Первый раз

Кровать темная, жесткая, на втором ярусе душно и жарко, Сережа рассказывает о чем-то несерьезном, но одновременно с этим важном. Олег слушает, изредка отвечает. Ребята шепчут: двое из соседей пошли в комнату к девочкам. Сережа никогда не понимал, что такого они там находят. Вернее, он знал, зачем мальчики ходят в комнату к девочкам, даже пару раз вместе с Олегом становился участником такой «тусовки», но быстро понял, что делать там нечего. Ему гораздо интереснее с Олегом. Оставшийся сосед спит. Поэтому приходится шептать друг другу, но так даже лучше. Сереже куда больше нравится, когда есть атмосфера тайны. Им по пятнадцать. Они до сих пор иногда спят вместе, долбанная привычка детства вросла слишком глубоко: не выкорчевать, сколько не упрашивай. Сережа думает, что, будь они другими, остальные бы потешались, даже издевались, но Олег слишком грозный и сильный, а сам Сережа слишком отбитый, поэтому никто к ним по этому поводу не лезет. Им по пятнадцать. Сережа до сих пор лучше засыпает, когда Олег рядом (особенно, когда он обнимает его). И теперь, когда они стали старше, в голову стали лезть слишком страшные и разрушительные мысли. Но Сережа отгоняет их, оставляет на «подумать позже» (это позже никогда не наступает), продолжая засыпать, пока Олег касается его руки. Вот и сейчас они лежат слишком близко, кровать узкая и твердая, совсем неудобная, но Сереже едва ли есть до этого дело. Олег вновь что-то отвечает, а Сережа хочет поправить свитер, потому что слишком жарко и душно, но случайно проводит рукой по ноге Олега и вдруг замирает. Потому что Олег замирает тоже. Потому что прерывает себя на полуслове. Потому что вдруг выдыхает слишком тяжело. Собственное оцепенение не проходит, лишь сильнее нарастает, как вдруг нахлынувший жар внутри, как и отбитая мысль продолжить. Сережа выхватывает лицо Олега в полутьме, видит, каким незнакомым, но притягивающим оно стало. Отбитая, явно ебанутая часть мозга хочет продолжить. Хочет провести рукой глубже, хочет начать касаться основательнее. Но Сережа слишком боится этой мысли: она разрушительная, она приведет к тому, откуда выхода нет. А Сережа так боится провала. Так боится Олега потерять. В комнате душно. В темноте мы всегда смелее. В темноте наши лица темнее, глаза — чернее и гуще. В тьме водится что-то кипящее, поджигающее, и Сережа к этому так страшно тянется. Поэтому он отмирает и проводит рукой снова, теперь перемещаясь на внутреннюю сторону бедра — Олег вновь на мгновение замирает, подаваясь бедрами вперед, а после уже поворачивается на бок. Так, чтобы лицом к лицу. И Сережа опускает голову. Ему сложно смотреть Олегу в глаза. В любой другой ситуации Сережа всегда ищет глазами друга, но не сейчас, когда он делает это. Когда даже не уверен, что чувствует Олег. Хочет ли он этого. Вдруг. Из легких выбивается выдох — Сережа чувствует прикосновения к коже. Олег забирается под свитер и гладит руками спину, очерчивает талию, и Сережа неконтролируемо подается вперед. Продолжает поглаживать внутреннюю часть бедра, ползет рукой выше, обходя (избегая) рукой член, забирается под футболку и осторожно, почти невесомо водит по низу живота. Олег всегда был сильнее, рельефнее, и Сережу ведет от мысли, что теперь он касается этого. Очерчивает пальцами все выемки кубиков, водит по дорожке волос, уходящей в шорты. Осознание, к чему эта дорожка ведет, заставляет собственный член дернуться, а легкие — тяжело вобрать носом воздух. Сереже дурно. Его ведет. Кроет. Он чувствует, как руки Олега спускаются к пояснице, как сминают там кожу, чувствует, как уже откровенно стоит член, как становится так хорошо, что этого то ли ужасно много, то ли катастрофически мало. Мысли путаются. Хочется быть ближе. Спаяться так, что внутренностями. Сережа упирается лбом в основание шеи, носом — в ключицы, и слышит, как страшно бьется сердце Олега. Сережа водит руками по торсу изредка вцепляясь в ребра — Олег еле слышно хрипит. Но Сережа слышит. Они должны быть тихими. Должны никого не разбудить. Должны закончить до того, как придут мальчики-соседи. Они должны столько всего, что голова идет кругом. Вдруг Олег руками спускается с поясницы ниже, мягко, еле касаясь, обводит ладонями бедра, Сережа прерывисто вздыхает. Вдруг хочется, чтобы Олег забрался под шорты, под белье, чтобы поглаживал кожу без каких-либо препятствий. Сереже хочется чувствовать руки Олега, его большие горячие ладони, цепкие длинные пальцы, и он не может. Не может молчать. Сережа резко, но тихо, поджимая брови, стонет. Изнанку тут же обволакивает стыд, такой мощный и липкий стыд, что Сережа хочет сразу же спрыгнуть с кровати и вернуться на свой ярус, но Олег, слыша звук, вдруг сжимает руками бедра… Вцепляется в них так основательно, что Сереже приходится сжать челюсти, чтобы не застонать вновь. Сережа даже не знал, что Олег в принципе на такое способен. Не знал и то, что ему так это понравится. Мысли мешаются, чувств слишком много, они раздирают ребра в попытках вылезти наружу, и Сереже