Первый раз

Они стали ближе. Теперь касаться друг друга — обыденность. Касаться ночью — потребность. Олег все чаще проявляет инициативу, и мысли Сережи о том, что он «не такой» или «недостаточно такой» медленно вытесняются возбуждением и доказательством: Олег тоже этого хочет. Но Сережа все чаще утопает в сомнениях. Все происходящее кажется ему правильным, и от этого пазл в голове почему-то не складывается. Хочется большего. Но большего нельзя. Сережа боится этого «большего». Что за ним последует? Он даже не знает, как это будет. Не знает, что это будет. Конечно, часть мозга уверенно гогочет о том, что разобраться с чужим членом должно быть не так уж сложно, когда имеешь свой, но Сереже все равно боязно. Он боится не справиться. Боится облажаться. Выглядеть тупым перед Олегом — худшее из всех придуманных человечеством пыток. Ему хочется… не только чего-то привычно физического. Хочется касаться Олега губами. Сереже хочется целовать Олега, не представляя даже каково это. И от этого еще хуже. Сережа даже целоваться не умеет, куда он вообще лезет?! Да и когда это все начать? Где? Как? Слишком много вопросов, ответов на которые Сережа найти не в состоянии. Ребята постоянно попеременно торчат в комнате. В туалете тесно. Кладовки — не вариант: там пыльно и воняет сыростью. В душевых изредка шторки есть, но этого недостаточно, чтобы скрыть две пары ног на плитке. Их все равно будет видно. А этого допустить нельзя. Нет, безусловно, Сережа не стесняется Олега. Иногда ему хочется, чтобы о них узнал целый мир: такого потрясающего человека он себе заграбастал. Но ребята… Они не поймут. Сережа не может подставить Олега под удар. На себя всегда все равно, до собственных чувств как до девятой колокольни. Настолько наплевать, что Сережа об этом даже не задумывается. Какая разница? Вот и Сережа не знает. Поэтому продолжает хотеть большего и совершенно ничего в сторону этого «большего» не делать. Сначала игнорировать желание достаточно легко. Сережа просто сильнее вжимается в кожу Олега в ночи, когда они исследуют уже, кажется, выученные тела друг друга. Но, чем больше времени проходит, чем дольше Сережа зависает руками на чужом теле, тем страшнее становится подреберное желание. Хочется большего. Хочется целовать Олега. Хочется быть ближе. Хочется слиться кожей. И однажды, когда они остаются в комнате одни, — впервые за долгое время — Сережа не может сконцентрироваться. Они обсуждают произошедшее в классе, фильм, на который все ребята сейчас пошли, то, насколько все неуместно и скучно, но Сережу почти трясет. Они впервые в комнате одни. И будут одни еще долгое время. Блядь. Как такое вообще начинают? Сережа нервничает. Бесконечно потирает руками запястья. Мочку уха. Спину. Бегает глазами. Старается не смотреть на Олега. Кажется, если он посмотрит чуть дольше секунды, обязательно потянется вперед. — Сереж?.. — тихо, едва слышно зовет Олег. Только теперь Сережа понимает, что все это время молчал. — Нервничаешь? — Немного. — Обниму? И Сережа тянет руки первым. Чувствует руки Олега на своей спине. Они неудобно сидят на кровати, Сережа бедрами чувствует все неровности покрывала, и это начинает раздражать. Олег не спрашивает, в чем причина такой нервозности, но, кажется, и так все понимает. Олег всегда почему-то все понимает. Сережа утыкается носом в шею, глубоко вдыхает, прикрывает глаза. Только сейчас замечает, насколько запах Олега его успокаивает. Насколько создает ощущение дома. Они не знают, что это. Родились безродными, бесхозными, чужими. Слишком инородными, чтобы где-либо приживаться. Как белая омела на слишком взрослых мудрых деревьях. Как те котята, которых слишком усердно гладили дети с площадки: мать больше не принимает, не чувствует своего запаха. Только чуждый призвук постороннего. Их приютило дерево, от которого они пытаются отодрать плоть и вырасти. Они вырастут. Совсем скоро