, лишь смотрят со стороны своими дикими глазами и безмолвно осуждают за каждый шаг. Долго это продолжаться не могло, Влад просто достал своим нытьем, жара совсем стала невыносимой, а ощущение постороннего, холодного присутствия, не уходило ни на секунду, становилось лишь более ощутимым даже на физическим уровне, поэтому они решили, — решил конечно же Олег, мнения Влада тут никто почему-то не учитывал, — что им пора отдохнуть, да и день уже заканчивался, пора было хоть немного расслабиться. Так они и оказались в домике, любезно одолженным им Ильёй, с немного покосившимся крыльцом, но в целом довольно сносный внутри, даже две комнаты разных было, чтобы они вдвоем друг друга точно не поубивали, пытаясь спать на одной кровати.       — Мерячка… Назвали корабль так, что он аж сразу потонул, — Влад все же откладывает телефон в сторону, все свое внимание переводит на кучу листов с материалами дела, которые они захватили из полицейского участка, возвращаясь с окраины города к машине. Сейчас на их столе красовались все эти ужасно портящие аппетит фотографии и словесные описания тех зверств, которые творил маньяк. Олегу есть совсем перехотелось, стоило только бросить взгляд на бумажку с изображением тела первой жертвы. Нахуй, потом поест, сейчас это просто невозможно, — Каждый раз через две недели, думаешь, есть какой-то смысл? Манну копит все это время? Или там, у него график такой? 14 через 1. Может это вообще ничего не значит? — Влада работа над делом явно веселит, у Олега от всего этого начинается нервный тик. Ему никогда не была понятна эта сторона Череватого — азарт, бесконечное желание покопаться в ненужных деталях, игра в рулетку — правда или нет, поможет или придется выкинуть доказательство в ящик как ненужную безделушку. Это почти зависимость, как игромания, только с людскими жизнями и проблемами. Влад всегда хочет выделиться, всегда хочет быть лучше остальных, всегда ищет обходные пути, а не идет по той дорожке, которую протоптали ему другие. Так было всегда, и от этого у Олега в груди только сильнее бурлит от недовольства и ненависти к тому, с кем раньше мог часами сидеть в одном помещении и чувствовать только комфорт и спокойствие. Сейчас слово «комфорт» — последнее, о чем думает мужчина, находясь рядом с Череватым.       — В нумерологии это число двойственности. Типа, противоположности — добро и зло, свет и тьма, — тарелка скребёт по потертому столу, вилка звенит о ее края, стоит только Шепсу отодвинуть ее подальше. Раз аппетита нет, а Влад решил впервые серьезно подойти к делу, пусть и не без своих глупых шуток, то нужно тоже влиться в обсуждение. Такое редкое рабочее настроение у Череватого ценить мужчина научился ещё в первые годы их отношений, потом такого можно не дождаться и за несколько недель. Если сейчас не собраться, потом придется вновь слушать чужое нытье, искать подход к тому, кто как бы деньги получает за использование своих способностей, и молиться всем, кому только можно, чтобы чужое детское мышление хотя бы на пару часов отключилось, оставляя место профессиональным способностям и довольно пытливому уму, пусть признавать последнее и не очень приятно. Влад действительно был специалистом своего дела, мог легко найти то, что у других не получалось отыскать месяцами, а то и годами, мешало лишь почти всегда отсутствующее желание что-то делать.       — Давай только без магии чисел, окей? Все эти ваши таро и астрология тут не помогут. Вряд ли наш психопат любит раскидывать картишки по вечерам, — Влад от чужих слов лишь отмахивается, глаза закатывает так, что ещё чуть-чуть и они точно останутся в черепе. Помощь принимать он тоже не любит. Зачем тогда спрашивает, если сразу любую идею отметает? И Шепс ведь каждый раз ведется, отвечает на вопросы, в ответ получая насмешки и сарказм, словно несмышлёный щенок играет с рукой, которая его в следующую секунду ударит, как тысячу раз до этого. То ли привычка наступать на все грабли, раскинутые на дороге, то ли безрассудство и отвага, непонятно, что им двигает каждый раз, когда он пытается чем-то помочь тому, кому эта помощь и не нужна вовсе. «Помоги себе сам» — любимый девиз Череватого по жизни.       — Как будто у тебя есть хоть какие-то другие идеи по этому поводу, — огрызаются друг с другом они уже на автомате, Олег даже не замечает, как это выходит, просто привычка, вынесенная за годы отношений и превратившаяся в едкую рутину после расставания. Он тут вроде бы помочь пытается, но Владу все не нравится, чужое мнение всегда неправильное, собственное — абсолют. Хочется Саше позвонить и отказаться от дела, уехать отсюда, разойтись по своим квартирам и больше никогда не видеться, только вот совесть протяжно гудит где-то за ребрами, не дает сглупить и сбежать, словно издевается над ним, тихо шепча на ухо: «Ты не сбежишь, не сможешь, вам придется работать вместе». И права же чертовка, очень права. Жалко уже людей становится, не оставишь их, не сможешь совесть утихомирить, если уедешь, потому что никто больше помогать в эту дыру не поедет.       — Да ты сам подумай. Тут абсолютно все как из старого мира выползли, они ни сном, ни духом, что в Москве бабы таро раскидывают и по пять тыщ за расклад берут, — мыслями Череватый вновь возвращается к религии, вспоминает о деде Димы, вспоминает о том, что тот говорил про молитвы, а после вновь задумывается о небольшой несостыковке. Не дает ему покоя эта мысль весь день, периодически приходит в голову и застревает в ней, жужжит на ухо шершнем или осой, улей плетет из сомнений и немых вопросов, которые все никак времени не выдается задать, — Дед Димы же говорил, что они молиться будут, получается, они православные?       — Получается так, и что с того? — смотреть на фотографии убитых нет сил, смотреть на Влада уже противно, насмотрелся, поэтому Олег просто рассматривает их небольшую кухню с электрической плиткой на две конфорки, маленьким холодильником и обилием шкафов с покосившимися дверцами и облупившейся краской. Где-то в углу висит паутина, их сосед, паук с тонкими длинными лапами, смотрит с нее как-то совсем недружелюбно, чувствует, наверное, что его отсюда скоро выгонят, по крайней мере, убраться точно стоит, иначе они тут просто задохнутся от количества пыли. Дом пошарпанный, уставший от жизни, но явно не самое худшее, что им могли предоставить, со слабым светом от ламп как-то проживут, с двумя конфорками тоже, да и лето сейчас, не зима, не замерзнут от сквозняков и плохого утепления. Жаль только, что холод тут периодически могильный ползет по ногам, а не погодный, с ним смириться будет гораздо сложнее.       — В городе нет ни одной церкви, даже часовни, да и название жуткое, не православное какое-то, — Владу кажется это все странным, что уж тут говорить про отсутствие церкви, если ему банально от взглядов местных неуютно, правда эта маленькая деталь все никак не выходит из головы, оттого и кажется все более и более важной, пусть вроде бы и никак не относящейся к расследованию. В православной деревушке нет церквей или часовен? Так может она и не православная вовсе? Об этом стоило бы поговорить с местными, по крайней мере, это то, что отчего-то поселяется в голове у чернокнижника и выходить не собирается, словно тонкая ниточка, ведущая его к ответу, к решению загадки. Демон за спиной довольно урчит, Олег перед ним лишь цокает языком. У Шепса чужие странные, не относящиеся к расследованию никаким боком мысли вызывают лишь очередной приступ тошноты и неприязни. Им убийцу искать надо, а не думать о том, почему это в городке нет ни одной церкви.       — Это прям так важно? Думаешь, у них есть деньги на постройку церкви? Если хочешь, спроси потом у местных, в кого они тут верят, меня больше интересует наш психопат и духи, которые даже на призыв не откликаются, — последнее интересует не только Олега, Владу мертвые тоже не откликаются. Нет, посторонние приходят, на кладбищах и у своих домов стоят незримыми для окружающих тенями, шепчут что-то и руки могильно холодные тянут к чернокнижнику, а вот нужные молчат, даже не появляются, не откликаются на зов, сколько бы мужчина не пытался, как бы их не приманивал, — Даже самоубийцы приходят, а эти то почему нет… — Олег действительно выглядит озадаченным, это совсем не обычное поведение душ, такое не происходит каждый день, да что уж тут говорить, это не происходило с медиумом никогда. Кажется, у Влада внутри даже что-то екает от такого подавленного вида бывшего возлюбленного — поджатые губы, отстранённый почти прозрачный взгляд в стену и сжатые в кулаки руки, напряжённая шея и проступающие вены под вмиг побледневший кожей. Такой Олег отчего-то впивается в память грузом ответственности и собственных ошибок, бесконечной виной за что-то не сделанное, что-то неправильное и грязное, что-то совершенно отвратительное, что вспоминать не хочется до сих пор. Вина жрет изнутри, и Владу приходится заставить себя отвести взгляд, чтобы не позволить ей сожрать себя. Не сейчас, слишком рано.       — Мне тоже не отвечали, даже моя бесятина их не вытащила. И Дима этот странный… Будто Толика видел, так дернулся, что у меня чуть сердце не остановилось у самого, — кто вызывал не меньше вопросов, так это Дима. Единственный выживший, единственный, кого спасли, поседевший за ночь парень, будто чумной для других детей и совершенно закрытый от тех, кто хочет ему помочь. И эта просьба, брошенная перед их уходом, сказанная с мольбой и блестящими от ужаса и слез глазами… Было что-то не так в Мерячке, что-то совсем не так. И было что-то не так с Димой. Не хотелось бросаться пустыми обвинениями, не хотелось даже думать, что он мог быть как-то связан с убийцей, оттого ему и повезло выжить, просто не было сто процентной уверенности, что парень им все рассказал сегодня. Что-то скрыл, это чувствовалось в потяжелевшем воздухе, в каждом нервном и дерганном движении Матвеева, слышалось в его мольбе и виделось в огромных, переполненных болью глазах. Дима был странным, Мерячка была странной, люди в ней были не менее странными, и от всей этой какофонии странностей уже хотелось блевать, а они тут меньше суток провели, что будет, если расследование затянется? Влад думает, что просто сойдет с ума.       — Чё ты так к этому Диме прикопался? Весь день себе что-то под нос о нем бурчишь, какой он подозрительный и странный. Человек еле от смерти спасся, оставь его пока в покое, — чужая резкая одержимость единственным выжившим казалась не менее странной, чем тот парнишка с огромными глазами-блюдцами и почти отсутствующим дыханием. Конечно, Олегу тоже хотелось бы узнать побольше об этом парне, но подогревать азарт Череватого собственным интересом было чревато тем, что они просто зациклятся на детали, так и не сумев разглядеть картину в целом. Дима Олегу казался просто несчастным человеком, попавшим в ловушку собственных страхов и психопата, напугавшего его. Не каждый день встречаешься с тем, от кого еще никто не сбегал, оттого чужая закрытость и молчаливость и кажутся совершенно нормальными, обоснованными. Поговорить с ним придется еще не раз, но явно не сегодня и не завтра, после таких разговоров стоит дать время человеку прийти в себя, да и своих забот у них еще хватает.       — Блять, окей, не хочешь говорить о том, что он странный, давай поговорим о другом. Нахуя этому психу сердца? — из тел пропадало из раза в раз лишь одно — сердце. И то ли это был такой странный акт любви к своим жертвам, оставить у себя частичку того, что когда-то давало им жизнь, то ли что-то более неприятное и противное, имеющее более скрытый подтекст. Если бы это был каннибал, он бы забирал более «мясные» части тела, забирал бы куда больше, чем обычное сердце, но тут все было явно не так, как в обычных делах с психопатами, этот был куда более странным и загадочным, — Может у него какой-то фетиш? Травма детства? — в любом случае, сколько таких психопатов ходило по земле? Сливко, Головкин, да их и по пальцам не пересчитать, закончатся быстро, а маньяки еще останутся. И у каждого был свой фетиш, от которого они строили убийства, по которому выбирали жертв и который стал для них идеей фикс. Может и у этого было что-то подобное? Неразделенная любовь, травма детства, связанная с сердцем или еще что. Информации было слишком мало, чтобы думать о чем-то конкретном, но все лучше, чем просто перебирать фотографии жертв и молча пытаться с ними связаться, не получая ответов.       — В христианстве сердце — место обитания Бога, — сам того не понимая, Олег вновь толкает Влада к мысли о том, что религия тут играет не последнюю роль. За ниточку вновь дёргают, издалека раздается звон, будто кричащий: «Бинго! Ты на правильном пути!», но смысла в этом Влад так и не улавливает, не может все никак за эту нитку зацепиться, скользит пальцами по ней и падает вновь вниз, к самому началу. Церковь, сердце, молитвы — все это уже набатом шумит в голове, звенит храмовыми колоколами, в нос забивается ладаном и крепче уживается в уставшем от дня работы мозге. Олег льет масло в огонь, распаляет то, что пытался недавно затушить, и Влад закономерно взрывается в своей привычной манере откидывая листы с фотографиями на стол и с усилием проводя ладонями по лицу.       — Опять про христианство… Ты надо мной издеваешься?! Сам сказал не думать о Диме, его деде и христианстве, и сам же сейчас вкидываешь эту хуйню про Бога? — Влада это начинает раздражать. Мысли из головы не уходят, даже тише не становятся, стоит их только попытаться заглушить, как Олег сразу же тут как тут, вновь начинает подхватывать идею, разгонять ее дальше, описывать свои мысли и загонять чернокнижника в очередные сомнения. Все это неимоверно бесит — Влад чувствует себя абсолютным нулем, новичком, не понимающим, что делать дальше и как вести расследование. Все слишком сумбурно и непонятно, Олег делает только хуже своими догадками и случайно вкинутыми мыслями. Хватит, ему нужно проветриться, иначе он точно свихнется, — Я на кладбище.       