Ночной грех

Пелёнки в корзине двигаются в трагическом беспорядке, вываливаются за края корзинки, такие чистые, накрахмаленные в силу советских привычек. Тихие шорохи не прекращаются, а Кащей, разбуженный ранним утром звонком в дверь, стоит не вдупляя, что это. За окном пятью часами расцветает осень, золотыми прожилками стелясь на деревья, укрывая Казань в холодную завесу непогоды. Всю ночь лил дождь и в подъезде отдаёт сыростью, — противный холодок пробирает мурашками по оголенному торсу, ложась в неизведываемые узоры. В большую лужу за окном падает красный лист ясеня. Или тополя. Кащею поебать что за лист, он в ахуе, с того, что под дверью его квартиры находится это — корзинка, обычная плетеная, как будто с рынка, туда обычно бабульки складывают яблоки, а потом этими корзинка и расталкивают всех в автобусе, больно ударяя просто за то, что ты не уступил. Ладно, кудрявый бы даже и не удивился, если бы под трухлявой дверью, стояла корзина яблок — было бы чем закусить. В холодильнике валялась бутылка белой, которую он вчера не допил, саморазрушаясь и пытаясь прийти к хоть каким нибудь выводами, кроме ебаного осознания, что он конченный идиот, сломавший себе и другим жизнь, чёртовы яблоки были бы отличным завтраком, обедом и ужином, а также попыткой не провести вечер у белого друга. Но нет, — брюнет, устало опираясь на косяк, трёт в неприкрытом ахуе глаза. Хочется захлопнуть дверь и снова лечь с закрытыми глазами, надеясь, что это очередной мираж, игры разума, любившего издеваться над бедным парнем. Все реально. Пелёнки копошатся, маленькие, совсем крохотные, явно не дашь больше трех месяцев, ручки движутся, а розовые, яркие губы искривляются в такой невооброзимой эмоции, что Кащей напрягается всем телом — щас будет. Что будет, он правда не понял, но доперло до него, что стоять и лупиться в ебаную корзину, оставленную какой-то дурой у его квартиры в пять утра, пять, сука, утра, дело явно не особо.. Не особо чего-то там, — Гривый не в состоянии придумывать прилагательные, пытаясь унять приступы похмелья. Крик, такой громкий, протяжный, разрывают утреннюю тишину осени, которая бережно, как хорошая мать, кутала в крепкий кокон, пеленала как родного ребёнка, в темноту и звездную глушь. До парня, приложившегося от бессилия к деревянному косяку понемногу начало доходить — он попал. Причём крупно.