Ночной грех

Неимоверно хочется пить. А ещё приложиться к бутылке, что запотевающей трезвостью мерцает под лучами рассвета. Стол, покрытый старой скатертью зовёт к себе, постукивая пустым звоном фарфора, оставшегося ещё от покойного отца, который работал на заводе. Занавески — прозрачно-чёрные от пыли городских дорог, колышутся на ветру. Сквозняк гуляет по босым ногам, но вставать закрыть форточку так лень. Непогашенные фонари слепят и раздражают, лунным оком вися над окном второго этажа хрущевки. Осенняя заря расцветает, оставляя после себя послевкусие дешёвой едкой водки. На искусанных губах ментолом собрались все выкуренные сигареты. Он раздавлен, разбит и помят, не в состоянии даже оторвать чугунную голову от такой надёжной опоры как стена, но маленькое нечто копошится в своём маленьком одеяле. Короткая записка и свидетельство о рождении, заботливо запечатанные в конверт, вносят смуту в его устоявшееся расписание дня «отходняк-попойка-отходняк». В графе «отец» его имя. Перед ним лежит, раскурочивается в своей корзинке от недостатка тепла и внимания, тот, которого месяц, три недели и пять дней назад назвали Константинович. Кащей уже посчитал. И был бы готов перепроверить расчёты — математика всегда была любимым предметом в школе, высчитать минуты, но крик. Голова буквально раскалывается, а стена, отдающая сыростью, перестаёт служить точкой опоры. Он словно качается по волнам, не может установить равновесие, ни телом, ни душой. —Почему дети такие громкие? — кудрявый почти безмолвно задаётся этим вопросом, не зная как подступиться к этому чуду. Интересно, как скоро на него вызовут ментов? Особенно, та старуха, которая уже месяц ебет его за то, что парень дерматин не может с двери снять и новым обшить. Комочек уже не жалобно пищит, вызывая что-то среднее между умилением и недоумением, а надрывается. Орёт во все силы, какие возможны у мелких спиногрызов. Костя никогда особо не пылал любовью к детям. Вычитав в каком-то заграничном журнале новое слово — «чайлдфри», упоминал его всякий раз в диалоге с надоедаюшими старшими, которые так и ждали от парня воспроизведения себе подобных. Он не сидел скучая в одиночестве на детской площадке, ему совершенно на понять, что такое вставать в три ночи из-за температуры малыша и он не знает, как стирать пеленки. Да и говоря на чистоту с самим собой, Кащей не раз убеждался — ему ни то что детей не видать, ему бы об адекватных отношениях, свадьбе, белом платье, счастья в кольце на безымянном пальце лучше не думать. Он же портит все, что рядом. Как чёртова плесень, гниль общества, которая мерзкими щупальцами хватает все, что можно схватить, сжать до хруста и медленно переваривать вместе с мыслями о ебанутости общества. Он не знает как брать ребёнка. Буквально. Парня вводит в панику то, что на любое его касание малыш отзывается ещё более громкими завываниями. Что вообще можно делать в такой ситуации, когда все детские больницы закрыты, и нет тех, к кому ты мог бы обратиться с самой наихуевейщей просьбой — помогите успокоить подкидыша. Подкидыш. Слово вызывает какую-то мрачную усмешку и как будто враз до кудрявого доходит серьёзность всей этой ситуации. Кажется что все нереально, и Костя молится, чтобы это был очередной излишне реалистичный сон — у него такие уже были. Много раз, и с убийствами, и с самовыпилом. Но детей не было, ни разу. Как там говорят? — если не можешь отличить сон от реальности, ущипни себя? Щипает, бьёт по щекам, которые уже пунцовые от прилива крови, от такого неожиданного напора, обнимает сам себя, покачиваясь в нестройном беспорядке, впиваясь в оголенную кожу неостриженными ногтями и оставляя шрамики-полумесяцы. Не сон. Это, к сожалению не сон. Тянется к пачке дешёвого беломорканала, который уже въелся в лёгкие, которым провоняла уже вся квартира, отчего по утрам тошнит как дешёвую беременную шлюху при токсикозе, но денег на сигареты подороже жалко. Поджигает — это должно помочь. Всегда помогало. Вдох — и нет проблем. Есть только сигарета и дым. Но голова, такая пустая, но забитая таким огромным количеством мыслей, болит все сильнее. Ребёнок кашляет от дыма. Маленькие, голубые — такие же, как и у него, глазки слезятся. И если ранее, он плакал скорее истерично, требуя, взывая к чему-то, то сейчас, он, словно поняв, что та, которая носила его под сердцем девять месяцев, бросила его на какого-то полумного дядьку, который не знает, что с ним делать, который даже не в состоянии голову в другую сторону повернуть, потому что шею прихватило и в приступе похмелья больно даже зрачками вращать. В сигаретном дыму крутится лишь одна мысль, что кажется наиболее адекватной из перебранных ранее вариантов, и Кащей готов отбросить все любезности, лишь бы его не отпиздили за ранний звонок. Диск крутится звонко, а гудки, кажется, идут вечность. И Костя понимает — пять утра не самое время, чтобы обзванивать всю свою телефонную книжку, но он готов в истерике снести эту чёртову хрень, которая даже соединить его с аппонентом не в состоянии. —Приходи. Ты мне нужен. — звучит прямиком в трубку.