Caduceus

«С ней связан посмертно И чтоб разделить свои страхи хоть с кем-то Я, честно, не вру, дабы всем доказать: Неуверенно тыкаю пальчиком в зеркало Эти люди не верят нам Обними меня вновь, моя Керриган Обвини меня в смертных грехах Это не просто игра и надежда потеряна.»

kerrigan — pyrokinesis

      — Говоришь, кто-то раскопал могилу и снял с тела кулон? — Илья поднимает взгляд от разрытой могилы, от запаха морщится и тут же приподнимает бровь вопросительно. Стоит только взглянуть на Влада, все ещё серовато-бледного и стоящего поодаль от могилы, как в голове роем начинают кружиться вопросы. Череватый же на полицейского не смотрит, губы поджимает и на разломанный гроб смотрит, впервые, кажется, полностью осознавая, что сделал ночью. Подходить ближе не хочется, воспоминания еще слишком яркие, перед глазами встают живыми картинами и уходить совершенно не собираются, пока не добьются своего, пока не сведут с ума окончательно. Мог бы, сбежал еще вчера, но Олег не дал и собственное чувство гордости воспротивилось, пришлось остаться, чтобы не упасть в грязь лицом перед бывшим, с которым у них из взаимного только ненависть и осталась. В итоге начал натурально сходить с ума, классно вышло. Лучше бы опозорился и пожил недолго с чувством уязвленной гордости, чем мучился от постоянных навязчивых и противных видений, от нескончаемого гомона в голове и чавкающей в ушах земле.       — Да, так и говорю, — Влад ежится от чужого взгляда, неприятно ползущего липкими мурашками по спине, забирающимся по загривку в короткие волосы и заставляющего невольно дернуться. Ему бы в Москву, подальше от всего этого пиздеца, но не получится уже сбежать, как бы ни хотелось. Чувство странного предчувствия неприятно зудит в грудине, словно иголками в подкорку мозга впивается мысль, что его не отпустят отсюда, пока он не разгадает эту сраную загадку с убийцей, больше похожую на пазлы с абсолютно разными и не сходящимися фрагментами. Либо же не умрет, став очередной жертвой психа, вырывающего сердца всем молодым людям, до которых только успеет добраться. Тут уж как повезет. Взгляд Ильи ползет по всему Череватому, оценивает словно картину в музее, детали какие-то отмечает, зависает на руках, и чернокнижник следует за ним совершенно невольно, лишь сейчас замечая, что под ногтями все ещё остались небольшие следы земли, не отмывшиеся после сумбурно принятой ночью ванной. Влад понимает чужой молчаливый укор почти мгновенно, тут же щетинится, защищаться начинает, зная, что не виновен, что кулон он не брал, — Блять, ночью раскопал я, но до меня могилу уже раскапывали! Гвоздей не было, земля рыхлая, и покойник сказал, что кулон спиздили!       — Осквернение захоронения, так-то, статья, — Илья сверкает своими темными глазами, и Владу ещё сильнее хочется развернуться и сбежать отсюда, либо же просто набить лицо их недо-полицейскому. У него все ещё проблемы с агрессией и вспыльчивостью, у него все ещё сдают нервы после отвратительной ночи и кошмара, и он все ещё в гребаной Мерячке, в которой происходит черти что. Они смотрят друг на друга молча, пока Ларионов не сдается, не улыбается в своей привычной манере и не встаёт с корточек, отходя на пару шагов от могилы, от которой все ещё несет гнилью, правда, к счастью, уже не так сильно. И от чужой улыбки у Влада все внутри только сильнее ворочаться в порыве злости начинает. Илья серьезно шутит в такой момент? Он реально даже не пытается серьезно отнестись к тому, что ему говорит чернокнижник? Перед глазами плывет слабо от пелены ярости, и сдержать себя удается только титаническим усилием воли, не хватало еще в обезьянник на неделю отлететь за нападение на полицейского при исполнении, — Ладно, ты выиграл в гляделки. Так от меня что нужно? Найти, кто снял кулон? Так это вряд ли выйдет, у нас тут камер нет, а к каждому в дом не зайдешь и все не обыщешь. Тем более вряд ли это имеет прямое отношение к нашему делу. Люди не поймут.       — Это имеет отношение! Если бы не имело, духи бы не показали! — у Влада конкретно сдают нервы, и чужие перескоки настроения, игры в гляделки и тупые шутки лучше ситуацию совсем не делают. Ему хочется быстро и по делу, без всего этого заигрывания с его нервной системой и еле держащимся на вере самообладанием. Усилий, прилагаемых, чтобы сдержать этот бешеный порыв злости, не хватает, кажется, еще чуть-чуть и он все же сорвется, еще чуть-чуть и тормоза просто слетят. Внутри все буквально кипит и бурлит, обжигает кипятком легкие и горло, в нос забивается запахом уже собственной гниющей плоти, и чем дольше они тут стоят и припираются, чем дольше шутят и не берутся за дело, тем мутнее перед глазами становится пелена ярости.       — Илья, нет записей по захоронениям? Обычно у кого-то ведутся записи, кого и с чем хоронили, нам хотя бы узнать, что это за кулон, — Олег, до этого молчавший как партизан и стоявший в стороне, кладет ладонь на плечо Влада и мягко, но с усилием, отодвигает того в сторону, зная уже, что, если его ещё хоть немного разозлить или вывести из себя, тот точно бросится с кулаками. Одного только взгляда на его напряженную спину хватает, чтобы понять, насколько сильно тот взбешен. Если бы не долгие годы жизни вместе, он вряд ли бы так легко заметил чужое клокочущее раздражение, превышающее нормальное состояние Череватого, готовое в любой момент перейти в необузданную ярость и агрессию. Сейчас Влад достаточно безобиден, но стоит еще немного поиграться с его нервами, и печальный исход будет только вопросом времени.       — Без понятия, они вроде были у смотрителя этого кладбища, он вел какой-то блокнот, — Илья лишь пожимает плечами, вновь переводя все свое внимание на разрытую могилу. Пахнет неприятно, да и вид разлагающегося тела тоже не вызывает каких-то положительных эмоций, но хотя бы это не похоже на то, что приходилось видеть в переулках, там вообще рвотный позыв сдержать было почти нереально, приходилось делать перерывы, чтобы не испортить место преступления своей же рвотой. Не очень приятно осознавать, что постепенно к такому привыкаешь, становишься черствым и даже шутить учишься в не самых подходящих ситуациях, но по-другому с такой профессией и не выйдет. Или привыкаешь, становишься черствым и равнодушным к чужим чувствам и проблемам, или увольняешься, не выдержав нагрузки на психику. Илья пока что балансирует между двумя этими состояниями, но определиться с собственной судьбой стоит как можно скорее, пока его психика еще в состоянии вернуться в прежнее состояние.       — И где нам его найти? — рука Шепса все ещё сжимает плечо Влада, тот никак успокоиться не может, дышит загнанно и тяжело, своими темными глазами сверкает зло, раздражённо, словно разъяренный бык перед конкистадором с красной тряпкой. И если бы Олег не знал мужчину уже долгие годы, испугался бы, не стал бы даже трогать его, но то, как выглядит Влад сейчас… Это совсем не та агрессия, которая выльется в драку. Скорее немое отчаяние, которое Череватый не может выразить по-другому. Чтобы понять это, просто требуется немного больше времени, внимательный взгляд и чуть более сильное сжатие чужого плеча пальцами. Хотел бы Влад драки — скинул бы руку Олега и кинулся бы на него с претензиями, а тут нет, стоит и просто тяжело дышит, сжимая губы в плотную линию.       — Да где-то здесь и лежит, — стоит только Ларионову это сказать, пошутить в дурашливой манере, как у Влада перед глазами тут же опускается пелена. Теперь уже плотная, красная, ярко-алая, совершенно, не та, что была до нее. Ему не смешно, ему чертовски, до ужаса, стремно тут находиться. Ему целый день не давали прохода странные мысли, его голову атаковали беспокойные сомнения и страхи, а ночью так вообще не дали даже секунды спокойно вздохнуть, а теперь Илья ещё и шутит?! Гнев кипит острым бульоном где-то в желудке, изжогой обжигает органы, парами наполняет легкие и застревает в горле неприятным комом. Он просит помощи, он пытается помочь с расследованием, хотя сам желает только сбежать подальше от этого места, но никто, абсолютно никто не хочет воспринимать его версии и мысли всерьез — Олег смотрит с немым вопросом и недоверием, Илья шутит, даже не пытаясь вникнуть в суть их работы, — и все это лишь сильнее раздражает, лишь сильнее выводит из себя и так еле держащегося в здравом уме Влада.       — А нормально можно?! Мы тут не в игрушки играем вроде, чё ты за хуйню несёшь?! — Влад дёргается в руках Олега, уже шаг навстречу к Ларионову делает, и тогда Шепс понимает, что режим беспомощной отчаянной злобы перешёл в режим «бей, пока не ударили тебя». Стоило бы упомянуть, что и Череватый не гнушается подобными шутками, но тогда точно придется разнимать уже их двоих, вцепившихся друг в друга как дворовые собаки. Что, что, а драки у них всегда выходили особо зрелищными, участковый их района в Москве точно подтвердит.       — Влад, харэ! — тело действует уже на рефлексах, мужчина дёргает его за руку, на Илью бросает извиняющийся взгляд, а после толкает Влада в сторону, подальше, куда-то за соседние могилы, чтобы там, вдали от чужих ушей, начать шипеть на слетевшего с катушек напарника, — Ты чё творишь?! Все же нормально утром было! — Олег действительно не понимает, что происходит с чернокнижником. Утром тот был спокоен, утром он не пытался зубами вцепиться в кого-то и довольно равнодушно воспринимал полушутки с сарказмом, даже лениво отвечал, если было желание. Такие резкие перемены в чужом настроении пугали, хотя больше пугало то, что Шепс не мог понять, почему так происходит. Заученный паттерн чужих эмоций трескался под воздействием этого странного места, Мерячка будто меняла все, до чего дотрагивалась, и изменения эти сильнее всего коснулись Череватого, чье поведение перестало быть предсказуемым и логичным в глазах Олега.       — Да нихуя нормально не было! Мы тут ему помогаем дело расследовать, а он прикалывается! Эта поебень даже близко не стоит с тем, что я уже видел, мне стремно даже подумать, что ещё она умеет, если так легко может просто водить меня за нос! — у Влада лицо краснеет за секунды, он весь взмыленный, бешеный и дерганный, на месте переминается с ноги на ногу, руку выдергивает из чужой хватки и никак успокоиться не может. Олегу это не нравится, кажется, будто у Череватого все эмоции выкрутили на максимум, потому что раньше таких уж совсем резких перепадов не было, потому что раньше чужие эмоции и реакции можно было легко предсказать и предугадать. Теперь же это все полная лотерея со странными призами, среди которых либо драка, либо суицид. И вроде можно понять Влада, ночь у него прошла совсем отвратительно, но вот что делать дальше Шепсу совсем не понятно. С таким Владом он дел ещё не имел, такой Влад вызывал у него странное предчувствие и неприятное послевкусие собственной беспомощности. Саша их явно отправлял вместе потому, что знал, что они, пусть и в ссоре, но понимать друг друга могут лучше других. Они ведь действительно хорошо знали друг друга, от корки до корки изучили видения и способы работы, поведение и болевые точки, что могло быть полезно в работе. И как теперь объяснить Саше, что Олег больше Влада не понимает? Что чужие реакции теперь полная загадка без единой подсказки? С каждым часом, проведенным в Мерячке, работать вместе становилось все сложнее и сложнее, а успешное разрешение дела казалось почти нереальной задачей.       — Успокойся, а? У нас ещё есть время, если ты будешь сейчас просто на всех срываться, мы дело быстрее не раскроем, — держать маску холодного спокойствия сложно, внутри все моментально закипает, память откидывает в те дни, когда их ссоры с Владом были обыденностью и неприятной рутиной. Вспоминать это совершенно не хочется, неприятно в груди тут же сжимается сердце, словно кто-то его стискивает в когтистой руке. Ему ужасно не хочется сейчас выяснять отношения с Череватым на глазах у Ильи, но у Влада, кажется, просто нескончаемый поток энергии, раз после почти бессонной ночи у него хватает сил на пререкания и всплески агрессии.       — Да срать мне на это время! С высокой колокольни срать, Олег! Тебя прикалывает что ли стоять на кладбище и слушать эту хуету?! Мы тут по делу, а не для развлечения! — Шепс вновь пытается схватиться за плечи мужчины, но тот вырывается, дёргается в сторону, сверкает своими черными, почти бездонными глазами зло, а после отходит дальше от Ильи уже самостоятельно, всем своим видом показывая, что дальше этот бессмысленный спор продолжать не собирается. Олегу остаётся только устало вздохнуть. С Владом и его психами работать просто невыносимо, с психами, больше не укладывающимися в логику и не подходящими под привычные картины их отношений — невозможно.       — Я пойду спрошу насчёт записей о захоронениях у Михаил Саныча, он тут старший в полиции у нас. Если после смерти смотрителя что и осталось, оно могло оказаться у него, — Илья оказывается рядом совсем неожиданно, выглядит даже как-то виновато, на Олега смотрит своими почти щенячьими глазами с немым сожалением и, после одобрительного кивка головой, уходит, оставляя их наедине вариться в собственных спорах и тяжелых мыслях. Стыд затапливает лёгкие. Они серьезно устроили сцену перед Ларионовым… Это было ужасно, Владу стоит таблетки начать пить, что ли, раз не может сдержать собственную агрессию, — Тебе хоть немного стыдно за свое поведение бывает? — озвучивает Олег собственные мысли, тяжело вздыхая и прикрывая уставши глаза. Если все так и продолжится, они просто перегрызут друг другу глотки.       — Мне стыдно только за тебя. Стоишь, слушаешь весь этот бред и нихуя не говоришь, — Влад пинает камень, голову назад откидывает и мычит через сжатые зубы протяжно, надсадно. Солнце слепит глаза, в груди все неприятно ворочается плохим предчувствием. Почему никто не может понять его? Почему все ведут себя так спокойно? Тут же кромешный ад! По коже бегут неприятные липкие мурашки, мужчина буквально спиной ощущает, как на него осуждающе вновь смотрит статуя ангела из другого конца кладбища, и этот пристальный взгляд делает только хуже. Нервы сдают все быстрее и быстрее, сил сопротивляться этой агонии просто не находится, а окружающие его люди ситуацию легче совсем не делают, только усложняют и усложняют, не желая даже на секунду подумать о том, что второй день копошится в его голове.       — Тем, что ты сорвешься на него, ты делу не поможешь. Иди таблетки пропей или в психдиспансер ляг, может поможет, — оставлять их наедине — очень плохая идея. Олег думает, что лучше бы пошел за Ильёй, чем тут остался, но уже поздно давать заднюю и бежать в полицейский участок — Влад примет это за побег, за капитуляцию, а Шепс сдаваться ещё не планировал. По крайней мере, отдавать победу так легко Череватому ему не хотелось.       — С радостью! Может дорожку подскажешь? А нет, как я мог забыть, что мы в ебаной деревне в хуево-кукуево! Тут из врачей только гребаная бабка-ведунья и три листа подорожника! — Влад всплескивает руками, к Олегу поворачивается лицом, и теперь их разделяет только одна заброшенная могила с покосившимся крестом. Солнце припекает нещадно, в нос вновь забивается сладкий запах гнили, мертвецы, обычно не очень идущие на контакт в этом месте, обступают их со всех сторон и все становится похожим на ринг. Они смотрят друг на друга молча, с нахмуренными бровями и рваным дыханием, словно настоящие боксеры, готовящиеся в любой момент сорваться и начать бить куда попало противника. В этой игре правил не будет, рефери никого не дисквалифицирует, если один из соперников вдруг начнет использовать запрещенные приемы. Если они начнут драться — это будет драка насмерть. Однако молчание затягивается — Олегу не хочется продолжать эту глупую перепалку, которая лишь сильнее их рассорит, Владу просто хочется уехать отсюда и больше никогда не соглашаться на рабочие предложения Саши.       