там где валяются поцелуи

Оставшиеся пятеро парней в один голос начали возмущаться: — Почему так рано уходим? — Чонину завтра рано на работу, — напомнил кто-то. — У меня тоже смена скоро, да и пушистого нужно покормить. — Ладно-ладно, валите уже, — обиженно махнул рукой Хан. — Всё равно самое интересное пропустите! — Всё, пока-пока, — попрощались они, стоя в дверном проеме. — Удачной дороги! — крикнул им вслед Феликс, махнув рукой. Как только дверь за ними закрылась, Хан Джисон поднял гитару, оставленную Сынмином в углу комнаты. Он провёл пальцами по струнам, устроился поудобнее и начал играть. Мелодия разлилась по комнате, заполнив собой тишину, и оказалась такой проникновенной, что даже ребята, уже стоявшие в лифте, смогли услышать её эхом сквозь стены. Они переглянулись и на мгновение замерли, словно пожалев, что ушли так рано.

***

Тем временем Сынмин и Чонин уже спускались на лифте. — На первый? — Сынмин стоял у панели и смотрел на него в ожидании. — А ты как думал? Конечно, на первый. Выход вроде бы всё ещё там, — с лёгкой усмешкой и ноткой сарказма ответил Чонин. — Ладно-ладно, понял, — пробормотал Сынмин и нажал нужную кнопку. Лифт плавно скользнул вниз. Когда двери распахнулись, их встретила ночь — густая, прохладная, слабо освещённая редкими мерцающими фонарями. До дома оставалось ещё километра два — не близко, но, зная себя, они оба вряд ли бы потратились на такси. Слишком уж привычное это было — идти пешком, обсуждая всё на свете или молча погружаясь в свои мысли. — Художник… — тихо начал Сынмин, заглядывая Чонину в лицо. — Ты же не держишь больше зла на меня? — За что именно? — Чонин нарочито прищурился, притворившись, будто не понимает. В глубине души он просто хотел услышать извинения снова. Хотел, чтобы Сынмин сказал это своими словами. — Не прикидывайся, — чуть грустно усмехнулся тот. — Бог, может, и прощает, — Чонин бросил на него взгляд из-под бровей, — а я просто запоминаю. Но нет, больше не злюсь. — Точно? — Ты ещё не всё сказал.

***

— Ты ещё не всё сказал, — повторил Чонин, не глядя на него, втыкая взгляд в узкую тропинку, петлявшую между аккуратными клумбами и спящими частными домами. Этот тихий район будто замер в тёплом дыхании вечера. Ночь здесь не пугала, она обволакивала. Мягкий свет фонарей ложился на ветви деревьев, в окнах домов мерцали уютные огоньки. Иногда доносились звуки посуды или приглушённый смех, а ветер приносил запахи ужина, влажной травы и сирени. Всё вокруг шептало о простом: это место — не для громких слов, а для тихих, честных чувств. Сынмин засунул руки в карманы куртки, ссутулился чуть сильнее, чем обычно, и опустил взгляд. Его шаг стал медленнее. Он чувствовал, как неловкость давит на плечи тяжелее любого груза. Чонин молчал. Его лицо скрывала тень капюшона, он слушал дыхание. И своё и дыхание Сынмо. Внимательно. Может, слишком внимательно. Сынмин остановился. Тихо. Он смотрел на него с той самой открытой, ранимой надеждой, которая обычно разбивается первой. Как будто надеялся, что ещё можно всё вернуть. Пусть не полностью. Хоть что-то. — Прости, еще раз, что так пропал. Я все еще не все рассказал, почему так. Почему я уехал, я думал это конец, буду присматривать все время за ребятами там. Но, потом, я все переосмыслил, понял, что оставил тут тебя, - Сынмину было страшно смотреть на него. — Может, ты и переосмыслил, — Чонин повернулся к нему, и фонарь на повороте на секунду осветил его лицо, — но ты всё ещё не смотришь мне в глаза. Сынмин отвёл взгляд. И в этот момент где-то сбоку мягко шуршит трава — серый кот появляется из-за кустов, как будто специально, и трётся о его ногу. Он наклоняется, гладит его по шее. Впервые за весь вечер уголки губ поднимаются в почти незаметной улыбке. — Даже коты добрее, чем я, — вздыхает он, почти шепчет. — У котов не было причин злиться, — отвечает Чонин. — А у меня — были. — А сейчас? Чонин задерживает дыхание. — Сейчас? Сейчас у меня есть только выбор: простить тебя окончательно… или всю жизнь делать вид, что мне было всё равно. Сынмин снова поднимает глаза. Теперь — прямо. — Тогда выбери первое. Пожалуйста. Молчание. Только их шаги, фонари, и звёзды над крышами. — Ты быстро освоился снова, — чуть позже говорит Чонин. Спокойно, но не без горечи. — Будто и не было года. Сынмин слегка поморщился от этих слов. И тихо, почти виновато, как ребёнок: — Прости. Реально прости. Чонин хмыкнул, качнул головой, и на мгновение между ними снова повисло молчание — но уже не тяжёлое. Скорее, тёплое, осторожное. Как первая оттепель после долгой зимы. Они остановились у перекрёстка, где дорога расходилась в две стороны. За деревьями в темноте теплился чей-то дом, и в окне тускло горел свет. — Тогда иди до конца, — тихо сказал Чонин. — Я не обещаю, что приму всё сразу. Но если ты здесь — будь. По-настоящему. Сынмин кивнул. — Я не уйду. Обещаю. И дальше они пошли вместе. Не как раньше — ещё нет. Но уже не чужие.