Олег лишь удивлённо приподнимает бровь. Не Влад ли ныл, что не собирается идти на кладбище сегодня? Он вроде отдохнуть хотел и вообще к делу относился скептически, видимо, этот Дима, их единственный выживший и свидетель, действительно чем-то зацепил мужчину, раз тот даже пренебрег отдыхом. Идти следом за Череватым Шепс не стал, лишь молча понаблюдал, как тот собирает сумку, запихивая туда всего и побольше, накидывает на плечи ветровку и выходит из домика, погруженный полностью в свои мысли, совершенно не замечающий ничего вокруг. Встань перед ним Олег сейчас, врезался бы, настолько отстранённым от настоящего мира тот выглядел. В целом, это даже неплохо, грех жаловаться, когда чернокнижник действительно начал чем-то дельным заниматься. Да и побыть одному сейчас хотелось просто неимоверно сильно, может выдастся возможность и поработать в тишине. Стоило вновь попытаться призвать духов, либо хотя бы найти их родственников, авось повезет и хоть кто-то что-то скажет, потому что сейчас, в самом начале их расследования, все было просто сумбурно разрозненно и, казалось, не существовало ни единой зацепки кроме того, что сказал Дима. Да и то зацепкой назвать скудное описание и пару фраз было сложно. У них не было ничего, что могло бы помочь в расследовании, это напрягало.       У Влада в голове полный сыр-бор. Ему бы понять, почему отсутствие церквей и православный дед Димы его так напрягают, почему пазл не складывается, сколько бы он не крутил детали и не переставлял их местами, но не получается, словно мороком окутанный разум просто не дает шагнуть дальше в размышлениях. Демон за спиной лишь угрюмо молчит, даже кладбище будто бы его не прельщает, а перспектива работать только делает все хуже, непохоже на Толика, но Влад даже уже не удивляется такому исходу, все равно в этой Мерячке нет ничего нормального и адекватного, даже собственный бес начал вести себя как истеричный ребенок с перепадами в настроении каждые две минуты. Православие в такой глуши без единой часовни, ни одной иконы в доме Матвеевых, — конечно, они не рассмотрели каждый угол, не зашли в каждую комнату, но сомнения никуда из головы не выходили, лишь крепли, — вообще ничего, что отсылало бы к христианству, Череватый не заметил, на Диме не было крестика или кольца, какие обычно носят, если цепочка неудобная и мешается. Запутанно и непонятно, странно и совсем без ответов. В какой-то момент, по пути к кладбищу, Влад даже начинает думать, что это бред, что такая мелочь им совершенно не поможет, но уверяет себя следующим днём спросить у жителей поподробнее о том, что тут происходит в плане религии. И в более маленьких деревнях люди собирали деньги на постройку часовни, а батюшка у них был самой привилегированной профессией, так почему же тут нет ничего.       Холодный ветер облизывает лицо, по коже бегут мурашки, короткие волосы встают дыбом, и, подняв глаза от земли, Влад наконец понимает, что дошел до кладбища. Их тут два, одно у дома Димы, другое недалеко от въезда в Мерячку. Странно, конечно, село то небольшое, а кладбищ аж два, но это даже удобно, не хотелось работать рядом с домом Матвеевых, там совсем неуютно было, совсем бесятина с ума сходила, а надгробия выглядели как-то по-особенному жутко. На улице уже стемнело, приходится напрячь зрение, фонарей то нет в округе, чтобы рассмотреть могилы детальнее. Все покосившиеся, с гнилыми крестами и поросшими мхом памятниками, то тут, то там сухие деревья тянут когтистые лапы к земле, что чавкает при каждом шаге, прогибается и будто мнется от чужого веса. Пахнет приторно, сладко, гнильцой, и приходится сморщиться, остановиться на секунду и перевести дух, чтобы не стошнило. По окраинам к земле гнется сухая трава, абсолютно безжизненная в самом начале лета, шелестящая от каждого дуновения ветра, покачивающаяся в такт сухим веткам деревьев. Глаза ползут по темным памятникам, в темноте вычерчивают силуэт — статуя ангела, плачущего, со сложенными крыльями, покрытыми мхом и плесенью. Ангел будто смотрит на него поверх своих сложенных в мольбе рук, своими безжизненными, выточенными из камня глазами впивается в того, кто пришел осквернить их захоронения, но молчит, не препятствует, просто укоряет. Влад даже чувствует укол вины, приходится от ангела отвернуться, но даже так мертвый каменный взгляд ощущается на спине липким дегтярным пятном. Кладбище неприятное, отталкивающее, но все ещё лучше того, что рядом с домом у Димы находится. Тут противно, но не настолько, чтобы сбегать, по крайней мере, Влад старается взять себя в руки и отвлечься на мысли о деле, о работе, о собственном демоне, ощетинившемся и будто готовым в любой момент броситься куда-то вперёд, вновь отчего-то поменявшем настроение.       