Caduceus

«Любовь не сцена из драмы, где двое плачут от счастья Это шрам на запястье, что прячут от мамы под длинными рукавами Спешишь на свидание к принцу, любопытные лица торчат из карет Но ровно в двенадцать дворец превратится в психбольницу»

расскажи мне о любви — грязь, лсп

      Старая, чугунная, с желтыми, мерзкими на вид следами налета ванная никогда бы раньше не привлекла Влада. По нему и не скажешь сначала, но он был довольно брезгливым человеком, который даже пить из одной бутылки с малознакомым человеком не станет. Единственное, непонятно было, откуда это пошло — из бедного детства, где все приходилось делить с братьями и сестрами, где жить приходилось в полуразваленном доме в крохотной деревеньке, или вытекло уже из профессии намного позже. Стоит ли трогать руками все, что дают ему люди? Стоит ли пить из одной бутылки с тем, чьи намерения тебе еще не известны? Кто знает, что это за вода или вещь, кто знает, что с ней делали. Становиться самому себе врагом хотя бы в этом аспекте совершенно не хотелось. И предложи кто-то Владу помыться в подобной ванне раньше, он бы скорее плеваться начал и пошел мыться под проливным дождем, рискуя заболеть и сдохнуть от пневмонии, чем залез во что-то подобное — мерзкое, старое, использованное до него сотню раз непонятно как и зачем. Но это раньше, это в нормальном состоянии, без панического ужаса, застрявшего в груди гулким сердцебиением, это тогда, когда у него есть выбор и желание его делать. Сейчас ему глубоко все равно, сейчас он просто сидит почти в кипяточной воде, от которой пышет паром, а кожа покрывается красными пятнами, колени обнимает отчего-то все ещё невыносимо холодными руками и смотрит в синюю облезлую плитку с черным грибком по краям полностью отсутствующим взглядом. Вместо бульканья воды, вместо отзвуков капель, падающих с подтекающего крана, он слышит только бесконечное чавканье.       Чавк, чавк, чавк.       Перед глазами вновь плывет образ старухи с выпадающими наружу блестящими кишками. Красными, влажными, извивающимися в крючковатых пальцах и все норовящих выпасть на землю.       Чавк, чавк, чавк.       Вот и старик смотрит на него своими блеклыми глазками-пуговками, пока под ними разорванное в клочья лицо. Язык ворочается в дыре лица, цепляется за остатки зубов, ребристое небо, выпадает оттуда, где раньше были щеки.       Чавк, чавк, чавк.       Рядом с чужим крыльцом существо, ехидно скалящее пасть, указывающее на него пальцем и повторяющее за каждым покойником травмы. Сначала оно черное, с перьями и светящимися глазами, потом превращается в старуху с торчащими наружу кишками, потом в старика без лица и в итоге вновь становится собой.       Чавк, чавк, чавк.       ЧАВК, ЧАВК, ЧАВК.       Это просто невыносимо, Влад жмурит глаза, но звук никуда не уходит из черепной коробки, лишь гульче отражается от стен, лишь громче становится, отскакивая от кафеля и возвращаясь, отскакивая и врезаясь в барабанные перепонки с такой силой, что виски проламывает мигренью от боли. Ещё чуть-чуть и мужчина просто начнет биться головой о стену, слышать это мерзкое чавканье просто невозможно, это сводит с ума, это не даёт услышать даже собственные бесперебойно кричащие мысли. За всем этим омерзительным чавканьем он даже не слышит, как хлопает дверь ванной, настолько оно оглушающе громкое. Олег приносит полотенце и одежду, складывает все на небольшую покосившуюся тумбочку в углу крошечной комнаты, взглядом окидывает мужчину в ванной каким-то совсем печальным. Это больно, это страшно — видеть Влада таким. Шепс давно привык к сумасбродному, активному, кусачему Череватому, которому палец в рот не клади — по локоть откусит руку. Шепс привык к тому, что даже в самые тяжёлые моменты жизни на лице его бывшего мелькала улыбка. Пусть натянутая, пусть лживая, но улыбка, оттого видеть мужчину таким сейчас просто невыносимо. Влад потерянный, перепуганный, хотя скорее даже в животном ужасе, с абсолютно отсутствующим взглядом. Это не давно знакомый и выученный до каждого жеста человек, это — его странная и пугающая тень, черный силуэт на одном из зданий Хиросимы после взрыва ядерной бомбы.       — Не сваришься? Может ещё кипятка налить в ванну? — в голосе ни капли настоящей издёвки, просто не знает Олег, как разговаривать с Владом в таком состоянии. Пытается вести себя как обычно — шутит, сарказма выдает побольше и надеется, что получится хотя бы немного привести в себя чернокнижника. Не помогает. Влад не реагирует. Максимум на его лице дёргается бровь, и от собственной небольшой неудачи у Олега начинает сжиматься что-то в животе, — Что там произошло? — это, наверное, некрасиво — спрашивать о таком сразу после произошедшего, но держать в себе детское любопытство и прикрытый им панический страх невозможно. Ему нужно знать, что именно довело Влада до такого состояния, почему он сейчас выглядит не лучше покойников, которых им весь день показывали на фотографиях, почему на его лице нет даже тени знакомой лживой улыбки.       Влад рассказывать не хочет. Не потому, что боится за Олега, не потому, что не хочет, чтобы кто-то пережил что-то подобное, он просто эгоистично не хочет вспоминать то, что видел на кладбище, то, что видел прямо перед их домом, то, что видит прямо сейчас перед закрытыми веками и слышит в беспокойном журчании воды в ванной. Жаль, что так они далеко не уедут, жаль, что скрывать вечно не получится и рассказать все равно придется. Это не то, что можно скрыть, не очередной его запой, от которого можно просто отшутиться, не очередное исчезновение Олега на неделю, на которое можно пофигистично закрыть глаза.       Чавк, чавк, чавк.       Ты сам ведь знаешь, что все тобой увиденное похоже на бред сумасшедшего?       Чавк, чавк, чавк.       Думаешь, он поверит, что это имеет какое-то отношение к делу?       Чавк, чавк, чавк.       Он даже не хочет подумать о религии, вопрос о которой не выходит у тебя из головы весь день.       ЧАВК, ЧАВК, ЧАВК.       Земля чавкает в такт его сомнениям в голове, Влад буквально ощущает, как голова пульсирует синхронно с этими мерзкими звуками, пока в нос вновь забивается запах гнили. Это все похоже на затяжной кошмар. С самого начала, с самого их приезда в Мерячку Влад не может отделаться от этого чувства нереальности, чувства, что вокруг все просто ему кажется, что все это обычные галлюцинации, не более. Гребанные декорации тупого ужастика с отвратительно глупым концом, в котором они все умрут. Только вот сон не заканчивается, вода обжигает кожу слишком реально, сердце замирает в такт чавканью слишком больно, а Олег, сидящий рядом с ванной на корточках, смотрит на него слишком внимательно и цепко. Говорить не хочется, чавканье все никак не затихает, сомнения никуда не уходят. Единственная мысль перевешивает в пользу того, чтобы все-таки открыть рот и рассказать — если не расскажет, точно окончательно сойдет с ума. Переносить все это в одиночку просто невозможно.       — Мне кажется, что тут точно что-то по нашей части, — голос сипит, отчего-то сорванный и глухой, отражается от кафеля ванной, искажается в жалостливых и трагичных нотках. Влад, уставши, закрывает глаза, боль в висках становится невыносимой, стоит только ещё раз вспомнить о том, что он увидел на кладбище. Эти мерзкие картинки его не отпускают, крутятся перед глазами цветным калейдоскопом из красного и черного, чешут ноздри сладостным запахом гнили и разложения, под кожу забираются мурашками и могильным холодом. Если они отсюда выберутся, придется идти к психиатру, а ведь он только недавно покончил со всем этим, — Завтра возьмём Илью и пойдем на кладбище, кто-то недавно там разрыл могилу и снял кулон с покойника.       Лицо Олега вытягивается, меняется мгновенно, мрачнеет, искажается немым вопросом, Влад, посмотревший на него в этот момент, выглядит настолько серым и потухшим, словно чёрно-белая фотография, выцветшая по истечению времени, с заломами в виде морщинок и темными пятнами под глазами, что становится даже жутко. В тусклом освещении крохотной ванной мужчина выглядит как самый настоящий покойник, и от одного только взгляда на него у Шепса по коже бегут мурашки, забираясь куда-то в волосы на затылке и заставляя дернуться от неприятного ощущения расползающегося по коже могильного холодка. Они смотрят друг на друга молча, но, что удивительно, без привычного напряжения, словно на какие-то пару часов все их разногласия исчезли, просто испарились, оставив после себя лишь лёгкую нотку горечи и привкус кислых воспоминаний на языке. Владу не хочется рассказывать о том, что произошло, но он говорит, безэмоционально, безжизненно, абсолютно потерянно, спотыкаясь лишь на деталях, затихая, стоит только шуму в ушах стать сильнее. Стоит только пресловутому чавканью вновь его оглушить. Смотреть на Шепса нет сил, голова отворачивается сама собой, взгляд упирается в стену, пальцы скребут по коленям, царапают бессознательными движениями кожу, опускаются в горячую воду, но не согреваются даже немного, все такие же холодные, заледеневшие и негнущиеся, словно пальцы мертвеца. Влад не знает, что сейчас происходит в голове у Олега, на лицо его старается не смотреть, боится увидеть, что весь его рассказ посчитали сумасшествием, боится, что ему не поверят. Из крана вновь капает вода, рассказ заканчивается на сущности, на хлопнувшей перед его лицом двери и со стороны Олега не слышится никакой реакции ещё пару минут. В конце концов, Шепс тяжело, почти судорожно, вздыхает.       — Пиздец, — других слов у него нет, это все звучит как кошмарный сон, как фильм ужасов, и Олегу сложно поверить во что-то подобное так быстро. Мысли крутятся вокруг чужих слов бешеной каруселью, сплетаются и расплетаются в различных вариациях, пока серые глаза усердно рассматривают чужой профиль на предмет лжи. Не находят ничего. Ни слегка прищуренных глаз, ни дергающегося уголка губ, ни нервного тика или странного подергивания руками. Нет ни одного шанса, что в своем рассказе тот мог обмануть. Влад не врёт, такой испуг не подделать, такое состояние не сыграть, точно уж не чернокнижнику, у которого актерство заканчивается на лживых улыбках и пофигизме, — Думаешь, та сущность, которую ты видел, связана с этими убийствами? — собственный голос звучит как из-под воды, уши закладывает, воображение рисует описанные картинки, и вместе с запахом гнили, все еще исходящем от Влада, к горлу подкатывает ком тошноты. Это просто омерзительно, будь Олег на месте Череватого, его бы стошнило еще на кладбище, непонятно даже, как тот держится, чтобы не опустошить желудок.       — Не знаю, но это точно не обычный бес. Это что-то намного хуже, — они сталкиваются глазами, Влад своими черными радужками буквально впивается в душу, смотрит так, будто все свои чувства передать пытается, будто хочет перенести весь свой ужас на Олега, чтобы он точно понял, почему эта ситуация точно не может быть случайной, точно не может быть обычным совпадением, — Я до сих пор слышу, как чавкает земля, — губы, мертвенно бледные, растягиваются в истерической улыбке, Влад действительно выглядит как человек, который сошел с ума, но Олег ему верит, чувствует, что мужчина ему не врёт. И очень надеется в этот момент, что вера его в этот раз не подведёт, как тысячу раз до этого.       Ванная вновь погружается в молчание, Влад отводит взгляд, впивается своими отстранёнными помутневшими глазами в воду, дышит через раз, а Олег все смотрит на него, как на мутанта, сбежавшего из Чернобыля. Привыкнуть к тому, что Череватый может быть и таким — потерянным и напуганным, — так быстро просто невозможно. Да, они видели друг друга в абсолютно разных состояниях, но то, что происходит с Владом сейчас — просто какой-то апогей всех возможных его эмоций. Такого лица у него не было ни в одной из их ссор, ни при их расставании, ни в сложных ситуациях на совместной работе. Это что-то абсолютно новое и непривычное, что-то абсолютно нетипичное, выводящее из себя, рушащее хрупкое равновесие, установившееся между ними и заключающееся в правиле — сарказм и никакого насилия. Непонятно, как общаться с таким Владом, как его поддерживать, как вообще можно к нему подступиться, чтобы не ухудшить и так шаткое положение человека, увидевшего, кажется, намного больше, чем нужно. Это ещё Череватый немного отошёл, оклемался, потому что до ванной Олег его буквально тащил, взвалив на себя большую часть веса мужчины, одежду помогал снимать и в воду запихивал, пока тот лишь пустым взглядом пялился в стены, все ещё не понявший и не принявший произошедшего. И тогда Шепсу даже представить было сложно, что могло произойти, чтобы тот так сильно поменялся, теперь понимал, сам бы, наверное, тоже в ужасе был от увиденного. Обычно все покойники приходят в нормальном виде, в таком, в каком жили, а не в каком умерли — без разорванных животов и лиц, без свисающих до земли кишок и ворочающегося между ошметков плоти языка. Конечно, многие показывали свои увечья, если экстрасенсы просили, но в самом начале никто и никогда не приходил к ним в таком виде, от которого хотелось блевать или бежать подальше без оглядки.       — Давай мыться и спать, потом поговорим об этом, — Олег окидывает взглядом их запас из шампуней и гелей для душа, выбирает что-то с наиболее ярким запахом, надеясь, что это перебьет хотя бы немного тот сладкий аромат гнили, что исходит от Влада. Глядя на это, Череватый лишь благодарно сверкает глазами, чувствуя, как теплом в груди разливается давно забытое ощущение, напоминающее о хороших временах.

