там где валяются поцелуи

Они молча поднялись по лестнице, всё ещё немного храня в себе остатки того разговора. Лёгкие фразы между ними не звучали фальшиво — в этом молчании было что-то своё, почти интимное. Сынмин толкнул дверь ключом и первым вошёл в квартиру. — Пушистый! — позвал он, и почти сразу из кухни показался крупный, гладкошерстный кот кремового цвета с гордым видом. — Ты посмотри на него… — пробормотал Чонин, присаживаясь, чтобы погладить животное. — Он как будто старше нас всех и давно всё понял. — Пушистый всё знает, он видел больше, чем мы. — Сынмин вытащил из пакета пакетик с кормом, насыпал в миску и налил воды. — В прошлой жизни, возможно, он был философом. Кот начал с достоинством есть, а ребята прошли в комнату. Свет был приглушённый, из окна доносился лёгкий шум улицы. Сынмин бросил кофту на спинку дивана и прошёл на кухню, откуда вернулся с двумя кружками чая. — Держи. Мятный. Нервы же, как-никак. — Спасибо. — Чонин сел на пол, прислонившись спиной к дивану, и забрал кружку. — А мы будем как-то делить, кто что делает? Мы же теперь… типа, сожители? Сынмин задумался на секунду и сел рядом, чуть поодаль. — Думаю, нужно. Не хочу жить в хлеще, чем у Минхо с Ханом. — У них как на вокзале, — усмехнулся Чонин. — Хорошо, я могу мыть посуду. И убираться. А вот готовка — это не моя стезя. — Я готовлю. Ты убираешь. И кормишь Пушистого утром. Согласен? — По рукам, — он протянул ладонь, и Сынмин несильно хлопнул по ней. Пауза повисла ненадолго, но та была уже иной — не тяжёлой. Просто ожидание того, что кто-то скажет чуть больше, чем положено. И Чонин сказал. — Я… думаю, тебе надо знать, кто вообще живёт с тобой. Сынмин повернул к нему голову, внимательно глядя. — Если хочешь — расскажи. Не хочешь — не заставляю. Чонин чуть кивнул. Сделал глоток чая. Потом поставил кружку на пол, обхватив колени руками. — Мне было четырнадцать, когда я ушёл. Сбежал, если честно. Из дома. Там всё было… перекошенное. Папа — он половину моей жизни вообще не появлялся, мать… мать с ума сходила от тревоги. Всё контролировала. Всё решала за меня. Каждый шаг. Каждый выбор. А дома было... невыносимо. Ссоры, крики. Я не жил, я существовал. Сынмин слушал, не перебивая. Он слегка повернулся к нему, но не навязывался своим вниманием — просто был рядом. — И в какой-то момент… я больше не выдержал. День рождения. Четырнадцать лет. Я оставил записку, что ухожу «в гости», а сам… подделал документы. Удалось. Не сразу, но получилось. Потом — города, переезды, странные люди. Иногда хорошие, иногда — нет. Но главное — я больше не был в той клетке. — Тебя искали? — мягко спросил Сынмин. — Да. Объявили в розыск. Я пару лет избегал всего. Даже в магазин выходил по ночам. Сейчас — всё чуть легче, я научился быть «невидимым». Даже документы официальные. Другие. Я — это не я, на бумагах. Но... внутри — всё тот же. Сынмин молчал. Потом тихо сказал: — Я не знаю, каково это — убегать так. Но знаю, каково это — хотеть исчезнуть. И если сейчас ты здесь, и если мы сидим и делим обязанности по дому, значит… ты выжил. И заслужил покой. Чонин чуть усмехнулся, но глаза его были серьёзными. — Я только начинаю понимать, что могу доверять. Что люди не всегда причиняют боль. С тобой, с ребятами… как будто впервые за долгое время хочется не убегать. Сынмин поднялся, потянулся и сказал: — Тогда не убегай. Просто… живи. Тут, с нами. С Пушистым. С чаем и уборкой. Никто тебя не тронет. — И ты? — Особенно я, — тихо ответил Сынмин. — Я рядом. Пока ты хочешь, чтобы я был. Они не говорили больше до самой ночи. Просто сидели, пили чай, а Пушистый устраивался на подлокотнике дивана и наблюдал за ними, как будто знал: в этой квартире теперь действительно будет чуть тише, чуть спокойнее. Чуть лучше. Они всё ещё спали в одной кровати — не потому что так вышло, а потому что так было правильно. Уютно. Спокойно. Без слов, без оговорок. Сынмину было по-настоящему спокойно рядом с Чонином — его