Среди могил и сухих деревьев бродит Влад долго, духи, вылезающие из-под слоя земли, выглядят все одинаково безлико и молчаливо, смотрят темными провалами глаз в сумерках на него как на чудака, отчего-то решившего прогуляться ночью на кладбище, безумца, не понимающего, чем такие прогулки могут закончиться для обычного человека. Хорошо, что он человек не обычный и прекрасно знает, что делает. Ни одна могила не зовёт его к себе, словно все тут немые и не заинтересованные, они понимают, что Череватый их видит, сталкиваются с его темными глазами своими блеклыми, абсолютно пустыми и лишенными жизни, видят его бесятину за спиной, но не просят помощи и не зовут к себе, лишь наблюдают со стороны, словно дети в зоопарке на диковинное животное глядят. К молчаливым взглядам душ добавляется все еще осуждающий и ярко ощутимый взгляд статуи, по спине бежит холодный пот. Владу становится не по себе, мурашки не сходят, кажется, они уже покрывают все его тело, а желание уйти и не работать сегодня становится сильнее с каждой секундой, но ногу обдает могильным холодом, земля чавкает сильнее, прогибается под кроссовками в выемках и будто проглотить его пытается. Вроде не болотистая местность, но напоминает настоящие топи с провалами и подземными водами, в которых утонуть или увязнуть — легче легкого. Бросив взгляд на землю, мужчина сталкивается с упавшим крестом и фотографией старушки, смотрящей на него с блеклого пластика абсолютно пустыми, мертвыми рыбьими глазами. Раз остановили, значит работать будет тут.       Все раскладывается на автомате, начитка уже вызубренная, совершенно привычная и знакомая, только в этот раз огня больше, бинты с трупов пахнут сильнее обычного, и ощущение чужого взгляда на собственной спине сильнее и неприятнее. На зов демон откликается довольно, урчит сзади, рокочет грудным звуком, по ногам своим жаром ползет, ступни обжигает, Влад готов поклясться, что слышит, как сущность его чавкает землёй, причмокивает облезлыми, совершенно бескожими губами и растягивает их в жуткой улыбке, раздвигая лицевые мышцы и сверкая черными провалами глаз в ожидании. Покойники собираются более охотно, чернокнижник и сам не понимает, чего хочет добиться от этой работы, просто собирает информацию, хоть что-то пытается узнать у мертвых, хладнокровно и безжизненно осматривающих его, обступающих со всех сторон и глядящих на него блеклыми радужками. Он приказывает говорить, когда кто-то подходит ближе, смотрит в глаза старушки, вставшей из могилы на его зов, старается не морщиться от вида ее разорванного живота и выпадающих на землю кишок, которые та собрать ладонями окровавленными пытается. Она лишь бескровно шевелит губами, словно рыба, выброшенная на берег, за собственные внутренности хватается сильнее, пальцами сдавливает их так, что те чавкают оглушительно громко, и к горлу у Влада подкатывает тошнота. Упругие, красные, будто лианы они опутывают ее пальцы, пульсируют, словно в теле бесплотного призрака все еще бьется сердце, и скользят по рукам все ниже и ниже, отблескивая влажно кровью в тусклом свете луны. Он вновь приказывает говорить, смотрит в глаза, — только в глаза, нельзя смотреть ниже, иначе стошнит, — и та бросает кишки свои на землю, те с хлюпающим звуком подскакивают на почве, чавкают своей гнилостной массой, пока бабуля встаёт на них одной ногой, подходя ближе, а после руку левую вытягивает, показывает окровавленным пальцем куда-то в сторону, все ещё не произнося ни слова.       