***

Сынмин провёл пальцами по стене, остановившись на каракулях, где тонкой линией было выведено “всё пройдёт, кроме тебя”. — Кто-то прямо по нам пишет, — тихо усмехнулся он. Чонин не ответил сразу — он стоял чуть сбоку, у приоткрытой двери подъезда, где тёплый летний ветер играл его белыми волосами. Они подрагивали на ветру, как трава в поле — мягко и свободно. В свете уличного фонаря они казались серебристыми, почти нереальными. Всё в нём сейчас было настоящим — в этих немного уставших глазах, в пальцах, сжимающих край куртки, и в том, как он молчал. Умея этим молчанием сказать больше, чем слова. Сынмин обернулся к нему. На нём была старая кофта Adidas, немного потянутая на локтях, чужая — явно не его размера — она висела на плечах слишком свободно. Но в этом свете, под жёлтыми огнями, с лёгкой тенью от капюшона, он выглядел в ней почти по-новому. Чужой и свой одновременно. Как будто с ним говорили две версии — та, что была раньше, и та, что осталась. — Тебе идёт, — сказал Чонин, кивнув на кофту. — Чё, правда? — Сынмин чуть смутился. — Случайно схватил. Не глянул даже. — Нет, серьёзно. Выглядишь… не как год назад. Лучше. — А ты всё тот же, — выдохнул Сынмин. — Только волосы стали… будто белее. — Это свет такой, — отмахнулся Чонин, чуть улыбаясь. — И ветер. Он вообще всё делает красивее. Они немного постояли. Дверь подъезда скрипнула, и кто-то из жильцов медленно поднялся по лестнице, не обратив на них внимания. — Знаешь, — вдруг сказал Сынмин, не глядя, — раньше мне казалось, что если уйти от всего, что болит, оно перестанет болеть. А потом понял — не перестаёт. Просто болит тише. Где-то под кожей. Чонин кивнул. — А потом возвращаешься — и оно снова громко. Но не потому что хуже. А потому что рядом. Сынмин посмотрел на него и ничего не сказал. Он просто подошёл ближе. Не вплотную. Но ближе. Так, чтобы случайное движение — и между ними бы не осталось воздуха. — Знаешь, ты говорил, что простил меня, что больше не злишься. И, когда ты обнял меня позавчера на кухне, я чувствовал, что ты простил меня. — А дальше? — Но я все ещё чувствую себя блядотой, — Сынмин поправил свои темные волосы и присел на лестнечную клетку. Уже доставал пачку сигарет из кармана. Переживания — курить. Стресс — курить. Всё плохо — курить. Хуевый же все таки девиз. Снаружи ветер колыхал листву деревьев, тёплый, летний, несильный. Было недостаточно тепло, чтобы гулять в футболке, но и не холодно, чтобы мёрзнуть в лёгкой куртке. — Мин, у тебя нет причин выгрызать себя изнутри. У нас было странное знакомоство, всё странное, мы были дай боже знакомы. Также как и сейчас, назвать нас друзьями сложно. Но.. — Но, эта связь, согласись, тоже чувсвуешь особое спокойствие, когда мы вместе? — Брюнет выпустил дым, и закончил предложение за блондина. — Да, и меня это не пугает, но у нормальных людей, обычно - наоборот. Сначала знакомство, а потом уже, эмоциональная связь. - Чонин хлопнул дверью подъезда и сел рядом. — Значит, мы ненормальные. — Дай затянуться. Они же с вишней? — С вишней, но курить я тебе не позволю. — Ладно, пошли домой. Пушистый нас ждет.