так невыносимо. Так невыносимо хорошо. До ушей доносится сжатый и тихий стон Олега, когда Сережа вновь опускается к низу живота, и приходится зажмуриться. Сереже нравится слышать. Нравится, что всегда серьезный, слишком спокойный Олег может быть таким. Что может хрипеть, тяжело дышать, вжиматься в бедра, придвигая к себе ближе. Сереже нравится, что Олег такой из-за него. Что он делает Олега таким. Что он выбивает стоны, что только он слышит их, только он может касаться разгоряченной кожи, водить руками по груди, спускаться пальцем по дорожке волос, и Сережа осторожно забирается одним пальцем под шорты, но, стоит Олегу замычать, тут же возвращается обратно. Хочется вернуть руку. Хочется забраться под одежду, хочется, чтобы Олег сделал то же самое. Но для этого нужно спросить, хочет ли того Олег. А Сережа не сможет сейчас заставить себя сказать хоть что-нибудь. Это слишком неловко. Это ужасом грохочет в легких. Как можно вот так взять и спросить? Это кажется чем-то немыслимым и совсем неосуществимым. Поэтому Сережа вновь очерчивает пальцами пресс и совсем немного задыхается, когда Олег стискивает его бедра сильнее. (Видимо, Олегу тоже это понравилось.) Собственные руки на ребрах — руки Олега перемещаются на внутреннюю часть бедер. Сережа чуть мнется, складывая ноги так, чтобы Олег не достал до члена. Ему не хочется, чтобы Олег знал, что у него стоит. Что он возбужден настолько сильно. Поэтому Сережа подается носом в ключицу, поэтому под одеждой забирается рукой за спину и притягивает Олега к себе, цепляясь за него пальцами. Сереже хорошо. Он думает о том, что хочет большего. И тут же запрещает себе об этом думать. Запрещает рисовать сценарий, в котором Олег все-таки бы заметил стоящий член. Что бы он сделал? Что бы тогда сделал сам Сережа? Вдруг слышится скрип двери — Сережа хочет тут же отшатнуться от Олега. Когда до ушей доносятся и голоса, становится ясно, что пришли соседи. Разве уже прошло столько времени? Как могло пройти так много? Сереже хочется перевернуться, отпрянуть, он начинает разворачиваться, но Олег тут же блокирует эту попытку. Да. Вероятно, это было бы слишком палевно. Нужно просто продолжить лежать. Пусть мальчики улягутся, начнут засыпать, и тогда можно будет спокойно перевернуться на другой бок. Они лежат в тишине, прерываемой рассказами мальчишек о том, как те посидели, и чего бы им хотелось. Слишком смущающими разговорами со слишком смущающими подробностями. Особенно в такой ситуации. Однако Олег продолжает осторожно, невесомо поглаживать бедра. Не сжимая их, не спускаясь ниже, просто слегка касается и водит по ним руками. Это даже успокаивает. Голоса мальчишек нервируют и начинают раздражать сильнее, когда те все никак не могут успокоиться. Да что ж им неймется?! Олег продолжает поглаживать бедра — Сережа утыкаться в ключицу и водить руками по спине. От знания, что двигаться нельзя, все тело начинает чесаться. Сережа тяжело вбирает носом воздух и игнорирует то, как ужасно чешется нога. Когда игнорировать становится уже попросту невозможно, он чуть двигает ногой и вдруг. Блядь. Блядьблядьблядь. Сережа задевает ногой… Да блядь. Глаза распахиваются, ужас начинает накатывать с новой силой, особенно, когда после этого касания Олег все же сжимает бедра ладонями. Блядь. Своими большими горячими ладонями. Блядь. Своими длинными цепкими пальцами. Блядь. Мысли путаются, страх воронкой скручивает горло. Единственное, что удается прошептать: — Прости… Но Олег ничего не отвечает. Просто вновь возвращает поглаживания, будто ничего и не случилось. Блядь. Осознание, что стоит не у одного Сережи, заставляет… Блядь. Сережа не может думать. Конечно, это было очевидно. Олег же такой же парень, конечно от всех этих поглаживаний у него тоже встал, это нормально, просто… Просто одно дело знать, что так будет, а другое — сталкиваться с этим на практике. Сережа подумает об этом потом. Он должен подумать об этом потом. Не сейчас, когда соседи, наконец, успокаиваются. Когда тишина начинает давить монолитными плитами. Когда этой тишины становится так много, что даже дышать стыдно. Сережа не должен думать. Не должен думать о кипящем и будоражащим желании продолжить сейчас, когда ребята уже в комнате. Да и что он продолжит?! Он же не залезет Олегу в трусы! Все это не стоило и начинать. Даже если так понравилось. Даже если теперь Сережа ощущает, что они еще ближе, что он, должно быть, давно этого хотел. Начинают накатывать обрывки воспоминаний. Как мальчики с девочками говорили про поцелуи, и Сережа тут же неконтролируемо посмотрел на Олега. Как тут же подумал только об одном человеке во всей этой огромной комнате. Во всем их огромном маленьком мире. Как однажды, во время… блядь. Сереже хотелось, чтобы это были руки Олега, а не его собственные. Он думал о руках Олега. Представлял его кисть вместо собственной. Просто тогда он этого до конца не понял. Не осознал. Не придал этому значения. Или не хотел понимать, осознавать и придавать значения. Блядь. Он подумает потом. Потом.