Это мерзко, приходится наклониться, чтобы взять в руки икону, спрятанную за зеркалом, а после двинуться в указанное старухой место, между тем взгляд сам собой падает на мерзкую кучу кишок, блестящих и будто свежих, покрытых слизью и кровью, извивающихся в странных конвульсиях и пачкающихся в сырой земле, пропитанной их же кровью. Влад уходит от своего места работы, но перед глазами все ещё маячат чужие кишки, сзади вновь слышится чавканье, видимо, старуха вновь их пытается собрать и запихнуть в себя. Мерзко, мерзко, мерзко! Демон шепчет на ухо, что ее зарезали, что ей выпотрошили живот, и Влад отмахивается от этой ненужной информации, это совсем не то, что ему сейчас нужно. Ноги несут сами, бесятина толкает в правильном направлении. Влад почти бежит мимо надгробий и упавших крестов, топчет редкие цветы, такие же засохшие, как деревья и трава, старается не смотреть в сторону статуи ангела, потому что ее взгляд он до сих пор ощущает кожей, старается не слушать чавкающие звуки собираемых старухой кишок. В носу свербит от запаха гнили, сердце болезненно ухает и сжимается в груди, окруженный бесчисленным количеством духов, Череватый чувствует себя отчего-то слишком уязвимым, собственный демон не помогает даже капли уверенности в себе обрести.       Хочется сбежать, безумно хочется просто сбежать отсюда. Ноги чавкают громче, вязнут в кладбищенской земле с удвоенной силой, стоит только подойти к указанному месту — под огромным сухим деревом одинокая могила с покосившимся деревянным крестом. Ее обступают духи, но держатся они на приличном расстоянии, к ней не подходят даже самые смелые, те, кому интереснее всего наблюдать за чернокнижником. Что же, раз ему сюда показали, значит надо тут поработать, пусть желания что-то делать почти и не осталось. Икона опускается на корни дерева, то скрипит страдальчески, но другое совсем привлекает внимание Влада — земля рыхлая, совсем свежая, будто могилу копали недавно, а вот на памятнике дата с прошлого столетия. Пальцы сами зарываются в землю, перебирают ее рыхлые комья, откапывают пару сантиметров и натыкаются на что-то дряхлое, но явно похожее на гроб. Разве закапывают гробы так близко к поверхности? Всего-то пара сантиметров почвы, видимо, поэтому тут так и воняет гнилью, сладким запахом разложения и трупом. Из-под земли тут же вылазит старик с фотографии, смотрит молчаливо на Влада, все ещё ничего не понимающего и не осознающего, а после руку к груди расстрелянной прикладывает, за кулон странный хватается, какой-то ритуальный, что ли. По крайней мере, Влад успевает заметить на круглом большом основании выгравированный темный рисунок, чем-то напоминающий руны. Стоит запомнить и потом спросить у кого-нибудь, что это означает. Чернокнижник поднимает взгляд выше от расстрелянной груди и сжатого в крючковатых пальцах кулона и замирает в не менее сильном ужасе, чем до этого, когда увидел старушку у прошлой могилы.       Лицом назвать то, что у старика выше шеи находится вообще нельзя — разорванные куски плоти свисают кровавыми ошметками, держатся на каких-то связках из последних сил, открывают кровоточащие мышцы и носовые пазухи, чернеющие в полутьме кладбища, где-то во всей этой дыре шевелится язык, на нижней челюсти блестят остатки зубов, глаз за этим ужасом почти не разобрать. Все выглядит так, будто неудачливый самоубийца пытался застрелиться, засунув ружье себе в рот, но, к сожалению, выжил. Влад такое, к собственному сожалению, на просторах интернета видел немало. Лицо старика шевелится в немом движении, язык ворочается в дыре лица, щелкает о развороченное небо, со всего этого ужаса стекает алыми струйками кровь, капает на чужие потертые ботинки, булькает и хлюпает в чужом горле, пока земля чавкает этим звукам в такт, почти с музыкальной точностью. Влад вновь пытается заставить духа говорить, пытается не слушать то, как противно хлюпает кровь, как ей вторит мерзким чавканьем земля, и только со второй попытки узнает пару слов: «Забрали… Гай». Разобрать что-то безумно сложно, дух почти мычит, языком щелкает и стонет от боли, а у Влада только сильнее тошнота к горлу подкатывает. Таких уродливых духов он уже давно не видел, если вообще когда-то и видел нечто подобное. Пазлы складываются в голове с таким натяжным скрипом, что в висках начинает пульсировать болью, Влад морщится, к иконе своей возвращается, в землю ладонью упирается, чтобы не упасть, под ней хрустит древесина гроба, а в нос вновь бьёт запахом гнили и разложения, рвотный позыв сам собой застревает в горле, ещё чуть-чуть и его точно стошнит.       — Блять…       Других слов не находится, перед глазами все мутнеет, словно морок ложится на его уставший и напряженный мозг, в висках шумит кровью, земля чавкает призывно, убаюкивающе, вторит булькающей в чужом горле крови, пока сзади раздается чавканье подбираемых старухой кишок, а спину прожигает осуждающий взгляд статуи ангела. Влад пытается заставить себя равномерно дышать, на собственные руки смотрит с непониманием и немым вопросом, оглядывает подступающих все ближе и ближе духов, вдыхает вновь против воли запах гниения и жмурится, стоит только чавканью земли под его ладонями стать громче. Оно звучит оглушающе, почти невозможно расслышать за ним завывания ветра или голосов мертвецов, оно просит чего-то, зовет к себе, земля буквально молит его о чем-то, молит довериться ему, молит пойти на поводу, и заледеневшие вмиг пальцы совсем неожиданно для самого мужчины начинают разрывать рыхлую землю. Она комьями летит в разные стороны, пачкает одежду, падает на зеркало, мажет по бинтам на запястьях под довольное улюлюканье демона за спиной. Влад совершенно не понимает, что творит, он роет и роет, словно одержимый раскапывает сантиметр за сантиметром, пока крышка гроба не становится видна в лунном слабом свете, а одеревеневшие пальцы не хватаются за ее края. Гвоздей нет, их выкорчевали и выкинули, судя по оставшимся от них следам, оттого истлевшая и почти сгнившая крышка поднимается легко и без усилий, в нос сразу же ударяет яркий запах разложения, а глаза цепляются за бесконечное количество личинок, все ещё копошащихся где-то в черепе и глазницах давно умершего человека. Мерзко, все еще очень мерзко, а осуждающий взгляд ангела только больнее врезается в спину. Влад боится повернуться, кажется, она смотрит на него, хотя должна быть повернута к другой стороне кладбища. Грязной ладонью мужчина закрывает нос, морщится от неприятного запаха и наклоняется ниже, чтобы рассмотреть тело получше, вглядывается в дух перед собой, что все так же стоит, сжав кулон на шее, и отмечает, что похоронен он в той же одежде, в какой и стоит сейчас перед ним. Правда вот, на шее у трупа кулона нет, есть только след, не такая истлевшая одежда на том месте, где он был.       — Сука, что я творю, — осознание приходит не сразу, грязные от земли руки трясутся от холода, разрытая могила зияет темной пастью зверя, труп на него смотрит абсолютно пустыми глазницами, черви копошатся вместе с личинками там, где должны быть глаза, кости черепа, которые люди пытались собрать перед похоронами, сейчас раскиданы по деревянному гробу. Все, что осталось от прежнего человеческого вида — клочки истлевших волос и уставшая одежда, превратившаяся уже почти полностью в бесполезную ветошь. Наваждение постепенно отходит, Влад чувствует, как сердце больно сковывает судорогой, а демон сзади только смеяться начинает громче, — Какого хуя ты меня заставил это делать?! Это статья, ты не в курсе?! — возмущаться уже поздно, дело сделано, а вопросов меньше не стало. Если бабка показала сюда, если дед, лишившийся амулета своего или украшения, хрен знает, что висело на его шее, ничего не значили для дела, значит бесятина его просто надурила, решив поиграться с и так спутанным сознанием. В любом случае подумать об этом Влад решает потом, утром. Сходит к Илье, спросит, не было ли замечено, чтобы кто-то раскапывал и расхищал могилы, но сегодня на этом явно стоит закончить. На сегодня слишком много впечатлений, ему и так будут сниться кошмары, пора хотя бы перестать подкидывать им новые сюжеты.       Завершив ритуал и откупившись от собственной довольно алчной бесятины, Череватый буквально сбегает с кладбища, даже гроб не закапывает, лишь крышкой прикрывает сгнившее тело, все равно приведет сюда потом и Шепса, и Илью, потому что все это неспроста, да и не ему же одному страдать, пусть хоть кто-то еще тут почувствует то, что чувствовал он. Его бесятина любит поиздеваться, но это уже край, вряд ли бы он стал именно так измываться над ним лишь бы потешить собственное эго. Ноги несут домой, хочется помыться, Влад буквально ощущает, как от него несёт гнилью и разложением, от каждого шага слышит чавканье кладбищенской земли, за каждым поворотом видит молчаливый силуэт, а в каждом отливе лунного света на асфальте видит кишки старухи, которые та все пытается собрать в руки. Дыхание спирает, но дверь их домика кажется спасением от всего этого ужаса и сумасшествия, что творится вокруг. Влад буквально влетает в дом, поворачивается, чтобы дверь закрыть поплотнее и замирает — где-то впереди, у калитки чужого дома, стоит нечто, темный силуэт с блестящими белыми глазами, с темными перьями, бликующими от луны и ехидным оскалом острых зубов.       