Владу все это не нравится, он сам себя не понимает, чувствует, что что-то идёт не так, что все его чувства — оголённый сильнее обычного провод, погруженный в воду и находящийся под напряжением. Его всего словно бьёт током, раздражение идёт откуда-то изнутри, появляется из ниоткуда, буквально разъедает ткани, жрет органы, откусывает куски все больше и больше, того и гляди, скоро от него самого ничего не останется. Кладбище его напрягает, буквально не даёт вздохнуть спокойно, усиливает все неприятные эмоции, коротит провод, подливает воды, а Олег ситуацию проще не делает, держит этот оголенный провод руками в резиновых перчатках, глубже в воду запихивает и все смотрит, как чужая нервная система искрится, готовая вот-вот замкнуться. Они довольно спокойно завтракали вместе, даже не пререкались на тему того, кто будет мыть посуду, перед Ильёй в захудалом здании полицейского участка не огрызались, разговаривали даже без повышенного тона, но стоило только переступить порог кладбища, все вновь пошло наперекосяк. В голову выстрелило, перед глазами встала пелена неприятного, липкого страха, ползущего по спине мурашками дурных воспоминаний, в нос вновь забился неприятный, сладостный, до омерзения приторный запах гнили, в спину врезался осуждающий взгляд каменной статуи ангела. Влад не мог понять, что, черт возьми, происходит с его эмоциями в этом месте, и, если честно, разбираться особо не хотел. Единственным желанием, бьющим из него ключом все эти два дня, было сбежать подальше от Мерячки, сбежать подальше от Олега и всего этого отвратительного дела.       Илья задерживается, они стоят на кладбище уже минут тридцать, но ни звонка, ни самого Ларионова так и не появляется. И так натянутые струной нервы медленно, но верно, начинают трещать все громче и громче, буквально звенят в ушах, скрипят, готовые вот-вот разорваться, пока удушливый запах гнили полностью не заполняет лёгкие плотным комом. Дышать в этом месте почти невозможно, а вот Олег будто этого и вовсе не чувствует — стоит себе у дерева, уткнувшись в телефон, и что-то молча там просматривает, лишь иногда разминая плечи и уставшую шею. Неужели он один чувствует, что тут что-то не так? Неужели он один задыхается от этого едкого запаха? Не хочется думать, что он один тут сходит с ума, что ему одному мерещится существо, распахивающее острозубую пасть и вываливающее кишки на землю, блестящее белыми глазами и черными перьями, потому что сходить с ума в одиночестве всегда страшнее, чем с кем-то вместе. От треска собственных нервов уже звенит в голове, виски буквально простреливает болью, и Влад собирается сбежать. Просто выйти с кладбища, уйти подальше, подышать хотя бы немного свежим воздухом, правда, стоит только глаза поднять от старой могилы какой-то женщины, которую он рассматривал бесцельно последние пять минут, как он встречается взглядом с темными глазами кого-то прячущегося за домиком на стыке погоста и городка. Тело простреливает импульсом тока почти мгновенно, пелена злости и раздражения на секунду падает с глаз, чтобы в следующий же момент вновь вернуться с новой оглушающей силой.       — Чё за хуйня, — Влад понимает, кого видит, за считанные секунды, срывается в сторону скрывшегося за стеной домика силуэтом, бежит по могилам, совершенно не думает о том, что делает, потому что собственный интерес подгоняет и затуманивает разум. Потом откупится, сейчас важно совсем другое. В спину продолжает врезаться осуждающий взгляд статуи ангела, под ногами неприятно чавкает земля, но все мысли чернокнижника сейчас совершенно не здесь. Они там, где прячется их неожиданный гость. Что он здесь делает? Как он их нашел? Что вообще происходит в этом чертовом городке и почему этот человек не даёт ему покоя с того самого момента, как Влад о нем узнал?       — Влад! Блять, — прямо перед глазами Олега мужчина срывается с места, бежит, не оглядываясь, и Шепсу становится совсем страшно за чужое состояние. Что на уме у Влада? Что с ним, блять, происходит, если он ведёт себя настолько плохо, насколько не вел себя даже не в самые лучшие для них времена. Бежать за Владом, однако, он не торопится, в волосы пальцами зарывается и сжимает их у корней, стараясь хоть как-то собрать мысли в кучу. Побежит за ним — вновь начнется конфликт, оставит одного — Влад может опять потеряться и влипнуть в неприятности. Палка о двух концах без правильного выбора, игра в русскую рулетку с полным барабаном боевых патронов.       Влад несётся вперёд, совершенно не замечая ничего вокруг, не обращая внимания на собственные горящие огнём лёгкие и туманное послевкусие кошмарного сна, в котором он бежал точно так же, только от опасности, от сущности, а не к кому-то, не навстречу проблемам. Домик оказывается заброшенным, полуразрушенным, чего издалека понять было почти нереально, настолько хорошо он сохранился снаружи, мужчина оббегает его вокруг, ногами путается в высокой траве, обжигает оголенные руки крапивой и лишь тихо шипит на неприятный зуд, дышит загнанно и тяжело, глазами пытается найти того, кто так неожиданно появился рядом с ними, и чуть не вскрикивает, стоит только встретиться собственным взглядом с чужими перепуганными, огромными темными блюдцами радужек. Дима выглядит как нашкодивший котенок, прячущийся от хозяев под кроватью, и на секунду Владу даже стыдно становится за собственную реакцию на чужое появление. Правда, стыд быстро сменяется злостью и нервозностью, превращается в странную агрессию, идущую откуда-то изнутри, разжигающую кровь до раскаленного металла. Наверное, мужчина выглядит жутко — весь красный и потрёпанный, взмыленный, тяжело дышащий после бега, со сверкающими от злости глазами. Дима аж шарахается от него глубже в домик, глаза раскрывает испуганные шире и губы пухлые сжимает в тонкую линию, пока Влад следит, как под тонкой кожей на шее дёргается нервно кадык. Следующие собственные действия происходят будто в тумане, Череватый опять срывается с места, за плечо хватает парнишку так крепко, словно пытается пальцами его кости переломать, к стене толкает Диму, чтобы точно не сбежал и приближается так, чтобы их дыхание смешивалось в одно.       — Ты чё тут делаешь? — голос хрипит, уходит в сорванный от нехватки кислорода шепот, а Матвеев в чужих руках лишь сильнее сжимается от страха, сглатывает вновь вязкую слюну и глаз не может отвести от разъяренного непонятно чем Влада, — Говори, блять! — чернокнижник встряхивает парня, даже не замечает, как тот затылком бьётся больно о стену домика, рычит почти в его бледнеющее с невообразимой скоростью лицо и понять не может, откуда внутри него столько злости и агрессии. Пелена перед глазами почти непроглядная, Влад сам себя не узнает, но почему-то сейчас о правильности своих действий даже не задумывается, толкаемый изнутри собственной злостью и чем-то совершенно незнакомым, чужим и неправильным, гадким, сладостным и гнилым.       — Я просто…       — Что «просто»?! — он даже договорить не даёт, вновь встряхивает за плечо худое тело, в этот раз только Дима успевает голову удержать, чтобы вновь не удариться. Влад бесится — Матвеева дед опекает как только может, не даёт даже экстрасенсам с ним нормально поговорить, парнишка из дома почти не выходит, из комнаты нос не высовывает, боится, что его убьют, что закончат начатое, но почему-то оказывается совершенно неожиданно рядом с кладбищем, на котором они с Олегом пытаются работать, почему-то следит за ними тайком и пытается сбежать, стоит только его заметить, — Ты как тут оказался, скажи-ка мне, — Дима весь тушуется, взгляд отводит неловко в сторону, глаза опускает в гниющий пол и лишь молча открывает рот, подражая рыбе на берегу. Влада это бесит, Влада это лишь сильнее выводит из себя, обрывает последние нити адекватности, держащие его в узде, — Говори!       — Я…       — Следил за нами?! Ну?! Следил, я спрашиваю?! — Влад даже не даёт ему ответить, сжимает чужое плечо сильнее, пальцами давит на кожу под мягкой выцветшей кофтой, прижимается ближе к дрожащему от страха парнишке, почти соприкасается с ним носами, пытаясь хотя бы так разглядеть в чужих глазах истинные мотивы, причину, по которой Матвеев оказался так близко к ним, почему следил, почему смотрел со стороны. Только вот ничего не выходит и злость становится только более всеобъемлющей. Чужое закрытое нутро выводит из себя, чужие тайны не дают покоя, а собственные мельтешащие мысли все только усугубляют. Дима ему не нравится, Дима не открывается его силам, не помогает в расследовании, от него нет никакого толка, а он самый главный ключ к разгадке. Он, блять, единственный выживший свидетель, от которого невозможно даже слова услышать без заикания!       — Не следил, я просто… Искал вас, — чтобы ответить, Диме приходится выдохнуть весь воздух из лёгких. Успокоиться под таким диким взглядом почти нереально, грудь ходуном ходит, плечо неприятно ноет от крепкой хватки, а сердце с ума сходит, мельтеша в грудной клетке раненой птицей и будто пытаясь сбежать. Влада, кажется, такой ответ не устраивает так же сильно, как и молчание.       — Искал, конечно! Пиздеть сначала научись, а потом практикуй на мне это! — Влад все пытается в чужих глазах правду найти, но они мутные, совсем странные, словно покрытые пеленой, в них ничего разглядеть не получается, только вопросов больше появляется, — Ты за порог комнаты ссышься выйти, твой дед за тобой смотрит как за яйцом Фаберже, и ты нас искал? Интереснее придумать нельзя было историю?       — Я правда искал, — дёрнув плечом, Дима понимает, что из чужой хватки так просто не выбраться, Влад его отпускать не собирается, и не доверяет, что бы парень ему ни говорил. Внутри все ещё стучит бойко сердце, дыхание никак восстановить не получается, а от такой близости с чернокнижником становится неловко и жутко. Какое только чувство сильнее — непонятно.       — И как же ты нашел нас здесь, на кладбище, м? С чего ты решил, что мы будем тут именно сейчас? Что-то не сходится у меня, Димка, — черные глаза Влада пугают. Они словно совсем безжизненные в какие-то моменты, а в другие — переполнены яростью и странной злостью. Диме сложно понять, о чем тот думает, сложно представить, что творится в чужой голове и как найти подход к тому человеку, который его даже слушать не хочет, постоянно пререкаясь и лишь сильнее придавливая его к бедной стене разрушающегося домика.       — Услышал, как Илья обсуждал с Михаилом Александровичем дело на кладбище и экстрасенсов, вот и пошел сюда. У нас нет тут экстрасенсов, кроме вас, — звучит логично, но Владу сложно в это поверить. Ему до безумия сложно верить тому, кто все ещё вызывает в нем слишком много вопросов. Дима — подозрительный и странный, какой-то совсем нелогичный в своем собственном существовании, непонятно как выживший в руках маньяка, до этого никогда не ошибавшемся. Дима — открытая книга, но страницы в ней либо пустые, либо исписаны словами на непонятном языке. И это безумно раздражает, потому что Влад просто не может понять, что не так. Он использует силы, он пытается читать по глазам, пытается залезть в чужую голову, но все это бессмысленно и бесполезно, все это не приносит никакой пользы, только больше вреда. Мужчина лишь сильнее начинает беситься, чувствует, как под кожей ходят в разные стороны мышцы, как неприятно сжимаются органы, как все буквально кипит от еле сдерживаемого желания разорвать мальчишку на куски. Собственные желания начинают пугать.       — Черта с два я тебе поверю, — мужчина смещает руку с плеча, предплечьем пригвождает парня к стене, упирается им в тонкую шею, кажется, ещё чуть-чуть и просто сломает, чувствует даже, как дёргается кадык чужой, по коже буквально импульс тока от этого бежит. Влад натурально шипит в чужое лицо, в глаза смотрит темные Димины, видит в них свое отражение и себя совершенно не узнает. Это не он, это кто-то совсем другой — сумасшедший, абсолютно неконтролирующий себя человек, готовый в любой момент сорваться, зубами вцепиться в чужую кожу и разорвать ее в клочья, — Что тебе нужно?       — Я… Мне надо кое-что рассказать, я не мог этого рассказать, когда рядом был дедушка, — невооружённым глазом видно, насколько Диме тяжело даются слова, как он весь зажимается, мяться начинает, губы сжимает вновь в плотную линию и весь потом холодным покрывается, стоит только подумать о том, что он собирается рассказывать. Влад даже не перебивает, лишь бровь приподнимает, впервые, кажется, заинтересованный в чужих словах и готовый слушать, сильнее давит на чужую шею, все ещё не узнавая себя, но при этом и не в силах бороться с тем, что ведёт его изнутри, — Тот, кто убивает здесь людей, он…       — Влад! Ты чё творишь?! — Олег появляется в самый неподходящий момент, стоит только ему заговорить, стоит только обозначить свою позицию, как Дима тут же смолкает, тушуется, взгляд в сторону отводит и, кажется, перестает дышать. Раздражение подкатывает к горлу тошнотворным комом, теперь Матвеев точно не скажет то, что хотел, Шепс опять все испортил, спугнул зайца, на которого так долго и с такими нечеловеческими усилиями охотился волк. Пиздец! Владу просто приходится отстраниться, убрать руку от чужой шеи и сделать шаг назад, пока внутри все сильнее клокотать начинает от злости. Дима почти сказал, почти выдал что-то, что могло бы им помочь, но Олегу как всегда захотелось влезть туда, куда его влезать никто, блять, не просил, — Илья сказал, что документы у деда Димы, он минут через десять приедет из соседнего села и передаст нам записи, — стоит только Олегу упомянуть деда, как Матвеев дёргается весь, сжимается, кажется, ещё сильнее под двумя внимательными взглядами, а после срывается в сторону выхода из домика так стремительно, что Влад даже за руку его схватить не успевает — щупает пальцами воздух в том месте, где было раньше чужое запястье и рассерженно смотрит вслед, чувствуя, как все сильнее и сильнее становится раздражение.       — Блять, ты спугнул его! Он почти сказал! — Влад со злости пинает развалившуюся табуретку, в стену кулаком бьёт изо всех сил, даже не замечая, как по коже неприятно тут же пробегает импульс боли. Все, о чем он может сейчас думать — неудавшийся разговор, собственные непонятные реакции и чужое перепуганное лицо. Дима не даёт ему покоя с самого начала, Влад просто не может выкинуть его из головы прямо, как и мысли о религии, о церквях и сущности, что достает его тут второй день. Кажется, он натурально сходит с ума, потому что по-другому объяснить весь этот набор нелогичных и несвязанных мыслей невозможно. Его всего колотит от злости, от упущенной возможности, от пропавшего шанса быстрее закончить с этим делом внутри все сжимается и стягивается в тугой узел, и Олег, всмотревшись внимательнее в чужое раздраженное лицо, полностью перестает узнавать Влада.       — Я его спугнул?! Ты его почти душил! Что с тобой творится, блять?! Ты нормальный утром был! Как пришли на кладбище, так сразу с катушек слетел! — это все безумно странно. Стоило только Владу переступить границу погоста, как тот переменился в секунду, стал раздражительным и агрессивным, сыпал сарказмом и оскорблениями, чуть Диму не задушил, пытаясь достать из него какую-то информацию. Чем больше времени они проводили в Мерячке, тем сложнее было узнать прежнего Череватого. Да, Олег прекрасно знал, что у того настроение может измениться за секунду, но никогда не было ещё, чтобы перепады были настолько сильными, что от одного только взгляда на мужчину по спине бежал могильный холод. Это не давно выученный и вызубренный человек, это не тот Влад, слова которого Олег может предсказывать почти со стопроцентной вероятностью, это кто-то другой. Кто-то абсолютно сумасшедший и неконтролируемый, кто-то, с кем Шепс даже близко не был знаком. Это точно не Влад, и это безумно пугает.       — Забери записи сам, в пизду это все, — Влад больше не хочет тут находиться, сбегает в своей привычной манере, плечом толкает Олега у выхода из заброшенного домика и стремительно скрывается где-то в городке, оставляя Шепса самого со всем разбираться. С этим что-то надо делать, как минимум, стоит рассказать об этом Саше, имеющему куда больший опыт работы с нечистью. Возможно, он знает, что может так влиять на чернокнижника, что может так пугать его и менять его настроение по щелчку пальцев. Отчего-то просто не верится, что так сильно Влад меняется просто сам по себе.       