ПОТОМ.

Следующим утром Сережа впервые просыпается раньше Олега. И позорно сбегает вниз. Как ему теперь смотреть в глаза Олегу? Как им разговаривать после… такого? Что это вообще было?! Нахуй он это начал?! Часть сознания понимает, что, если бы существовала возможность отмотать время назад, Сережа бы все равно сделал то же самое. Возможно, даже большее. И это злит еще сильнее. Перед завтраком Сережа избегает Олега. На завтраке молчит. Он замечает, как с каждой минутой Олег выглядит все суровее, как на его лице отчетливо прослеживается непонимание. Сережа не должен сбегать, он это понимает. Просто… Просто все нихуя не просто. И бегство кажется единственным разумным вариантом. Поэтому Сережа говорит, что ему плохо, и сбегает в медпункт, где и проводит весь день. Ему каждый раз верят, потому что Сережа болезненный и щупленький мальчик. И Сережа пользуется этим, даже если ненавидит себя за эти качества. Когда время переваливает за три часа дня (когда заканчиваются уроки), из спокойствия вышвыривает яростно хлопнувшая о стену дверь. Сережа вскакивает и садится на кровать. В медпункт забегает Олег, выглядящий раздраженно и откровенно заебанно, голосит следом: — Серый, блядь! Да ты заебешь! Что? Им обоим пятнадцать, но Олег явно старше Сережи. Олег привык все решать разговором, делом, а Сереже все еще иногда кажется, что сбежать — лучший выход. Он знает, что Олег не будет винить его в этом, но это все еще… все еще плохо. Сережа должен вырасти, должен стать больше и лучше. Одного ума недостаточно, чтобы выжить. К уму должна прилагаться сила: тела, духа. А этого у Сережи в избытке. Ему кажется, что с каждым годом он становится сильнее, но, смотря на Олега, понимает, что все еще недостаточно. По сравнению с ним Сережа все еще несуразен и тощ. Его тело нескладное, руки излишне длинные, он тонкий, костлявый, и от этого становится стыдно. За себя стыдно. В голову лезут странные мысли, и в любой другой ситуации Сережа бы смог их прогнать, но сейчас… Сейчас все слишком сложно, чтобы выгонять кого-то из своей головы. Должно быть, Олегу было неприятно его трогать. Он же нескладный, тощий, и эти рыжие волосы кусками стекают на его угловатое лицо. Должно быть, Олег отвечал на касания только потому, что все это уже началось. Блядь. Олег всегда был сильнее. Вот и теперь он смотрит этим оголтелым взглядом, в котором беспокойства и раздражения поровну, подлетает к кровати. Сережа видит, как тот пробегается взглядом по всему его телу (должно быть, проверяет на наличие ран), а следом наклоняется и насквозь виновато, даже как-то глухо шепчет: — Я сделал что-то не так? Что? — Что? — растерянно вторит мыслям Сережа. Проходит еще секунда прежде, чем сказанное доходит до сознания. Все это время Олег думал, что это он — причина, по которой Сережа его избегает. Хотя все это время Сережа бежал лишь от себя. — Что? Нет, что ты! — начинает оголтело тараторить Сережа, — Все в порядке! Все это вообще я начал… Не стоило… наверное… Теперь непонимание читается на лице Олега, он хмурит брови, на мгновение отводит взгляд, а после осторожно спрашивает: — Разве?.. Я думал, нам обоим было приятно. Блядь. Легкие замирают, пропуская то ли выдох, то ли вдох — Сережа не успевает отследить. Сердце сжимается резкой болью, заставляя брови поджаться, а глаза — опустить взгляд. Ему так больно с Олегом. Ему так с Олегом хорошо. А эта боль, она правильная. Может, однажды Сережа поймет ее природу. — Да… — начинает Сережа. — Мне тоже было приятно, — слова даются тяжело и хрипло. Слишком неловкие, угловатые, несуразные. Особенно, когда их произносит неловкий, угловатый, несуразный Сережа. — Просто… До этого мы так не делали… Хочется закричать от бессилия. Нашел, что сказать, блядь! Конечно, не делали! Нужно отвернуться, чтобы Олег больше не смотрел. Чтобы не смог разглядеть в лице эту неуверенность и разочарование (исключительно в себе самом). Но Олег вдруг улыбается. Так мягко и осторожно. Говорит: — Тогда… Мы можем продолжать так делать… И Сережа, чуть смущенно улыбаясь, кивает и не может позволить себе отвернуться. Не тогда, когда Олег смотрит на него так.