им исполнится восемнадцать. А дальше? Омелы умирают, когда умирают их хозяева. Котят выбрасывают на улицу, если хозяин мертв. Поэтому Сережа так глубоко вдыхает запах Олега. Невесомое ощущение дома, которое укрепляется по мере их взросления. Сережа надеется, что однажды дом приобретет физические очертания, что они с Олегом будут жить вместе. Это единственное, что сможет стать домом. А Сережа так страшно хочет домой. Он бодается виском в висок, чуть отлипает, целует в уголок челюсти. Они целовали друг друга в щеки в детстве. И Сережа целует еще раз, уже выше, ближе к скуле, чувствует, как Олег сильнее стискивает его в объятиях. Губы осторожно касаются щеки. Чуть ниже. В этих поцелуях желание остаться дома. В этих поцелуях желание этот дом найти. До конца отыскать. Не нащупывать руками в темноте, а наконец приобрести уверенность, что дом есть. Что он живой, настоящий. И Олег. Такой живой. Такой настоящий. Сережа целует край губ. Целует еще раз. Сердце сбоит, оголтело отбивает удары. В легких мало воздуха — в воздухе так много Олега. Сережа касается губами губ, чуть отстраняется, давая возможность все закончить. Не проходит мгновения — Олег тянется и целует. Это первый их поцелуй. Сережа раскрывает губы, цепляется за нижнюю, прижимается теснее. Олег целует с напором. Целует так, будто ждал этого около вечности. Нескольких вечностей. Их поцелуй слегка неумелый, какой-то ломаный, но самый искренний. За ребрами так тепло. Под губами так мокро. Так горячо. Руки Олега на собственных скулах, свои руки на чужих плечах. Сережа целует и понимает, что всегда этого хотел. Что на самом деле это куда важнее всего того, что они изредка делали ночью. Что это именно то, чего ему так страшно не хватало. На что так страшно не хватало решимости. Поцелуй набирает обороты, становится слишком жадным, развязным, почти голодным. Олег едва его разрывает — только для того, чтобы откинуть Сережу на кровать. Касаясь затертого покрывала, Сережа думает о том, что хотел бы для Олега большего. Лучшей мебели. Лучших обстоятельств. Лучшего себя. Олег заслуживает всего мира. Каждого его кусочка. Едва ли весь мир может заслужить хоть кусочек Олега. Взгляд утыкается в глаза Олега, черные, залитые забирающимся под кожу мраком. Вдоль позвонков бежит череда мурашек. Сережа смотрит и понимает, что пропадает. Пропадает в глазах. В том, каким родным и настоящим Олег сейчас выглядит. Каким при этом незнакомым оказывается: еще никогда в нем не было столько… чего-то темного. Слишком жаждущего. Тягучего. Олег нависает раем, чем-то недосягаемым, но отчаянно желанным. Почти миражом и пустыней. И Сережа приоткрывает губы сильнее, и тянется вперед, прогибаясь в спине, и Олег тут же ловит губами губы. И затягивает в следующий поцелуй. Сережа целует и надеется, что ребята придут нескоро. Что вовсе не придут. Вдруг. Стоп. Сережа разрывает поцелуй — с явной неохотой и липким разочарованием на изнанке — и произносит: — Давай сделаем что-то с дверью. Олег на мгновение замирает, явно прогружаясь. От этого становится смешно: видеть такого растерянного Олега слишком невыносимо. Олег дышит тяжело, еще пару секунд смотрит точно в глаза, а после встает и идет к тумбочке. Поднимает ее и относит к двери. Затем еще одну. — Так пойдет? — Да… Неловко. Сереже некуда себя деть все то время, пока Олег возвращается обратно к кровати. Зато сразу после все будто расставляется по своим местам: Олег перебрасывает ногу через бедра. Вновь утягивает в поцелуй. Тот факт, что все это время первый целует именно Олег, заставляет разум помутнеть, а сердце — сжаться. Олег хочет его целовать. Олег хочет его целовать. Пусть и тощего, нескладного, с этими торчащими рыжими волосами, угловатым лицом. Олег хочет его целовать — Олег его целует. С каждым разом все увереннее, все ярче, все с большим напором. Сереже даже кажется, что все с большим голодом. Голод — что-то незнакомое, жуткое, обжигающее. Сережу всегда к обжигающему тянуло. Поцелуй становится все тяжелее, словно громче, под ребрами грохочет желание стать еще ближе, притянуть Олега к себе, срастись губами, чтобы навсегда друг в друге. Чтобы навсегда друг с другом. Руки забираются на спину, осторожно надавливают, заставляя Олега прижаться ближе, и Сережа на пробу открывает рот шире. Олег тут же делает то же самое. Когда их зубы с характерным звуком и сопутствующей болью сталкиваются, Сережа не выдерживает и хрипит смехом точно в чужой рот. А Олег схватывает смех, улыбается, и Сережа чувствует, как тепло под ребрами начинает нарастать. Спокойствие. В груди нет неловкости или липкого стыда, напротив — то, что они стукнулись зубами, вызывает лишь какую-то радость. Желание стукнуться еще раз, просто веселья ради. Это ощущается как маленькая шалость. Как способ побыть детьми. А этого так не хватает, когда вы одни. Олег прорывается языком глубже, Сережа от неожиданности сильнее вцепляется пальцами в спину. Тут же сплетается языком с чужим. И это так мокро. Так развязно. Так невыносимо. Сердце сбоит, грызет грудную клетку, как явственно больное. Легкие выхватывают сжатый воздух, отпускают наружу полувыдохи. Чувств слишком много, слишком много незнакомых ощущений, от который член в штанах начинает стоять так сильно, что больно. Больно и где-то в изнанке, приятно больно, желанно больно. Эту боль совсем не хочется прогонять. Они целуются глубже. Основательнее. Когда Олег проводит рукой по груди, Сережа прогибается в спине, и ладонь Олега тут же пробирается под поясницу, притягивает к себе до ужаса близко. Сережа мычит в поцелуй. Слишком сложно: мозги плавятся, тело тяжелое, ватное, текучее. Словно он растворяется под руками Олега. Растекается по кровати, по этому бугристому стертому покрывалу, по руке Олега, упирающейся костями в спину. Они целуются так, что еще немного и сгрызут друг другу губы. И до самого основания вылижут рты. Только сейчас Сережа вспоминает, что, вообще-то, переживал о том, что не умеет целоваться и ни разу этого не делал. А сейчас он даже не задумывается о том, как целуется. Кажется, будто этот… навык заложен где-то на подкорке, а раскрывается рядом с нужным человеком. Когда Олег давит на поясницу сильнее, Сережа в отместку давит на спину, через футболку царапая ее короткими ногтями, заставляя вжаться в собственное тело. До ушей доносится прерывистое мычание, когда они соприкасаются стоящими членами. Слишком хорошо. У Олега стоит. Сережа чувствует это собственным стоящим членом. Это невыносимо. Невыносимо от осознания, что они так близко к чему-то непоправимому. К чему-то, чего так запредельно хочется. Но чувствовать член Олега — это все еще слишком. Это то, к чему Сережа еще не готов, но чего до скрежета в груди жаждет. Ему хочется сделать Олегу хорошо. Хочется видеть при этом его лицо: каким оно будет? Как Олег будет хрипеть? Будет ли? Но все же… Это слишком рано. Сережа боится. Он даже не представляет, почему этого боится. Боится разрушить то, что между ними есть? Боится того, что последует за этим? Боится обнажиться? Облажаться? Сделать больно? Сережа не знает. Но Сереже страшно. Поэтому он ласково прикусывает язык Олега, не давая ему ни единой возможности вылезти. Когда все же отпускает: видит недовольное лицо и начинает смеяться. — Сереж, ты серьезно?! — с оттенком разочарования, но сквозь широкую улыбку, произносит Олег. — Это для того, чтобы ты не расслаблялся! — откровенно лыбясь, парирует Сережа. Олег на это лишь закатывает глаза. Выдыхает: — Расслабишься тут с тобой… Сережа смеется. Смех теплый и искренний. Такой легкий, что становится легче дышать. С Олегом хорошо. Легко и просто. Радостно и до ужаса тепло. Сережа смотрит в глаза напротив, пытается отдышаться и не может насмотреться. Олег его дом. Олег — что-то большее, чем четыре стены и крыша.