В их временном доме, рано утром, Влад был спокоен и довольно уравновешен, пусть и находился в смятении после кошмарной ночи и неприятных снов. Он не огрызался, лишь иногда смотрел с немой насмешкой, если не соглашался с чем-то, что говорил Олег, он не сквернословил, не старался задеть словами и не хотел унизить Шепса. Он был обычной своей версией, пусть и чуть более уставшей и апатичной, чем раньше. Сейчас Влад был дерганным, нервным, агрессивным и отчего-то слишком резким. Он прижимал бедного перепуганного мальчишку к стене разрушенного дома, почти душил его своим предплечьем и смотрел так, будто ещё чуть-чуть и в горло ему вцепится зубами, кожу разорвет и не даст даже шанса на выживание. Такой Влад — пугает. От такого Влада не знаешь, чего ожидать, не знаешь, что он сделает в следующую секунду, что вообще придет ему в голову. И если так на мужчину влияет сущность, кладбище или сама деревня… Стоит разобраться с этим как можно быстрее, пока не стало поздно. Смотря вслед Череватому, Олег вспоминает, как тот также, на эмоциях, сбегал, когда они еще жили вместе, а после оказывался на крыше или рядом с завязанной петлей, вспоминает, как он вытаскивал его с очередного дна, как в ужасе оттаскивал от края обрыва, как в паническом страхе трясущимися руками стягивал с синеющей шеи верёвку. Если так и дальше пойдет, если то, что тут живёт, продолжит раскачивать нервную систему Влада, то вероятность закончить расследование смертью одного из экстрасенсов повысится с десяти процентов до девяносто девяти с кучей цифр после запятой. Надо обязательно сегодня написать Саше, за два дня Череватый слишком сильно изменился.       Влад не знает, куда бежит, просто бредёт туда, куда ведут ноги, — подальше от кладбища, подальше от Олега, подальше от сумасбродных мыслей, от колотящегося в бешеном ритме сердца и непонятно откуда взявшейся ярости, затапливающей сознание. На несколько секунд ему показалось, что он сломает Диме шею, что ещё чуть-чуть и задушит его. На это не было никаких причин, для этого не было ни одной предпосылки, но руки чесались, они жаждали вцепиться в чужую тонкую шею, сдавить ее изо всех сил, услышать хруст ломающихся костей, глаза жаждали увидеть, как посинеет кожа, как из тела единственной выжившей жертвы уйдет жизнь. Влад не понимал, что с ним творится, стоило только отдалиться от кладбища, как тут же становилось легче, как в голове сразу прояснялось и собственные поступки наконец обретали четкие края и яркие, отвратительные в своей природе краски. Блять, теперь Дима ему точно ничего не скажет, теперь им придется вытаскивать из него ту нужную информацию клешнями, уловками и мольбой, и шанс на успех просто минимален. От собственных необдуманных поступков по коже бегут ледяные мурашки, к горлу подступает тошнота, а голову простреливает тупой болью.       Думая над тем, в какой отвратительной ситуации они теперь оказались из-за его поступков, Влад совершенно не замечает, как оказывается рядом с домом старушки, вчера плакавшей по умершей Лизоньке. Бабушка была довольно милой, активно отвечала на их вопросы, и в голове щелкнуло, что у нее можно спросить о том, как здесь обстоят дела с религией. Раз уж он сбежал, раз накосячил так, что теперь им обоим придется работать над выстраиванием новой дороги доверия с единственным выжившим, надо бы постараться что-то сделать хорошее, авось тогда и Олег быстрее забудет об увиденном в заброшенном домике? Может быть эта сумбурная, поселившаяся отчего-то в голове мысль о том, что тут что-то не так по части религии, станет той ниточкой, за которую они смогут потянуть, чтобы распутать клубок тайн. Влад стучит по забору недолгое время, ждёт, к звукам в домике прислушивается и хмуриться начинает, понимая, что внутри тихо. В окнах не горит свет, старушки и в огороде не виднеется, и мужчина стучит сильнее, громче, даже пару раз окрикивает, о себе заявляет, напоминает, кто он такой, правда никто так и не отвечает, не выходит на его зов. По затылку неприятно дует сквозняком, отвратительное на вкус предчувствие горчит гнилостным осадком на кончике языка.       — Дяденька, а вы к бабе Маше? — сзади раздается звонкий девчачий голос, Влад аж дёргается от неожиданности, на месте подпрыгивает, застигнутый врасплох, а после поворачивается в сторону звука. Перед ним девочка лет пяти, светлая, улыбчивая, в красивом цветастом платье, с длинными русыми косами и мягким мишкой в розовых ручках. Она смотрит на него своими огромными, чистыми как вода в пруду голубыми глазами и улыбается лучезарно во все свои молочные зубы. По телу прокатывается волна облегчения, страх вновь увидеть ту сущность, оказывается, никуда не уходил, просто прятался и ждал момента, чтобы напомнить о себе колотящимся в панике сердцем.       — Да, а ты не знаешь, где она? — присев на корточки, Череватый тянет на лице самую милую улыбку, которую только может выдавить из себя сейчас в подобном расшатанном состоянии, старается девочку не спугнуть своим потрёпанным видом, но та, кажется, совсем не боится незнакомца, показательно задумывается, губки дует, мычит протяжно, словно вспоминает что-то, а после выдает с самой широкой улыбкой, на которую только способна, то, от чего по коже у Влада вновь начинают бежать мурашки, а страх, запихнутый подальше в себя, вновь выползает, довольно скаля острые зубы.       — Так ведь баба Маша умерла неделю назад, ее не тут искать надо, а на кладбище. Папа сказал, теперь она там живёт, — чернокнижник отшатывается от девочки, весь воздух из лёгких выдыхает, теряется, пытается перебрать все воспоминания в голове, но так и не может понять, правду ли говорит малышка перед ним. Старушка вчера была максимально реальной, не могло показаться им обоим с Олегом, не могли они спутать покойника с настоящим человеком, это совсем бред, такого просто не может быть. Однако вся эта Мерячка странная, и спутать покойника с живым было бы логично, зная, какая тут сущность обитает. И все равно слова девочки кажутся полным бредом, в который невозможно поверить. Два профессионала, два экстрасенса с огромным опытом не смогли отличить мертвого от живого? Звучит как полный абсурд, правда теперь сомнения не покидают голову, сколько бы об этом мужчина не думал. Они поселяются в мозгу, в груди, пускают корни всюду, до куда только могут дотянуться, и Влад уже сам себе начинает придумывать сюжеты, к которых они с Олегом могли так крупно облажаться.       — Что? — в горле мгновенно пересыхает, Влад буквально чувствует, как в гортани все скребётся, будто проглотил горсть песка, а сердце сжимается болезненным спазмом. Девочка все продолжает улыбаться, правда теперь Череватому от этой улыбки становится жутко, а не уютно. Лживое ощущение безопасности рядом с маленькой девочкой исчезает, меняется на какой-то патологический ужас и клокочущее нервным напряжением внутри плохое предчувствие, не отпускающее его с самого начала дня.       — Баба Маша умерла. И ты умрёшь. Все здесь умрут, и все мы будем лежать на одном кладбище, как одна большая семья, — глаза, раньше голубые, цвета пруда в солнечных лучах, сверкают белым на считанные секунды, и этого хватает Владу, чтобы сорваться с места и побежать. Неважно куда, просто подальше, просто вперёд.       Он вновь бежит, кругами и дворами, не разбирая дороги, запинаясь о корни деревьев, раскиданные камни, почти врезаясь в нерасторопных местных жителей и совершенно не замечая, как лёгкие жжет от недостатка кислорода. В голове набатом звучат слова девочки, перед глазами белые глаза существа, его жуткая улыбка и распоротый живот старухи, перепуганные огромные глаза Димы и Олег с выражением смятения на лице. Влад сходит с ума, он уже ничего не понимает, даже не осознает, не замечает, что забегает в их домик, что захлопывает дверь, забивается в угол гостиной и опускается на пол, стараясь как можно сильнее вжаться спиной в стену. Черные, почти обезумевшие глаза шарят по комнате, пытаются найти опасность там, где ее нет, пока сердце набатом стучит в ушах, вторит словам девочки, оглушает, не даёт даже определить, есть ли кто-то внутри дома, или он здесь один, совершенно один вместе со своими страхами. Одна за другой жуткие картинки произошедшего с ним появляются перед глазами, давят на и так расшатанную психику, заставляют жмуриться и мотать головой из стороны в сторону. Губы сами произносят вызубренную начитку, ладони затыкают уши, в которых продолжает чавкать земля, по коже скатываются одна за другой крупные капли пота, и Влад буквально чувствует затылком, как за ним ползет волнами стена. Все это походит на настоящий ад, на десятый его круг, где каждое чувство выкручивается на максимум, где все его страхи становятся реальностью и без остановки атакуют, пока мужчина окончательно не сойдет с ума, пока не сдастся, пока не пойдет вновь пытаться закончить со всем этим дерьмом, надеясь, что в другой жизни ему повезет намного больше, чем в этой.       Влад не знает, когда приходит Олег, он настолько погружается в собственные мысли, что не замечает абсолютно ничего, все ещё сидит на полу, забившись в угол, вжавшись в него так сильно, как только может. В ушах то чавкает противно могильная земля, то звучит звонкий голос милой девочки с абсолютно не милыми словами, голова просто раскалывается, в виски ударяет острой болью, в носу свербит сладким запахом гнили. Дома должно быть легче, но не становится, сколько бы мужчина ни сидел и не ждал этого облегчения, кошмары не покидают, мысли не затихают, а собственный демон даже не пытается помочь, прячется где-то с самого утра, на зов не приходит и игнорирует все мольбы и просьбы, которые в немом отчаянии мысленно бросает Череватый. От руки на плече он дёргается в сторону, на Шепса взгляд совсем потерянный поднимает, даже забывает маску уверенности натянуть на себя, совершенно теряется в собственном безумии и страхе. Черные, обычно сверкающие от самоуверенности, глаза блестят от слез немого отчаяния и непонимания.       — Почему вся эта хуйня происходит только со мной? Почему ты этого дерьма не видишь? — стоит только оказаться рядом Олегу, как все становится спокойнее, мысли немного утихают, видения покидают больную голову, в ушах не чавкает земля. Все это дерьмо происходит с Владом только тогда, когда медиума нет рядом. Шепса не пугает сущность, он не видит духов с кишками, вылезающими из живота, он не встречает жутких девочек, пророчащих скорую смерть, ему не снятся кошмары. Все это происходит только с Владом, только в одиночестве, только вдали от Олега или без его контроля над ним. И это неимоверно бесит. Череватый не хочет становиться зависимым от бывшего парня, ему не хочется таскаться за ним по пятам просто в надежде, что его больше не тронет сущность.       — Что уже успело случиться? — в голосе Олега сквозит волнение, Влад надеется, что ему кажется. Нельзя вновь давать себе слабину, нельзя даже на секунду думать о том, что все может быть иначе, что между ними ещё могут остаться теплые чувства. Они ненавидят друг друга, на дух не переносят, надеются, что кто-то из них исчезнет и больше не появится в жизни другого. В их отношениях нет места волнениям и симпатии, нет места для сожалений или вины, нет места ни одному правильному чувству, нет места любви.       — Ты случился, вот что случилось, блять, — обсуждать сейчас хоть что-то из случившегося за день не хочется, Влад просто поднимается на ноги, чуть не падает, совершенно не заметив, как те затекли от долгого пребывания в одной позе, спихивает со своего плеча руку Олега и уходит в комнату, громко хлопая дверью. По-детски, глупо и совершенно бесполезно в их ситуации, но спрятаться хочется куда сильнее, чем думать о том, как нужно себя вести.