***

      Влад видит себя со стороны — чуть более молодого, лохматого и покрасневшего, с глупой и довольной улыбкой на лице, с блестящими от чувства собственной вседозволенности глазами, с грязной, извалянной в земле одежде и абсолютно бесстыдного. Влад видит со стороны Олега— взмыленного и трясущегося от злости, сжимающего до белых костяшек пальцы в кулаки, в домашних шортах и растянутой футболке, с бешеными от гнева глазами и ходящими под кожей желваками. Сначала он ничего не понимает, просто смотрит, как эти двое перед ним застывают в разных позах, как то и дело рты людей открываются, но ни звука из них не выходит. Похоже на немое кино, пантомиму без особого смысла, но навевающую болезненные воспоминания. Когда это было? Не та ли эта из их последних ссор в качестве пары? Похоже, что так, по крайней мере, все очень напоминает тот день, когда между ними пробежала черная кошка, а может даже целая сотня таких вот черных кошек, ознаменовавших начало конца. Взгляд невольно отрывается от двух немых силуэтов, осматривает все вокруг, отмечая и другие детали. Их совместная квартира выглядит просто отвратительно — разбросанные по полу вещи, сломанный журнальный столик, разбитый телефон Влада где-то в углу гостиной, телевизор с огромной трещиной на экране, под ним расколотая ваза, рядом увядающие без воды цветы. Лилии, любимицы Олега. Владу они никогда не нравились, пахли слишком сладко, выглядели слишком невинно, означали чистоту. И все это никак не вязалось с образом Шепса. Вокруг просто настоящий хаос, но даже он не сравнится с тем, что сейчас творится в головах двух мужчин, стоящих друг напротив друга и что-то выясняющих. Череватый все ещё не слышит ни слова, даже шаг ближе делает, под подошвой кроссовок хрустят осколки разбитой чашки, но приближение ничем не помогает — все ещё тихо.       Могильная тишина напрягает, он ведь помнит, как все тогда было, как громко они кричали, как билась звонко посуда, помнит хлесткий отзвук пощёчины и боль на собственной щеке, так почему сейчас этого нет? От тишины неуютно, Влад весь начинает ежиться, вновь делает шаг ближе, хмурится, вглядывается в собственное лицо, в лицо Олега, отмечает, как неприятно выглядит сам для себя же. Такой довольный и гордый собой, чувствующий себя на вершине мира, при этом совершенно неправый, грубый, абсолютно не похожий на человека. Даже сейчас признавать собственную неправоту в той ситуации не хочется, не привык он к такому, но и язык не поворачивается назвать его поведение в тот момент правильным. Они сцепляются как дворовые собаки — кричат, но без звука, размахивают руками, только Влад чуть более вяло, все ещё не отошёл от того количества алкоголя, которое в себя залил. Зато у Олега с координацией все отлично, хорошо бьёт по второй щеке, со всей силы, со вкусом, с наслаждением. В ушах хрустит. Первый звук, услышанный из всего этого представления — хруст собственного сломанного носа. Его копия разворачивается по инерции, еле на ногах удерживается после удара, и Влад все пытается заметить на ее лице кровь, помнит же, что она была, но ничего не видит, лишь чувствует, как у себя уже под носом становится неприятно тепло и мокро. Пальцы сами нащупывают что-то влажное, стирают это что-то с усилием, а после появляются перед глазами с яркими разводами крови.       