дыхание, его присутствие, даже его молчание будто сглаживали все шероховатости дня. А Чонину, в свою очередь, казалось, что впервые за долгое время ему не нужно было быть начеку, не нужно держать оборону. Здесь — рядом с Сынмином — не требовалось ничего доказывать. Окно, как всегда, было открыто. Вернее, без штор — они никогда их и не вешали. Не было ни желания, ни нужды. Улица за стеклом жила своей тёмной жизнью: редкие машины, дальний лай собак, лёгкое шуршание листвы на ветру. Темнота не пугала их — напротив, она будто защищала. На диване напротив сладко мурлыкал Пушистый, свернувшись клубком. Его мерный звук заполнял комнату мягкой тишиной, как фоновая музыка в спокойной сцене фильма. Сынмин не спал. Лежал, глядя в потолок, с руками под головой и чуть нахмуренным лбом. Мысли клубились, не давая провалиться в сон. — Почему ты не спишь? — раздался вдруг тихий голос рядом. Сынмин чуть вздрогнул, не ожидая, что Чонин тоже не спит. — Как ты понял? — переспросил он шёпотом. — У тебя сердце сильно стучит, — спокойно ответил блондин. — И ты не храпишь. Сынмин повернулся к нему, прищурившись. — Я храплю по ночам? Чонин хмыкнул и отодвинулся чуть назад, будто в оборону. — Иногда. Совсем чуть-чуть. Миленько. — Ты врёшь. Не храплю я. — Сынмин наигранно возмутился, ткнув его пальцем в бок. — Ну хорошо-хорошо, — смеясь, сдался Чонин, — просто ты дышишь… громче. И когда не дышишь громко — я понимаю, что не спишь. Они оба затихли, лежа лицом друг к другу, в полутьме. Свет от уличного фонаря ложился на черты лиц, очерчивая их мягко и небрежно, как мазки кисти. — Просто думал, — выдохнул Сынмин спустя паузу. — Иногда ночью всё кажется громче. Особенно то, о чём молчишь днём. — Говори, если хочешь. Или молчи, если так проще. Я рядом. Сынмин не ответил сразу. Он просто вытянул руку и чуть коснулся Чонина — ладони, запястья. Словно проверяя: здесь ли он. И в этой тишине было столько честности, сколько ни одна фраза не смогла бы вместить. Они всё же заснули — не сразу, не резко, а будто провалившись в тёплую воду сна, медленно и бесшумно. Комната наполнилась ровным дыханием, уличный свет слегка дрожал на стенах, ветер за окном шумел листвой, а Пушистый, устроившись на диване, изредка вздрагивал во сне. Чонин спал спокойно, с чуть приоткрытым ртом, обняв подушку так, словно держал что-то ценное. Он не ворочался и не просыпался, будто ночь защищала его. А вот Сынмину повезло меньше. Кошмар пришёл быстро — как будто поджидал за углом. Он был смазанным, резким, как вспышки: чьи-то крики, давящее чувство беспомощности, чужие голоса, от которых хотелось спрятаться под кожу. Чьи-то руки, удерживающие, не дающие выбраться. И пустота, слишком знакомая. Сынмин резко проснулся, сдавленно вдохнув. Всё тело покрылось потом, волосы прилипли ко лбу. Он сел, сжав кулаки в простынях, и несколько долгих секунд просто пытался вспомнить, где он. Здесь не было темноты снов — лишь тусклый свет фонаря, мурчание Пушистого вдалеке и спина Чонина рядом. Он провёл рукой по лицу, будто пытаясь стереть остатки сна. Но он не уходил. Остался в груди, давлением под рёбрами. Он посмотрел на Чонина — тот спал, ни разу не пошевелился. Было что-то невыносимо мирное в его сне. И, быть может, именно это подтолкнуло Сынмина сделать то, чего он бы не решился днём. Он медленно лег обратно и осторожно подвинулся ближе. Настолько близко, что мог слышать тепло чужого дыхания. Подсунулся ближе, скользнув рукой под тонкую ткань футболки и обняв Чонина за талию, прижимаясь лбом к его спине. Это движение было осторожным, почти неслышным. Словно просьба: "пусть мне станет легче". Чонин не проснулся. Он только чуть вздохнул во сне, словно принял этот контакт, и не оттолкнул. И тогда, в этой почти детской тишине, Сынмин снова закрыл глаза. Он всё ещё чувствовал остатки сна, сердце колотилось слишком быстро, но в этом молчаливом прикосновении, в ощущении тепла под ладонью, стало немного тише. Немного легче.