Они смотрят друг на друга, молча, без единого движения, чавканье в ушах становится только громче, запах гнили забивается в ноздри с такой силой, что сдержать тошноту становится почти нереально, ещё чуть-чуть и Влада действительно стошнит на пол. Силуэт не двигается, смотрит молча с оскалом, улыбается так, будто нашел себе новую игрушку, будто все это только начало, его живот расходится в стороны пластами, из него вываливаются органы, кишечник гирляндой свисает вниз, чавкает так оглушительно, что хочется ладонями уши зажать, лишь бы хотя бы немного заглушить его, вонь становится просто невыносимой, а глаз все не отвести, существо, совершенно точно не чья-то душа, руку когтистую вытягивает, пальцем указывает, как та бабка на кладбище, только не в сторону, а на него, прямо на Влада, прямо на его сердце. Лицо, темное, с оскалом, разъезжается, пластами с него сходит кожа, зубы падают к ногам существа, земля с радостью чавкает, поглощает их, пока в разинувшейся пасти не начинает ворочаться язык — длинный, извивающийся, он облизывает голову существа, проводит кончиком по бледным, белым глазам, заползает под глазные яблоки, ползет куда-то внутрь, в сам череп. Эта сущность над ним издевается, но все, что может сделать чернокнижник — сжаться от страха, закаменеть от того ужаса, что накатывает волнами на его тело. Паника стучит бешеным сердцем в висках, во рту сухо до невозможности, даже слюну сглотнуть не выходит, ещё совсем немного и Влад просто упадет в обморок. Из развороченного рта сущности выливается кровь, она бурлит в горле в такт чавканью земли, и Влад слишком поздно ощущает, как под его собственными стопами начинает смягчаться пол. Там уже не доски, там могила с рыхлой землей и оскверненный кем-то труп старика. Мерзость, мерзость, мерзость!       Существо делает шаг вперед, перед лицом хлопает входная дверь, Олег смотрит на него с ошеломлением и немым вопросом, а Череватый наконец может сделать судорожный вдох. Его тошнит, его просто ужасно тошнит, а в ушах все ещё чавкает земля и чужие внутренние органы, от него все ещё несёт трупами и приторно сладким запахом разложения. Не заметить это, наверное, почти нереально. Ступор никуда не уходит, Влад просто не может понять, что с ним происходит, почему так громко бьется его сердце, почему так сухо во рту, почему его так пугает эта сущность, почему собственная бесятина молчит, прячется, словно нашкодивший ребенок. К чему здесь церкви и храмы, к чему православие, к чему молчащие духи, к чему чавкающая земля и разрытая могила, к чему чертов похищенный кулон и странное ощущение постороннего присутствия. Влад не хочет признаваться даже самому себе, но он в ужасе, он в паническом ужасе после этого похода на кладбище. Ему хотелось просто развеяться, но все стало только хуже, теперь голова нескончаемо гудит, ком тошноты почти перекрывает доступ кислорода в легкие, а в ушах не стихает неприятный звук чавканья. От его одежды так сильно воняет гнилью, что ощущение складывается, будто Череватый с тем трупом в обнимку в могиле лежал. Хотя, может так и было, теперь ни одному своему воспоминанию мужчина не доверяет.       — Ты чё делал на кладбище? Что там такое? — Олег делает шаг ближе, за плечи трясет мужчину, надеется, что тот в себя придет, но у Влада глаза просто бешеные, огромные, абсолютно незнакомые. Такого его ещё Шепс не видел, от такого Череватого у него мурашки бегут и дыхание спирает. Даже представить страшно, что могло привести опытного чернокнижника в такой ужас. Он трясет его сильнее, ещё пару раз для уверенности, ловит на своих серых глазах чужие черные, огромные от ужаса и непонимания, сжимает пальцами плечи дубовые и все ждёт ответа, но у Влада получается только рот молча открывать, звуков из горла просто не выходит. Влад просто не слышит чужих слов, в его ушах все еще булькает кровь и чавкает земля, — Чё произошло, Влад?! Ты весь в земле, что ты там делал?! — крик вроде срабатывает, мужчина выглядит более осознанным, моргает пару раз ошалевшими глазами, пару вдохов глубоких делает и смотрит на Олега уже не так, как минутой ранее, не с таким всепоглощающим ужасом, даже его плечи немного расслабляются под ладонями.       — Помойся со мной, иначе я просто ебнусь, не хочу один оставаться, — от такой просьбы даже внутри все сковывает, Олег просто не знает, как на такое реагировать, он смотрит на Влада непонимающе, мнется всего несколько секунд к собственному же удивлению, а после кивает. Что-то явно произошло, Череватый не прикалывается в своей манере, не шутит и не пытается поиздеваться. Он действительно в ужасе, он действительно напуган так, что дышать не может, и это явно что-то ненормальное. Всегда готовый к работе, всегда собранный и знающий, что делать, сейчас Влад больше походит на ребенка, увидевшего ночной кошмар. Это нельзя так оставлять, по крайней мере, ещё что-то человеческое в Олеге осталось, и такого Влада ему безумно жалко. В ушах у Шепса мольбой отдается чужая просьба, у Череватого — чавкает могильная земля.