Сердце пропускает гулкий удар, во рту сохнет моментально, пить хочется так, будто он несколько дней проводил в запое, а голова гудит нескончаемо. Влад моргает часто и быстро, все пытается с себя это наваждение убрать, глаза поднимает на Олега и «себя», и тут же замирает. Их молчаливые копии отвлеклись от спора и выяснения отношений, теперь они были заинтересованы чем-то совершенно иным. Кем-то совершенно иным. Они смотрят на него, смотрят с широкими оскалами, кажется, можно все зубы пересчитать в улыбающихся ртах, с широко раскрытыми глазами, веки которых не прикрывают радужки, с абсолютно непонятной для Влада жаждой, с каким-то непреодолимым желанием и интересом, словно перед ними кусок мяса, а не человек. И это выглядит жутко, это выглядит так, словно Влад действительно сошел с ума, будто его собственный мозг не справился с теми событиями на кладбище и перестал отдавать отчет тому, что происходит вокруг. Шаг назад выходит непроизвольно, во рту копится вязкая слюна, но сглотнуть ее не получается, язык будто просто прилип к небу, им даже провернуть не получается, все его тело словно онемело за считанные секунды. Оскалы на чужих лицах все шире, зубы, почему-то острые на концах, словно акульи, буквально выпирают наружу, клацают друг о друга, скрипят эмалью, режут уши пронзительным неприятным звуком, от которого внутри все стягивается и сжимается в тугой ком. Нужно бежать — пролетает в голове стремительно, но Влад не может. Его ноги будто приросли к полу, тяжелые, налившиеся свинцом, они отправляют неприятные покалывания по всему телу на каждую попытку сдвинуться с места. Он смотрит, как оскалы тянутся дальше, когда копии понимают, что Череватый не может сдвинуться с места, как кожа в уголках их губ лопается, как щеки расходятся, рвутся, обнажая десна и оставшиеся за ними зубы, смотрит, как глаза этих двух наливаются кровью, сверкают безумством, истинным наслаждением от производимого собой эффекта. Влад наблюдает за тем, как их челюсти выходят из суставов, как они свисать вниз начинают, держась только на оголённых мышцах щек и тонких полосках связок, а после срывается назад, стоит только этим «людям» сделать шаг в его сторону.       Влад бежит, бежит так быстро, как только может, врезается в дверь квартиры, отпирает ее трясущимися руками, вылетает на подъездную клетку и бежит дальше, к лестнице. Ноги не слушаются, заплетаются, вязнут словно в трясине, скорость набрать не получается, сколько бы он ни пытался, и паника накатывает на него оглушительной волной. Один пролет за другим, мужчина даже не замечает, как пробегает этажей пять, не замечает, что задыхаться начинает от нехватки воздуха, замечает лишь чавкающий звук за своей спиной, который становится все громче и громче с каждой секундой. Ещё чуть-чуть и точно прозвучит прямо над ухом, еще чуть-чуть и чужие острые зубы точно начнут клацать рядом с его головой. Влад бежит, перепрыгивает по две и три ступеньки, совершенно не боится споткнуться, потому что то, что догоняет его сзади — гораздо страшнее, чем упасть и сломать шею. Ему хочется уже просто умереть от глупого падения, лишь бы только не останавливаться и не встречаться с этими существами, лишь бы только это чавканье не стало последним, что он услышит в своей жизни. Перед лицом неожиданно оказывается ещё одна дверь, руки все ещё не слушаются, и открыть ее получается только с третьего раза, когда чавканье за спиной становится почти оглушительным. Таким же оглушительным, как стук собственного сердца в ушах. Ему страшно, ему до сжатых в комок внутренних органов страшно, поэтому, стоит только двери распахнуться, Влад влетает в пространство на бешеной скорости и тут же врезается лицом в следующую дверь. Боль простреливает нос, кровь хлюпает в нем, неприятно стекает по губам еще более стремительным потоком, но сейчас совершенно не до этого, Череватый дёргает за ручку, отпирает дверь в считанные секунды и бежит дальше — к следующей двери.       Одна за другой, они буквально выстраиваются линией, преграждают путь, мешают набирать скорость, а чавканье все ближе и громче, все довольнее, словно тот, кто издает этот противный звук, уже знает, что Владу не убежать. В сторону не свернуть, мужчина неожиданно осознает, что бежит по узкому коридору, в конце которого всегда оказывается дверь. Одна, без выбора. И он утыкается в каждую, забегает во все, просто пытаясь сбежать от существа, непрестанно догоняющего его, издающего мерзкие звуки и представляющего его уже на своем обеденном столе. Дверь за дверью, Влад, кажется, сходит с ума, даже не замечает, как к крови, размазанной по лицу и текущей из его носа, прибавляются соленые дорожки злых слез на щеках. Он так хочет сбежать, он так неожиданно хочет жить, что это желание больно обжигает лёгкие недостатком кислорода и бьёт по вискам острой болью. Влад никогда ещё так сильно не хотел жить, как сейчас, пробегая одну дверь за другой, меняя один коридор на другой, слыша, как все ближе и ближе становится его смерть. Сил уже не остаётся, смирение не приходит, руки дёргают очередную дверь в каком-то злостном отчаянии, пока из горла рвется крик безысходности — заперта. Он не хочет умирать, он, черт возьми, хочет жить! Чавканье приближается, лёгкие горят невыносимо, ноги сводит судорогой, и резкое осознание того, что больше бежать не получится, бьёт куда сильнее под дых, чем запертая дверь. Да и бежать-то некуда. Паника превращается в истинную агонию, мужчина бьет дверь руками, долго и отчаянно, кричит что-то невнятное, матерится, к своим силам пытается обратиться, но все безуспешно, все просто бесполезно. Сил все меньше, больше пытаться открыть дверь нет никакой энергии, чавканье звучит уже совсем близко, и Влад решает, что хотя бы умрет достойно, лицом к лицу, увидит ту тварь во всей ее красе, посмотрит в ее блестящие от желания глаза, увидит в них свое отражение и даст ей знать, что не сдался. Она загнала его в тупик, так пусть получит свой приз — его тело, а вот душу ей он не отдаст.       Неожиданно, но твари за его спиной не оказывается. Коридор превращается в пустой зал — огромный и холодный, окружённый каменными безликими серыми стенами и без потолков, по крайней мере, их Влад не замечает, когда осматривает пространство на наличие того, кто за ним гнался. В полумраке помещения блестят лишь чьи-то белые глаза, и мужчина смотрит в ответ. Зло, с непринятием и отторжением, с немой угрозой, с бесконечным желанием жить и мыслью, что выиграть у твари не получится. Та лишь делает шаг вперёд, очерчивает в тусклом свете свой силуэт с темными перьями, блестит оскалом острых зубов, и теперь-то Влад узнает, кто перед ним. То же существо, что и перед крыльцом чужого дома. Сердце пропускает один удар, второй, а после пускается в сумасшедшую пляску, застревает комом в горле, пока глаза мечутся по силуэту. Воспоминания о том испытанном ужасе не покидают, лишь сильнее делают панику, острее делают боль от сведенных в ногах мышц и горящих от недостатка воздуха лёгких. Сущность перед ним меняется, становится полной копией Олега, смотрит на него серыми безликими глазами, но улыбается все также — жутко и дразняще. Меняется вновь, принимает облик самого Влада — ехидные черные глаза в ее исполнении жестокие и бесчувственные, оскал все на месте, лишь шире становится, вновь разрывая уголки губ. Сущность меняется вновь, но оставляет лишь глаза, в остальном образе человека не узнать — тело темное и покрытое перьями, за спиной пушатся черные громадные крылья, а вот глаза… Человеческие, знакомые отчего-то, но больной страхом и паникой мозг не может разобрать, чьи они. Влад точно видел их, видел не раз, но понять не может, сколько бы не всматривался. За спиной щелкает дверной замок, звук такой неожиданный, такой оглушительный, словно спуск стартового пистолета в гонке, что выбивает из колеи, мужчина чуть ли на месте не подскакивает от него, разворачивается стремительно, без раздумий поворачивается спиной к сущности, руку тянет к двери, но ее перед ним не оказывается. Вокруг только бесконечное пространство помещения. Над ухом тут же раздается довольное чавканье, сердце предательски замирает.

***

      Когда Олег просыпается — Влада рядом нет. Решившие, что больше ни за что и никогда не будут спать в одной кровати, этой ночью они молчаливо нарушили это правило. Шепс не хотел оставлять Влада одного, Череватый не хотел оставаться один. Это было выгодно обоим, это не имело иного смысла или подтекста, кроме как взаимовыгодное сотрудничество, и так было легче воспринять реальность, легче совладать с недовольной и уязвленной гордостью. Правда вот проснуться и не увидеть рядом Череватого скорее страшно, чем неприятно или хорошо. Зная, что с ним произошло вчера, оставлять его одного нет никакого желания, зная, какие он ни раз выкидывал приколы с попытками самоубийства, оставлять его без внимания кажется полнейшим бредом. Олег натурально паникует, окончательно просыпается за какие-то мгновения, комнату осматривает почти в истерике, с кровати подрывается, стоит только понять, что рядом Влада нет, а после бежит на поиски, все ещё немного сонный, растрёпанный и помятый. Если он не найдет Череватого дома в ближайшие десять минут… Олег не знает, что будет делать. Влад — взрывной и абсолютно не контролирующий свое поведение, стоит только эмоциям взять верх. Влад — жутко эмоциональный и эмоции берут верх над разумом гораздо чаще, чем того хочется. И сейчас его эмоции — оголенные провода страха, нависшие над грязной лужей реальности. Чуть дернись в сторону или опустись вниз — тряхнет током так, что мало не покажется.       Шепс пробегается по всему второму этажу их небольшого домика в каком-то полубредовом состоянии, обе комнаты рассматривает с доскональным вниманием, истерически дёргает каждую дверь, попадающуюся на его пути, осматривает шкафы, заглядывает под кровати, даже тумбочки рассматривает в собственном психозе, на первый этаж спускается, уже думая над тем, как брату объяснять будет, куда делся Влад, если так и не найдет его. А как он будет объяснять Саше, если с Череватым что-то случится, если он всё-таки закончит то, что пытался сделать уже столько раз? Влада надо было к кровати привязать, блять! Олег вообще не должен был спать после того, что ему рассказали, но нет ведь, опустился на подушку головой и сразу вырубился, даже защиту на дом не поставил, а ведь хотел. Собственное безрассудство бьет под дых болезненным осознанием сотворенных ошибок, которые могли привести к непоправимому. Что, если та сущность все же добралась до чернокнижника, что, если теперь Влада он не найдет никогда? Что, если Влада он найдет уже с раскрытой грудной клеткой и без сердца? Собственное сердце гулко ухает, падает куда-то вниз, в пятки, застревает там, болезненной судорогой проходится по всему телу, спазмами стягивает горло. Страшно становится теперь Олегу. Неожиданно сильно мужчина волнуется за того, кого поклялся ненавидеть всем своим существом, кто принес ему столько боли, сколько никто и никогда не приносил, кто разрушал его сотни и тысячи раз, кто изо дня в день своим отношением показывал, что любовь — грязная игра с целью получения выгоды. Но сколько бы дерьма ему ни причинил Влад, сердце все еще продолжает отчего-то адски болеть лишь от одной мысли, что сейчас Череватый может лежать на улице мертвый, с раскрытой грудной клеткой, без сердца и с открытыми, распахнутыми в ужасе глазами. И все это может быть только из-за него — безрассудно уснувшего и забывшего поставить защиту на их временное жилище. Олег осматривает весь первый этаж, дышит уже как загнанный зверь, за волосы хватается, сжимает их с такой силой, что в виски отдает иголками боли, паника становится почти невыносимой, сильной и оглушающей, дверь на улицу, на которую падает его взгляд в следующую секунду напоминает портал в ад. Если Влад ушел на улицу, если в своем бреду сбежал куда-то в Мерячку, Олег его ни за что не найдет. Просто не сможет. Либо найдет, но уже мертвым, бездыханным. И что из этого лучше думать даже не хочется.       Дверь бьётся о стену, когда Шепс ее распахивает со всей силы, оглушает грохотом, сердце вторит этому звуку протяжным воем, ещё более сильной пульсацией. Кажется, у него начинается тахикардия, кажется, у него сейчас случится инфаркт. Чертов Влад, чертова Мерячка, чертовы сущности, убийства, чавкающая земля, кладбища и работа с потусторонним! Надо было стать батюшкой, как говорила мать, а не лезть во все это дерьмо! От безысходности и открывшихся просторов деревни хочется просто плакать, в безумном отчаянии сжимать волосы и биться головой о стену. Если Влад успел далеко уйти, если ушел еще ночью, если, если, если…       — Если настроение ни к черту, сходи побегай, а не дом круши. Там и так все хуево, без тебя все прекрасно разваливается, — Влад оказывается на ступеньках. Сгорбленный силуэт, окутанный табачным дымом, в одной из любимых футболок Олега и спортивных штанах уже давно затертых до дыр заставляет расслабиться в секунду, выдохнуть весь накопленный кислород из легких и нормально вдохнуть новый. Оказывается, пока искал Влада, Шепс почти не дышал. Легкие буквально обжигает от боли, но отчего-то сейчас она такая приятная, такая долгожданная, что мужчина на нее совершенно не обращает внимания, впиваясь взглядом полным облегчения в Череватого, делающего очередную затяжку.       — Я думал, ты опять сбрендил и пошел вешаться, — отчего-то честно говорит Олег, усаживаясь рядом на ступеньках, ноги вытягивая пульсирующие и гудящие после долгой пробежки и протягивая руку в сторону чернокнижника открытой ладонью к небу. Влад молча кладет в нее пачку сигарет и зажигалку, привычка уже, жест знакомый до скрипа зубов и колик в животе.       — Если бы пошел вешаться, точно не стал бы далеко убегать. У соседей дерево хорошее, если чё будешь там искать, — на уставшем лице Череватого мелькает ухмылка, не веселая, как обычно, скорее та, что сквозит горькой правдой и пониманием, что в каждой шутке есть доля шутки, а истины в ней гораздо больше. Затянувшись посильнее никотиновым дымом, Олег внимательнее вглядывается в чужой профиль и вновь облегчённо выдыхает. Живой и не сбежал. Живой. По телу прокатывается очередная волна облегчения, Влад наконец ухмыляется, пусть и выглядит ужасно в своем разбитом состоянии. Это дает надежду на то, что все не так уж и плохо, что они смогут как-то справиться со всем этим дерьмом и вернуться в Москву чуть более живыми, чем кажется возможным на данный момент.       — Прекращай, будто бы я буду тебя вытаскивать из петли, так оставлю висеть и домой поеду, лишь бы больше тебя не видеть в своей жизни, — со стороны Влада звучит смешок. Знают оба, что это ложь. Вытащит и похороны организует, самые уродливые и помпезные, такие, чтобы в интернет выложили и каждый посмеялся над покойником. И памятник сделает какой-нибудь глупый, абсолютно несуразный, какие обычно у богатых людей без вкуса на могилах стоят. Уж отомстить напоследок Олег не побрезгует, как бы святошу из себя ни строил.       Сигаретный дым окутывает их силуэты, растворяется в сизой дымке утреннего тумана и улетает куда-то наверх к окрашенному в ярко-красный небу. Мерячка словно неживая утром — людей нет, тишина мертвая, зато пахнет свежестью, а не трупами и чавкающей могильной землёй, даже роса на траве блестит красиво в солнечном свете, где-то еле слышно поют птички. Такая Мерячка могла бы даже нравиться, главное только не вспоминать, что творится в ней, что происходит ночью, что творится в переулках и по какой причине они здесь. Домики, окутанные полупрозрачным туманом, кажутся нереальными, словно они в фильме или в компьютерной игре, деревья рядом с ними, блестящие зеленью и влагой, покачиваются в такт завывающему легкому ветерку, где-то недалеко журчит ручей, видимо, где-то в лесу за их домом есть небольшой водоем. Влад затягивается поглубже, смотрит бездумно на сигарету, что безжалостно тлеет в его все ещё отчего-то холодных пальцах, собираясь вскоре обжечь заледеневшую кожу, думает о чем-то своем, не говорит ничего, да и слов сейчас не нужно. Тишина впервые после расставания между ними приятная, даже какая-то комфортная, хотя казалось, что это слово между ними уже давно должно быть забыто. Они просто сидят рядом друг с другом на крыльце, смотрят вдаль, на тихую в рассветных лучах Мерячку и думают каждый о своем. Олег вновь поворачивает голову к Владу лишь спустя минут десять, теперь отчетливо видит синяки под чужими глазами, додумывает, что кошмар Череватому приснился, вот тот и сбежал курить. Всегда же так делал. Стоило только присниться чему-то плохому — Влад тут же сбегал на балкон и курил, пока не придет в себя, а потом спокойно возвращался в кровать или шел готовить завтрак, понимая, что больше не уснет, сколько бы ни пытался. Он не будил Олега, не хватался за него во сне, не подскакивал на кровати, стоило только сну закончится, просто молча вставал и уходил, переживая немой ужас в одиночестве и раздумьях. Спрашивать, что тому приснилось, не хотелось, такой вопрос разрушил бы атмосферу этого спокойного утра, сломал бы остатки надежды на какое-то комфортное времяпрепровождение рядом друг с другом. Если Влад захочет — сам расскажет, тянуть это из него Шепс не будет, сил нет слушать об очередных омерзительных картинках еще и рано утром.       — Надо есть и к Илье идти, иначе труп вонять начнет на всю деревню, — совсем неожиданно Влад поднимается, сам рушит приятную тишину утра, тушит сигарету о перила небольшой веранды и заходит в дом, совершенно не думая ждать Олега. А тот и не торопится идти за ним. Мерячка утром — спокойная и тихая — единственный момент, когда можно побыть наедине со своими мыслями, не боясь попасть под удар какой-то дрянной сущности или не особо дружелюбных жителей.